Прядущая. И оживут слова
- -
- 100%
- +
– Где я? – произнести это вслух почти не получилось, но он понял.
– Позади все, – сказал он и вдруг улыбнулся обветренными губами.
«А вот это еще вопрос!» – подумалось мне. Но испугаться всерьез не получилось. Наверное, для моего мозга все случившееся оказалось непосильным испытанием, и он пока решил просто принимать все как есть.
– Где моя одежда? – снова проскрипела я.
Горло драло нещадно, но по сравнению с общим положением вещей это, пожалуй, было мелочью.
– Сушится, – он снова улыбнулся, а потом добавил: – Ох и напугала ты нас, голубка! – и посмотрел при этом так, будто… Будто он меня знал!
– Я… Кто вы?
– Я Улеб. Не признала? – ответил он так, словно это все объясняло.
Улеб. Такое имя встречалось только в книгах про Древнюю Русь. Неужели правда ролевики? Но тогда тем более откуда я могу его знать? Это какой-то розыгрыш? И все же что-то удерживало меня от того, чтобы потребовать прямого ответа, поэтому я просто осторожно произнесла:
– Хорошо… Улеб. Я… нет, не признала.
После этих слов мужчина слегка нахмурился и отложил в сторону снасти.
– Ты потерпи, – зачем-то сказал он. – Скоро воевода придет.
Воевода? Я сцепила руки в замок под невыносимо пахнущей шубой и попыталась не трястись.
– К-куда мы плывем?
– К берегу.
– Господи! Я понимаю, что не в открытое море. К какому берегу? – шок наконец начал отступать, и меня все-таки затрясло. Прижав ладони к лицу, я попыталась не зарыдать в голос.
– К нашему, девонька. Да ты не тревожься так. Ишь, дрожишь, как птица. На вот, выпей.
Моей руки коснулось что-то прохладное. Я осторожно села и посмотрела на протянутую кружку. Она была деревянной, с коваными обручами. Несколько секунд я как завороженная разглядывала кружку, понимая, что видела что-то подобное лишь в музеях или на картинках.
– Я не могу. Меня вырвет, – наконец ответила я.
– Не вырвет, девонька. Пей.
В кружке оказалось что-то похожее на квас, только с запахом трав. Жидкость была теплой и вопреки ожиданиям неплохой на вкус. Но самое удивительное – желудок почти сразу успокоился.
– Мне нужно одеться, – твердо сказала я, возвращая кружку, и, спохватившись, добавила: – Спасибо.
Человек усмехнулся в бороду. Совсем по-отечески.
– Да разве на тебя тут одежду найдешь? Разве что Олегову? Так он… сам, – Улеб сделал странный жест куда-то за борт, а потом встал с ловкостью, которая мне была, пожалуй, недоступна, особенно на качающейся палубе, и отвернулся, чтобы уйти.
– Куда вы? – пролепетала я, вдруг представив, что останусь одна среди… среди… незнакомых людей.
О да! А этот товарищ, назвавшийся странным именем, мне, конечно, знаком. И у него, конечно, самые добрые намерения. Я сглотнула, вновь почувствовав тошноту.
– Вернусь, девонька. Отдыхай пока.
Он скрылся за куском плотной ткани, свисавшим с палубы (или как она правильно называлась?), я же глубоко вздохнула, поморщившись от запаха псины, и начала осторожно оглядываться по сторонам. Я лежала на широкой деревянной скамье у борта. Утренний ветер трепал грязную ткань, которой была отгорожена эта часть лодьи. Скудный свет кованого фонаря выхватывал корабельные снасти и деревянные части судна. Почему мне на ум пришло слово «лодья», когда я увидела надвигавшегося на меня монстра, я не знала. Возможно, оно называлось как-то иначе.
Все здесь было именно старое, а не стилизованное под старину. На деревянном дне я не заметила стыков, будто судно было выдолблено из цельного ствола, и я даже не могла себе представить размер дерева, использованного для его изготовления. Борт, к которому крепилась скамья, был дощатым и пах смолой. Доски здесь соединялись металлическими скобами, покрытыми ржавчиной. Я не могла этого объяснить, но казалось, что судно насквозь пропахло морем и ветром. А еще оно словно дышало. Как любая вещь с долгой историей. Сколько бы денег ни вложили в него современные любители старины, вряд ли они добились бы подобного результата. Да и Улеб не походил на дядечку из соседнего двора. Весь его облик был каким-то нездешним: несвежая повязка на лбу, кудрявая борода, мозолистые ладони…
Несмотря на головную боль, я села, прислонившись к борту, и за неимением ничего лучшего натянула на себя вонючую шкуру. Что происходит?
