Прядущая. И оживут слова

Наконец настал день, когда приступы кашля почти прекратились, и Добронега перестала ворчать из-за моих попыток выбраться на улицу. Впрочем, привлекать меня к ведению домашнего хозяйства она все еще не спешила. С одной стороны, меня это радовало, потому что я сомневалась, что справлюсь тут хоть с чем-нибудь. С другой же, меня мучила совесть, потому что я не привыкла бездельничать. Добронега быстро подметила перемены в моем настроении и как-то вечером дала поручение: потолочь в ступке какой-то корень, а потом что-то размешать и разложить по горшочкам. Наслаждаясь запахом трав, успокоенная мерным постукиванием пестика и шумом летнего дождя за окном, я подумала, что, пожалуй, здесь было… хорошо. Гораздо лучше, чем могло бы быть.

Спустя какое-то время я поняла, что уже не путаюсь в именах и могу с ходу понять, о ком говорит Добронега. Я привыкла к визитам Радима и ловила себя на мысли, что жду их. Привыкла к его улыбкам и хрипловатому голосу. Я потихоньку приживалась здесь, в этом доме, но при этом прекрасно осознавала, что настанет день, когда мне придется выйти за ворота, а я понятия не имела, что ждет меня там.

В рассказах Добронеги, Радима, Улеба очень часто всплывало одно и то же имя. Я бы, может, и не обратила на него внимания, если бы оно каждый раз не звучало как-то второпях, словно скомканно. Будто предназначалось не для моих ушей. В такие моменты мне становилось не по себе. «Олег» – я снова и снова прокручивала это имя в голове. Вертела и так и этак. И странное дело: в моем мозгу не всплывало ни одной ассоциации. Это было настолько непривычно, что я начинала нервничать. Попытки вспомнить об этом человеке хоть что-нибудь заканчивались приступами головной боли. В такие минуты мне хотелось поскорее выйти отсюда, увидеть наконец эту местную легенду и хоть что-то о нем вспомнить. «Местной легендой» я окрестила его с издевкой, потому что, как бы быстро ни сворачивались эти разговоры, упоминался он всегда в контексте: «…только к Олегу Радим и прислушался…», «…только Олег и смог убедить…», «…если бы не Олег, не было бы нашего Радимушки…» Меня это задевало. Сложно было представить, что кто-то еще способен оказывать такое влияние на грозного воеводу – в этой роли я видела только Всемилу. А еще интриговало то, что хваленый побратим воеводы так ни разу и не навестил его чудом спасшуюся сестру. Не чужая же ему. Немного примирял с этим тот факт, что жена Радима тоже ни разу не зашла.

Все разрешилось в один из дней. Спускаясь по широким ступеням крыльца, я привычно чувствовала, что сказка ожила. Здесь были звуки и запахи, которых никогда не встретишь в большом городе. Да, пожалуй, и в деревне двадцать первого века тоже не встретишь. Большой двор, уголок которого был виден из покоев Всемилы, раскинулся, как картинка из книжки про Древнюю Русь. Деревянный забор, массивные скамьи вдоль стены дома, скрипучие ступени крыльца под ногами. Пахло деревом и скошенной травой. И еще чем-то очень непривычным. В первое мгновение при выходе на улицу у меня каждый раз начинала кружиться голова. Наверное, от нереально свежего воздуха.

Летнее солнце внезапно выскользнуло из-за тучи, заставив зажмуриться. Я остановилась, впитывая тепло кожей, чувствуя, как меня накрывает спокойствием. Открыв глаза, я огляделась. Во дворе рос раскидистый дуб, и я с привычным удивлением поняла, что знаю – если обойти его, то с противоположной стороны в нем окажется большое дупло. В этом дупле прятался маленький Радимир, а позже Всемила устраивала там тайник.

Двор был окружен высоким глухим забором, и я знала, что такие же заборы окружают все дома в Свири.