Я принялась прислушиваться к разговору мужчин, силясь понять хоть слово. Говорили тихо. Голоса были низкими и незнакомыми. Внезапно речь стала быстрой, взволнованной, и послышались тяжелые шаги. Кто-то бежал в мою сторону. Я сжалась на жесткой скамье.
Тяжелая ткань отодвинулась, и в пятно света шагнул Улеб, а за ним показался человек, первое впечатление от которого я могла бы описать одним словом: витязь. Он был высоким и могучим. Если бы здесь был потолок, так бы и напрашивалось «подпирает потолок». Услышав от Улеба «воевода», я ожидала увидеть человека как минимум средних лет, но мужчина был неожиданно молод. Широкие плечи под свободной рубашкой, кожаный ремень с ножнами, из которых… торчала рукоять ножа. Почему-то мой взгляд зацепился за эту костяную рукоять и никак не мог оторваться. В мозгу набатом стучала мысль: это же настоящий нож и его обладатель наверняка умеет им пользоваться. Я сглотнула и, заглянув в лицо мужчине, постаралась рассмотреть его черты при довольно скудном освещении. Темноволосый. Кажется, темноглазый – с такого расстояния понять сложно. Пожалуй, я бы даже назвала его красивым, если бы в тот момент мне не было так страшно. Волосы длиной как у Улеба – чуть касаются плеч. На лбу тоже повязка – то ли ранен, то ли чтобы волосы не мешали. Правильные черты лица, волевой подбородок. Несмотря на молодость, в нем угадывалась властность. Впрочем, чего еще ожидать от воеводы…
Мужчина несколько мгновений пристально меня разглядывал, а потом бросился ко мне и вмиг очутился на коленях рядом со скамьей. Могучие руки оказались неожиданно бережными: подхватили меня под спину, прижали к широкой груди. Его влажные волосы касались моего лба, а он все раскачивал меня и повторял как заведенный:
– Всемилка… Всемилушка…
Имя отозвалось тупой болью в затылке. Я откуда-то его знала, только в тот момент не могла понять откуда.
На миг мне показалось единственно верным решением оттолкнуть этого человека и сказать, что я Надежда, Надюша, как называла мама. И вообще, это все – сон. Но сильные руки продолжали гладить меня по волосам, больно цепляясь за них мозолями, и я не смогла выдавить из себя ни звука.
Наконец он отстранился и посмотрел мне в глаза. В его взгляде было столько боли, что я невольно отшатнулась.
– Все позади теперь. Все прошло. Отдыхай.
Я заторможенно кивнула и позволила уложить себя на скамью и закутать в шубу. Мне нечего было сказать. Я вдруг с пугающей очевидностью поняла, что это все настоящее. Не бутафория, созданная по капризу богатых людей, а настоящий корабль. И Улеб, поправивший на мне отсыревший мех и повторивший в сотый раз «все позади, отдыхай», тоже настоящий. Как и мужчина, во взгляде которого облегчение мешалось с болью. Самым естественным в тот момент мне показалось выплакаться, чтобы вместе со слезами ушли стресс и страх. Но я не могла. У меня просто не осталось сил. Я вдруг почувствовала, что погружаюсь в какую-то вязкую муть. Меня бил озноб, и в этом мутном мареве на грани яви и обморока кто-то настойчиво повторял одно и то же имя: «Всемила…» – хрипло, сорванно, неверяще.
Я хотела попросить его замолчать, но вместо этого потеряла сознание.