Соседей я не видела, но по звукам определила, что слева, если стоять спиной к дому, уже улица, а забор справа является общим с соседским двором. Там порой рычал пес, звенела колодезная цепь, смеялись дети. Вдоль этой части забора с нашей стороны в ряд выстроились баня, сеновал и какие-то хозяйственные постройки, в которые я пока не заглядывала. Самой последней, ближе всего к дому, в углу двора ютилась уборная. Позади дома находился небольшой палисадник, где росла пара каких-то плодовых деревьев, между которыми была натянута длинная бельевая веревка. Такие же веревки тянулись от обоих стволов к забору. Еще позади дома возвышался небольшой, поросший травой холм. С одной его стороны прямо в землю была утоплена массивная деревянная дверь с большим кольцом вместо ручки. Холм напоминал домики сказочных существ из скандинавских легенд. Я так и представляла, что где-то там, под нами, живут маленькие любопытные тролли или гномы. Как-то, оставшись одна, я не смогла сдержать любопытства и решилась открыть дверь. Не знаю, на какую богатырскую силу она была рассчитана, мне она покорилась лишь с пятой попытки, и то с трудом. За дверью оказались земляные ступени, уходившие в темноту. Пахло сыростью и квашеной капустой. Я справедливо решила, что это погреб, и, разумеется, одна туда не полезла. Следующие десять минут я пыталась закрыть так опрометчиво открытую дверь. Сперва меня удивило то, насколько она тяжелая, а потом я вспомнила, что Свирь – застава, и, вероятно, погреб предназначался для укрытия на случай появления в городе врага. Мне стало интересно, приходилось ли пользоваться этим укрытием хотя бы раз? Почему-то этот мир, несмотря ни на что, все еще казался мне немного ненастоящим.

Еще мне очень нравился колодец, который поскрипывал цепью напротив бани, недалеко от дуба. Он был глубоким и немного сказочным. Отчего-то в голову всегда лезло: видны ли из него днем звезды? И, возможно, когда-нибудь я набралась бы храбрости спросить об этом у Радимира: он, будучи ребенком, однажды туда свалился.

Кот потерся о мои ноги, и я поплотнее закуталась в шаль Всемилы… Скрипнула калитка, и сразу за этим звуком послышались звон собачьей цепи и повизгивание.

– Отстань, Серый. Измажешь, ну! Пошел!

Голос был мне незнаком. Но это и неудивительно. Здесь все голоса были мне незнакомы. Во двор вошла девушка. Она была высокой и статной. А еще очень красивой. Такой красотой, которую не встретишь в привычном мне мире. «Ее можно было бы назвать полной, но только не полнота это, а здоровье», – внезапно подумалось мне. Все в ней дышало здоровьем и силой.

– Ну, здравствуй, – голос оказался звучным. А еще в нем совсем не было приветливости.

Девушка прошла через двор и поставила корзинку на ступеньку крыльца:

– Что молчишь? И меня не узнала? Добронега сказывала: ты теперь можешь не узнать, – девушка попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой.

– Почему же? Узнала. Ты – Злата.

Мой тон против воли стал неприязненным. Я вдруг подумала, что эта Злата совсем не соответствует знакомому мне образу. Я ее знала милой и любящей, а эта девушка была надменной и злой. Во всяком случае, во взгляде серо-зеленых глаз не было и тени доброжелательности.

– Наделала ты делов, – с укором произнесла она.

– Ты к Добронеге? – перебила я. Мне совсем не хотелось ее выслушивать.

– Как же! Радим велел тебе пирогов напечь да передать, чтобы поправлялась быстрее.

И тут меня словно озарило: Злата ненавидела Всемилу. Ревновала? Возможно. Ведь Радимир души в сестре не чаял. Но как же быть теперь мне? Я вдруг осознала, что понятия не имею, как они общались друг с другом. Насколько скрытой была эта неприязнь?

– Радим чуть с ума не сошел, – в голосе Златы слышались злость и усталость. – Ночами проклятый лес прочесывал, в сечу рвался кваров рубить. Чуть голову не сложил. И все почему? Потому что тебе погулять вздумалось! Ну что? Нагулялась? Косу-то сразу срубили? Небось, в тот же день? И как теперь замуж пойдешь? Квары-то натешились да выбросили…

– Думай, что мелешь! – голос Добронеги эхом разнесся по двору. – Да о Радиме вспомни, его пожалей!

– Не нужно! – тихо проговорила я, на миг оглушенная словами Златы.

И хоть не было моей вины в том, что произошло, стало тошно и стыдно за глупую девчонку. А еще стало страшно, потому что я знала, что было на самом деле. И вдруг впервые меня посетила мысль: а правда ли то, что здесь нет моей вины? Я же это написала…

Всемила так и не поняла, что произошло. Еще мгновение назад она, смеясь, убегала от Ярослава, уворачивалась от жадных рук, забираясь все глубже в лес, но вот уже чья-то мозолистая ладонь зажала рот, а на шею накинули веревку.

– Попалась, голубка, – радостно проскрежетал над ухом незнакомый голос. – Давно бы так. Теперь-то уж все по-другому пойдет.

Всемила в ужасе застыла, не веря в происходящее. Руку больно заломили. Так больно, что на глаза сразу навернулись слезы. Ни разу в жизни никто не делал ей больно, ни случайно, ни, храни боги, намеренно. Да Радим любого бы голыми руками за сестру порвал. И порвет непременно. Вот только узнает, кто этакую шутку злую выдумал…

Она отчаянно завертела головой и попыталась сморгнуть слезы. Взгляд упал на Ярослава. Не одна. Так и знала, что не одна. Сейчас все закончится! Только Ярослав почему-то не пытался прийти на помощь и не улыбался больше. Да и вдруг оказалось, что он совсем не так красив в этой густой лесной тени, вдали от родных стен. Но страшно пока не было. Это все шутка. Ведь свои же люди. Не могут причинить они вред. Это же не квары бессердечные. Это – свои… Княжьи люди.

– Да на что ты ее потащишь? – вдруг прозвучал новый голос.

– Потешиться, – ответил первый с той же радостной злобой.

– Девок тебе мало, что ли? Что велено было?

– И то верно. Прости, красавица. Хотел тебе еще денечек отпустить. Да не судьба, уж не обессудь.

Первый взмах ножа – совсем не шуточного – обдал холодом шею.

– Держи косу – воеводе пошлешь.

Она проследила взглядом за тугой косой, в которой запутался ярко-желтый одуванчик. Ярослав перехватил косу и, будто плеть, начал наматывать себе на кулак. Вновь посмотрев на его лицо, Всемила поняла, что это все взаправду, и взгляд его черных глаз вдруг показался чужим и недобрым. И как она раньше это проглядела? Почему глаза обманули? Почему сердце не подсказало?

Ярослав смотрел зло, продолжая медленно наматывать косу на кулак. Всемила попыталась повернуть голову, почти ожидая увидеть просвет в деревьях и тот берег Стремны. Высокие стены родного города. Там Радим, там никто не обидит. Да куда там? Далеко в лес забежала, заигравшись, доверившись. Вот тогда ей наконец стало страшно. По спине пополз озноб, и грудь сдавило точно обручем. Но закричать она так и не успела.

Короткий взмах все того же ножа – и свет померк для нее навсегда.

Слова Златы не шли из головы, и я вышагивала по двору, не в силах успокоиться. Обида заставляла щеки гореть. Ведь ни слова правды не было! И все же жгучий стыд не давал оставаться на месте, заставляя ходить и ходить как заведенная. Хуже всего было то, что Злата была отчасти права. Всемила сама шла навстречу беде. И в том, что случилось, виновата лишь ее легкомысленность. Но подспудно не давало покоя то, что все вышло бы по-другому, напиши я иначе…

Я вздохнула и попыталась успокоиться. Злата и Добронега едва не поругались. Злата извинилась, конечно, но от этого я чувствовала себя только хуже. Потому что было ясно, что извинялась она исключительно ради Добронеги, с которой у нее сложились добрые отношения. Ко Всемиле же Злата очевидно не испытывала никаких теплых чувств. Возможно, она и была права в своих суждениях, только мне теперь от этого не легче. Я не знала, как себя вести, а еще до ужаса боялась, что теперь из-за меня может начаться разлад. Добронега велела Злате «пожалеть Радима». Эта фраза вертелась в голове и не давала покоя. Почему пожалеть? Из-за того, что взбалмошная сестра непременно побежит жаловаться и ему придется ее успокаивать? Или же есть другая причина?