Глава 4
Последовавшие за этим дни я помнила смутно. В редкие минуты просветления я чувствовала мерное покачивание судна и странный, непривычный запах корабля. Свистел ветер, скрипели канаты, порой кричали чайки, неподалеку звучали незнакомые голоса. Я не могла с уверенностью сказать, реальность ли это, – настолько бредовой казалась вся ситуация. Рядом со мной постоянно кто-то находился. Иногда это был человек, назвавшийся Улебом. Он негромко говорил что-то сорванным, простуженным голосом, что-то уютное и успокаивающее, или пел старинные песни, слов которых я не могла разобрать. Чаще же на палубе рядом со скамьей, служившей мне постелью, сидел тот самый мужчина, которого Улеб назвал воеводой. Он то и дело давал мне горькое питье, гладил по волосам и почти ничего не говорил. Но рядом с ним мне почему-то было очень спокойно. Иногда даже казалось, что это вовсе не кошмар, что все так и должно быть. С этой мыслью я вновь впадала в беспамятство.
Приходя в себя, я каждый раз чувствовала, что меня бьет озноб, к которому прилагалась жуткая боль в горле. Во рту ощущался привкус трав, а губы болели. Видимо, когда я была без сознания, травы вливали в меня силой. В одно из пробуждений я услышала слово «лихорадка». Это слово было каким-то старомодным, и я – дитя двадцать первого века – в те минуты еще не осознавала всей опасности ситуации. Здесь не было антибиотиков, здесь не было врачей. Здесь не было ни-че-го.
Окончательно я пришла в себя уже на берегу, в небольшой комнате, пахнувшей деревом и травами. Сквозь приоткрытые ставни пробивался солнечный свет. Мне показалось, что вдалеке слышится плеск волн. Поворачивать голову было больно, но я все же осмотрелась вокруг. Стена, возле которой стояла кровать, оказалась боком глиняной печи. Рядом с кроватью располагался большой деревянный сундук, а вдоль противоположной стены под окном – длинная скамья, на которой была сложена одежда. Дальше я увидела дверь, ведущую, как я предположила, в соседнюю комнату. Под потолком, то там, то тут, висели связки каких-то трав. Я лежала на мягкой постели, укрытая теплым одеялом по самый подбородок. Лоб приятно холодило что-то мокрое, а от компресса на груди пахло медом. Нестерпимо хотелось пить. Тело не слушалось, будто чужое.
Я сглотнула и закашлялась. Кашель был сухим, а мышцы отозвались тупой болью.
Не успела я отдышаться, как дверь бесшумно отворилась, и в комнату вошла странно одетая пожилая женщина. Ее волосы были убраны под платок, завязанный каким-то необычным способом, так, что концы переплетались надо лбом. На ней было длинное простое платье светло-серого цвета и темный фартук с влажными пятнами. Наверное, мой кашель отвлек ее от домашних дел.
– Проснулась? – Ее улыбка светилась искренней радостью. – Хвала Матери-земле! Девочка моя! Мы уж и не чаяли.
Женщина неловко всплеснула руками и от этого жеста стала казаться гораздо моложе. Она несколько секунд просто стояла посреди комнаты, словно не могла решить, что ей делать дальше.
– Я сейчас, – наконец произнесла она и быстро вышла.
Я не мигая смотрела на опустевший дверной проем и старалась успокоиться. Это все ненастоящее. Это не может быть правдой. Если повторить эти слова несколько раз, может, комната исчезнет?
Женщина вернулась быстро, держа в руках большую глиняную кружку, из которой шел пар и привычно пахло травами. Я чувствовала себя слишком разбитой, чтобы спорить или что-то выяснять прямо сейчас, к тому же после травяных отваров мне становилось чуть лучше. Это, пожалуй, было тем немногим, что отчетливо запомнилось мне из периода беспамятства, кроме присутствия воеводы: плеск волн, запах трав, прогоняющий дурман хоть на время, и молчаливое присутствие незнакомого мужчины…
Я попыталась сесть, и женщина, поставив кружку на сундук, пришла мне на помощь. Благодарно улыбнувшись, я устроилась на подушках поудобней. Такой слабости я не испытывала давно – каждое движение требовало неимоверных усилий. Приняв протянутую кружку, я глотнула теплой жидкости. Горьковатый вкус уже казался привычным. Сделав два больших глотка и почувствовав, как согревается все внутри, я снова улыбнулась и увидела ответную улыбку – искреннюю, как если бы эта женщина улыбалась близкому человеку, из-за болезни которого не спала ночами и сходила с ума от переживаний. Я посмотрела на кружку, которую все еще держала в руках, и пробормотала слова благодарности. Мне было немного неловко за причиненные неудобства. Свалилась вот так на голову чужим людям, доставила беспокойство.
Получив в ответ еще одну улыбку, я задала вопрос, показавшийся мне вполне естественным:
– Где я?
Глаза женщины, некогда, наверное, синие, а теперь светло-голубые, словно выцветшие, на миг расширились, а потом она быстро обняла меня, прижав мою голову к груди. Я не успела удивиться этому жесту, как над головой раздался шепот:
– Голубка ты моя бедная, сколько же тебе выпало. Радим сам не свой. Посерел за это время. Ну, ничего… ничего. Наладится все. Слышишь? Как-нибудь наладится. Ты только не думай о том больше и не бойся ничего. Слышишь? Не вспоминай! Теперь ты дома.
Как бы ни была я ослаблена после болезни, мой мозг работал на удивление четко. Из всей речи я выделила два слова: «Радим» и «дома» – и мне захотелось рассмеяться. Я не видела причин, по которым не должна была этого делать. Да я и не смогла бы сдержаться. Звук, похожий на всхлип, вырвался из моей груди. Через секунду я уже хохотала, размазывая слезы по лицу, а женщина то прижимала мою голову к себе, то, наоборот, отстраняла, чтобы поцеловать в висок или в лоб. А я все смеялась и смеялась и никак не могла остановиться. Потому что здраво принять эту ситуацию было невозможно.
– «Дома» – это где? – задыхаясь, выдавила я, уже зная ответ.
– В Свири, доченька, – полушепотом прозвучал голос матери Радимира.
Когда Радимиру было шесть весен, его отец, воевода Всеслав, привел в дом меньшицу – младшую жену. Добронеге невзлюбить бы девчонку, извести со свету, да, видно, имя, данное матерью, впору пришлось, потому и не могла она думать худо о Найдёне. Ишь, имя-то. Девочка была сиротой, и подобрал ее воевода Всеслав, проезжая Ждань. Страшный огонь в тот год по Ждани прошелся да не пощадил ни старых, ни малых. Сказывали, первый дом от кварской стрелы занялся. Видно, так и было, потому что засухи в то лето не было, а свои нипочем бы так не сделали. Дворы в Ждани стояли кучно, и как бы ни был сосед нелюб тебе, коль его дом загорится, так твой двор после будет. Потому-то редкие пожары всем людом тушили. Да тот – самый страшный – ночью начался. Пока спохватились, тушить почти нечего было. Кто-то так и не проснулся, кого-то крик скота разбудил, а все одно – спастись тогда мало кому удалось.
Всеслав отправился в Ждань с обозом – зерно да мед князь выжившим послал. С тяжелым сердцем назад ехал. Все на свой дом примерял. А как бы Радимка с Добронегой вот так: голодные да без крыши над головой в зиму?
Его отряд заметно возрос числом: люди оставляли выжженный город. То тут, то там вместо привычных лиц виделись настороженные, чужие, еще до конца не верящие, что на них милость богов пала и оборонила от голодной зимы. Из воинов Всеслава кто рядом с конем шел, кто в седлах с детьми сидел. За плечом всхрапнул конь Улеба. Всеслав обернулся и не смог сдержать улыбку: перед верным другом, вцепившись в гриву коня, сидел мальчонка лет пяти. Улеб, заметив взгляд Всеслава, усмехнулся в бороду:
– Любава все сына хотела, да Мать-Рожаница одних девок ей посылает. А мне вот Перун парня подарил, – Улеб потрепал мальчонку по вихрастой голове.
Всеслав снова улыбнулся. Был он немногословен, и к тому давно привыкли.
В двух верстах от излучины реки отряд нагнал тонкую фигурку. Девушка посторонилась, пропуская воинов.
– Это же Найдёна, – крикнул кто-то в толпе.
Всеслав пригляделся. Девушка была чумаза и боса. Легонькое платьишко вряд ли спасало от не по-летнему прохладного ветра. Покрасневшие руки сжимали узловатый посох, к которому был привязан маленький узелок, – вот и все пожитки. У некоторых погорельцев и то добра больше осталось.
– Куда идешь, красавица? – крикнул один из воинов Всеслава.
Девушка в ответ лишь улыбнулась и махнула рукой вперед.
– Немая она, – пояснил кто-то из жданцев, – сирота. У повитухи нашей жила. Да та два месяца как преставилась. А она теперь так… сама по себе.