Мысли путались и наскакивали друг на друга. Я металась по двору, как зверь в клетке, словно наверстывала долгие дни лежания в постели. Над головой шелестели листья дуба, у ворот на кого-то непрерывно рычал пес, а я все думала о том, что никто из них не знает правды, и я понятия не имела, как об этом сказать. Ведь никто никогда не поверит. А еще я не могла перестать думать о том, что должен был почувствовать Радимир, получив срезанную косу сестры. Думала о нем в первый раз не как о персонаже, а как о человеке. О живом человеке! Все, как один, утверждали, что он «чуть умом не тронулся». Он искал! Каждый день искал! Пару дней назад я пыталась выяснить у Добронеги, когда это все произошло. Учитывая то, что все старались уберечь Всемилу от плохих воспоминаний, задача оказалась непростой, но в итоге я поняла, что прошло около двух месяцев беспросветного горя и безнадежных поисков. Я сжала виски. Перед глазами стояло лицо Радимира, каким я увидела его там, на корабле. На нем отражалось недоверие и сумасшедшее счастье. А еще я помнила, какими бережными были его руки, как дрожали.

Сама не понимая, что делаю, я бросилась к калитке на заднем дворе. Мне нужно было увидеть Радимира, чтобы убедиться, что с ним все в порядке, что он оправился от всего этого, что Злата не рассказала ему о произошедшем сегодня, потому что мне внезапно захотелось уберечь брата непутевой Всемилы от всех невзгод.

Когда-то давно, когда идея романа только пришла мне в голову, я начертила схему Свири. Тогда это казалось мне забавным. И сейчас я почти не удивлялась, узнавая нужные повороты. Они странным образом совпадали со старыми обозначениями, набросанными на простом листке в клетку. Но сейчас мне было не до изучения окрестностей. У меня была четкая цель.

Я спешила по многолюдным улицам, едва успевая оглядываться по сторонам, и не сразу заметила, что при моем приближении разговоры смолкали. То тут, то там люди останавливались и провожали меня взглядами. Обратив на это внимание, я даже сбавила шаг. Я бы и вовсе остановилась, но мне вдруг стало страшно, что, остановившись, я непременно собьюсь с пути и уже не смогу отыскать дорогу к дружинной избе. А спрашивать здесь кого-то я бы поостереглась. Ведь для этих людей я – Всемила, Свирь – мой родной город, и я должна знать здесь каждый закоулок. Оказалось, что во взглядах горожан не было дружелюбия и симпатии. Свирцы смотрели на меня кто с осуждением, кто с откровенной насмешкой. Их взгляды то и дело скользили по моим волосам. Я запоздало подумала, что мне следовало чем-то покрыть голову, чтобы моя стрижка так явно не бросалась в глаза – вокруг меня не было ни одной коротковолосой девушки. А потом поняла, что все равно ничего бы не вышло. Головные уборы, укрывающие голову целиком (в голове всплыло старинное слово «кика»), носили только замужние женщины, а накидывать на голову платок в погожий летний день было бы по меньшей мере странно. Да и что можно скрыть в городе, где все друг друга знают с самого рождения? Небось, вся Свирь уже толкует о срезанных волосах сестры воеводы.

Я попыталась унять колотящееся сердце. Ну и пусть смотрят, если им хочется. Пусть думают что хотят. Мне плевать, в конце концов. Я сбавила шаг. Не к лицу сестре воеводы носиться как ненормальной. Ну, это я так думала. Вообще-то, я понятия не имела, существуют ли какие-то правила на этот счет. Одно дело – обрисовывать историю в общих чертах, а совсем другое – чувствовать, как твою спину жгут десятки взглядов, и хорошо, если хотя бы пара из них дружелюбные.

Дружинная изба показалась из-за очередного поворота совершенно неожиданно. Причем как раз тогда, когда я уже решила наплевать на принципы и вернуться назад. Двор окружал глухой забор, а у ворот стояла охрана – молоденький воин, который разве что не ковырял в носу от безделья. Если и на внешних стенах такие же сторожа, неудивительно, что Всемилу убили прямо под их носом. Увидев меня, он выпрямился, окинул с ног до головы изучающим взглядом и вдруг ухмыльнулся. В голове тут же непрошеной гостьей мелькнула мысль: как я выгляжу в их глазах? Вспомнились слова, брошенные вслед какой-то старушкой: «Болталась невесть где».

– Куда путь держим, красавица? – лениво протянул дружинник.

Сноски