– Не дело, – коротко сказал Всеслав.
– Она хорошая, – робко подхватил другой голос. – Не говорит только.
– Да что там не говорит? – сварливо отозвался третий. – Слабая она. Ни работать не может, ничего. Кто такую в дом возьмет?
– Тебя же взяли, а ты от работы, как от крапивы, бегаешь, – ответил первый голос.
Начался спор. Странный люд, однако. Стоило чуть ожить, увериться, что впереди не голодная зима, а теплые дома соседней Свири, как тут же сердца зачерствели. Ровно не люди, а звери лютые.
Всеслав не стал вмешиваться в спор. Мать-земля им судья. Молча спрыгнул с коня и шагнул к девушке. Та чуть отступила, но смотрела открыто, без испуга.
– Поехали, – мозолистая рука на миг повисла в воздухе, и тут же ее доверчиво тронула девичья ручка.
Добронега не сказала ни слова в укор. Сама провела по дому. Сама натопила баню. И как к кровинушке привязалась к молчаливой и улыбчивой Найдёне. И горевала, как по кровной сестрице, когда спустя две зимы увяла та, как цветок полевой, оставив после себя маленькую дочку – Всемилушку.
Глава 5
Следующие несколько дней были похожи один на другой. Организм поправлялся медленно. Все время хотелось спать, и не последнюю роль в этом играли отвары, вливаемые в меня Добронегой. Мне казалось, что я на всю оставшуюся жизнь пропитаюсь этим горьковатым запахом. Но все же молодое тело хотело жить, несмотря на ужас, с которым никак не мог смириться разум.
Что-то случилось в мире, если он вот так просто встал с ног на голову. Рациональная часть меня понимала, что все это – дурной сон, который вот-вот должен закончиться, но интуитивно я чувствовала, что все вокруг настоящее.
Мать Радимира приняла мою истерику как должное, сказав, что слезы после пережитого – это хорошо, они очистят, а мне самой непременно нужно все забыть, как страшный сон. «Ты теперь в безопасности, доченька!» – она повторяла это раз за разом, сводя меня с ума. Я из последних сил боролась с желанием заткнуть уши, чтобы не слышать ее негромкого голоса. Почему-то оттого, что голос звучал совсем рядом и был таким… настоящим, полным заботы, все произошедшее казалось чудовищным. Ее голос словно утверждал эту реальность как единственно возможную, и я уже не могла с уверенностью сказать, что не сошла с ума.
Когда я бодрствовала, Добронега находилась при мне неотлучно, не давая мне ни на минуту остаться наедине со своими мыслями. Она будто невзначай напомнила свое имя, решив, что от потрясения я немножко не в себе. Но самым чудовищным было то, что этого и не требовалось, – я и так ее знала. Хотя «знала» – немного не то слово. Это были очень странные ощущения. Я попыталась вспомнить все, что мне было известно. До того момента мне казалось, что я помню свой текст наизусть, ведь я его писала: каждую строчку, каждую буковку… На деле же всплывали какие-то отрывки, кусочки истории – как мозаика. Цельная картина никак не желала складываться. Возможно, я слишком многого хотела от своего измученного мозга, ведь, для того чтобы составить общую картину, мне нужны были время, силы и хоть какое-то уединение, а ничего из этого у меня не было.
Едва Добронега родилась, как была сосватана за старшего брата Всеслава. Суженого довелось увидеть один-единственный раз – за полгода до назначенного на осень свадебного обряда. Улыбчивый Всеволод ей страсть как понравился, и она не знала, как и благодарить Мать-землю за такой родительский выбор. Дни стали светлее, а мир – больше. И каждый восход солнца приближал к назначенному дню. Было ей грустно от близкого расставания с родительским домом, но и ужасно интересно. Немножко страшно. Но это ведь всегда так. Главное – что он будет рядом: высокий, красивый, страсть какой взрослый и сильный, – всем подружкам на зависть. Порой казалось, что это все – сладкий сон, и было страшно проснуться. А ну как ничего этого нет? Да, видно, и вправду была она в те дни как в дреме, раз позабыла, что неспокойно вокруг и враг к родной земле уже который год подбирается. А ей всё мечтания глупые, сны. А сон – он и есть сон. Не хочешь, а все одно пройдет.
За три седмицы до свадебного пира Всеволод погиб в бою – и будто солнце зашло. Добронеге казалось, что жизнь непременно должна закончиться и ничего радостного в ней больше не будет. Было ей в ту пору пятнадцать зим.
А спустя еще полгода прибыли сваты, и вновь родичи Всеволода. Но на этот раз мать украдкой указала на высокого молчаливого юнца едва старше самой Добронеги. Юнец ей совсем не понравился, хоть и был как две капли воды похож на милого суженого. Только что эта схожесть, коль нет той улыбки, от которой сердце замирает, нет тех речей – уверенных, взрослых? Младший брат только и делал, что смотрел в пол да коротко отвечал на вопросы родичей. На то он и младший…
Но родители решили по-своему: по осени сваты прибыли вновь – и простилась Добронега с материнским домом, оплакала вместе с подружками свою прежнюю жизнь, как испокон веков делалось, и с тяжелым сердцем покинула родной город. Что-то теперь будет? Ни радостного ожидания, ни улыбки родной в конце пути, только страшно да пусто. После шести дней в тряской повозке она увидела высокие бревенчатые стены, выросшие у векового леса.
– Вот теперь твой дом, – сказал тогда старый дядька ее будущего мужа.
А когда из отворенных ворот вышли сам воевода – отец Всеслава – да его родичи, Добронега вдруг расплакалась, хоть и не должно было. Слезы оставались в материнском доме, а в новый дом входить надобно было с радостью. Но так непохож был этот огромный город за высокими стенами на ее родной, с детства знакомый, что аж сердце защемило. И не было Всеволода, чтобы скрасить улыбкой эту новую жизнь.
Потом Добронега не раз вспоминала тот день – день, принесший ей счастье быть женой, матерью… быть любимой. Потому что очень скоро дороже Всеслава не стало для нее человека на земле, разве что родители, так те далеко остались, а он – здесь, рядом. Добронега вошла хозяйкой в просторный, недавно выстроенный дом. Она так ни разу и не спросила, для кого его строили: для Всеволода или же для его младшего брата. Перун распорядился так, что она вошла сюда женой Всеслава. И ни на миг о том не пожалела. Потому что младший – он ведь не значит худший, просто другой. Говорил немного, да все по делу, улыбался иначе, но смотрел так, что Добронега себя одной-единственной на всем белом свете видела.
Одно худо было: совсем скоро пришлось Всеславу стать воеводой после отца. Да с той поры молодая жена проводила день за днем в уютном тереме одна. Только кто же виноват, что замужество ее совпало с бедой, пришедшей на родную землю? На такое не ропщут. Всеслав бывал дома нечасто и не подолгу: седмицу-две радовал, как солнышко, – и снова одна, пока не появился сынок Радим. И тогда солнышко в доме поселилось навсегда.
Я снова и снова прокручивала смутно знакомые строчки в голове, пытаясь хоть как-то сопоставить то, что я помнила, с этой сумасшедшей действительностью. Каким-то странным образом меня окружали… придуманные мной герои. Смешно, правда? Но чувство юмора никак не желало включаться в эту игру, а каждая попытка проанализировать ситуацию и найти логическое объяснение произошедшему заканчивалась головной болью и желанием умереть, не сходя с места. Прямо на этой кровати, пахнущей сухими травами. У меня даже появилась мысль, что, может быть, я… уже… Вот только я не слышала, чтобы после смерти человек попадал в выдуманный им мир.
У меня не было ни малейшей догадки о том, почему это случилось, и я понятия не имела, как такое вообще возможно, поэтому решила пока принять ситуацию без объяснений. Кому будет лучше, если я сойду с ума от страха? Я попыталась составить некое подобие плана: изучить это место, понять, как много я знаю об этих людях на самом деле и что из моих знаний совпадает с действительностью, а потом… И мой план прочно застопорился на слове «потом». Во всех книгах обязательно бывает «потом». Правильно? Однако в моем случае было одно маленькое «но»: в каждой книге это самое «потом» напрямую зависит от воли автора, а как раз автора у этой истории теперь не стало.
Если говорить о фактах, я знала общую биографию Добронеги, знала, как выглядит дом, в котором она живет, знала, как зовут большелапого свирепого пса во дворе, и я… ничего не знала, потому что передо мной были не одинаковые символы на экране монитора, а люди – разные… живые.