Маринетт Мортем и Призрак смеха. Алхимик Аркадий

Глава 1. Тридцать лет глади

Я сижу на кухне. За окном — 2026 год. За окном — март. За окном — серое небо, которое не знает, хочет ли оно дождь или снег. За окном — жизнь, которая идёт своим чередом, не спрашивая моего разрешения.

На столе — чашка остывшего чая. На столе — ноутбук. На ноутбуке — открытая страница. На странице — он.

Я делаю это уже тридцать лет. Открываю. Читаю. Смеюсь. Закрываю. Живу дальше. И это называется «дружба». По крайней мере, я так это называла.

Сегодня он написал: «Сера в тигле не терпит суеты. Если вы торопитесь — вы получаете не философский камень, а вонючую лепёшку. Проверено на трёх женах».

Я смеюсь.

Я смеюсь так, что чай расплёскивается на клавиатуру. Я смеюсь одна в пустой квартире, и этот смех звучит глупо, гулко, как мяч, который бросают в стену и он возвращается обратно, потому что некому его поймать.

Но мне не грустно. Мне смешно. Мне тридцать лет смешно. И это — единственное, что я знаю о нём наверняка.

Я впервые увидела его в 2000 году. Тогда у меня был компьютер с монитором, который весил как я сама. Тогда интернет был не тем, что сейчас. Тогда интернет был — магия. Тогда интернет был — другой мир. Тогда интернет был — надежда.

В 2000 году мне было 24 года. Я была худой, как ветка. Я носила чёрный свитер, который обожала еще с института. Я была замужем. Но я хотела, чтобы еще кто-то меня увидел. Я хотела, чтобы кто-то меня понял. Я хотела, чтобы кто-то сказал мне: «Ты существуешь». И желательно, приобрести свою свиту, которые бы мной восхищались.

Я зашла в чат IRC. Он назывался «#RusUnix», там были алхимики: сисадмины и программисты, гики — те кто знали, как настроить кде под фребеэсде (шутка с башорга того времени). Это было первое место в интернете, где никто не спрашивал «кто ты по знаку зодиака». Там просто угарали умные люди. А меня там считали то парнем, то майором ФСБ, потому что не верили, что в этом чате может быть девушка. Меня там обожали, я любила этот чат за юмор, шутки и обожание. Но я, будучи программистом и даже изучавшая Оракл и Фокспро (а так же писала и админила программы на Клиппере, и даже сопровождала прогу-динозавра на редком и древнем Ирисе), все равно ничего не понимала из того, что они там обсуждали по настройкам Юникса. Эти красноглазые юниксоиды говорили словами, которые пахли смыслом, и понимать этот смысл могли только они. Я привыкла и адаптировалась к такому формату, и так у меня там появились друзья Антон, Аркадий, Аспер и Серега — коллега с которым я работала вместе в таможне, и мы сидели с ним рядом на соседних столах, от него и я узнала про этот чат.

И там было много чего интересного, Марихаос даже сделал мне мой сайт с моими фотографиями, тогда это вообще было редкость. Там же в Мирке (mIRC) я познакомилась с Васей, в чате Оракла. Про Васю я писала в книге «Маринетт Мортем: Наследие магии и острие духа режиссера», где я назвала его Вася Пупкин, и он обиделся. А он был Пучков.

В общем, общение кипело.

И там вот в русюниксе был еще и Аркадий — он назвался Арканоид, а звали его Алекс. Я предполагаю, что он все-таки Алексей, хотя может и Александр. Я все время забывала и актуализировала у него инфу, как же его зовут, но скорее всего Алеша, которого я по личной инициативе и для юмора и простоты называла Аркадий, и Арк, Аркеной как его называли друзья в чате. Он вел свои бложики, где писал непонятные штуки, про свои админские штучки, которые были для меня чистой алхимией: «Сера — это душа. Ртуть — это разум. Соль — это тело. Соедини их неправильно — и ты получишь не золото, а яд. Соедини их правильно — и ты увидишь чудо. А теперь скажи: ты когда-нибудь пробовала варить сгущенку?»

Я не знала, что ответить. Я не варила сгущенку. Я варила макароны. Но почему-то его слова не отпускали. Они были странными. Они были для меня наполовину бессмысленными. Они были — его. В них был юмор, как ценность.

Я написала: «Я не варю сгущенку. Я варю гречку. Это считается?»

Он ответил: «Гречка — это земля. Ты уже на полпути. Добро пожаловать в алхимию».

Я засмеялась. Я перечитала его ответ пять раз. Потом десять. Потом я сохранила этот чат в текстовый файл. Я назвала файл «Аркадий. Первый раз». Он лежит у меня в папке «Старое» до сих пор. Я его никогда не удаляла. А вообще пусть платит за хранение этой информации, у меня мозг и память на компе не резиновые. Аркадий, где твои деньги? Почему они еще не мои?

Я тогда не знала, что эти шутки продлятся тридцать лет. Я тогда думала, что это просто смешной разговор. Я тогда думала, что это — начало дружбы.

Теперь, тридцать лет спустя, я сижу на кухне и перечитываю его новые посты. Он больше не называет себя Арканоидом. Он называет себя Аркадий Алхимик. Он сменил ник, но не сменил суть. Он всё так же пишет о сере, ртути, соли, тиглях, процессах и превращениях. Он всё так же смешно материт тех, кто делает не так. Он всё так же не отвечает на личные вопросы. Он всё так же — озеро.

А я всё так же — та, кто смотрит в это озеро.

Я уже не худенькая девчуля в чёрном свитере. Мне 49 лет. И у меня есть эта книга, которую я не могу написать, и дочь, которой я хочу дать всё что есть в пределах доступа моего внимания, включая забавного Арканоида.

Дочьзовут Маринетт. Маринетт Мортем. Она — режиссёр. Она — художница. Она — то, что я создала сама, без всякой алхимии. Она — мой философский камень.

Но иногда мне кажется, что я хочу, чтобы Аркадий и ей пригодился, ведь он же смешной и достаточно безобидный. Чтобы он сказал ей что-то смешное. Веселил ее временами. Обеспечивал (а что ж, у него, наверное, есть деньги, ну не зря же он где-то работает, раз такой умный). Такой ресурс не задействован. Не плохой же чувак! Чтобы, он стал частью нашей семьи — хотя бы в интернете. Хотя бы в моей голове.

Я знаю, что это странно. Я знаю, что это не нормально. Я знаю, что Маринетт уже и забыла, что я когда то говорила о нем. Точнее, когда я познакомилась с Ваней, по фамилии Смирнов, то я пошутила — сказала дочери, что это мой сын от Арканоида — Алеши Смирнова и он жил с ним, а в свои 18 появился. Дочь так настойчиво остановилась и стала всматриваться в мою мимику, и пыталась понять, шучу я или нет. Ну тут я рассмеялась, что это просто однофамильцы. Я знаю, что из-за таких шуточек она считает меня немного тю-тю. Ну а как бы я ей объяснила еще, кто такой Ваня.

Но она не знает одного: я не хочу, чтобы он был её другом. Я хочу, чтобы она увидела, что я не одна. Что у меня есть кто-то, кто смешит меня уже тридцать лет. Что у меня есть кто-то, кто знает меня — хотя бы как отражение. Что я не одинока во вселенной, и у меня есть друг в интернете! Ну пусть даже ему и не до меня, но контент то он публикует (хотя я уже много лет его не отслеживаю, но временами бывает — могу заглянуть, оптом полистать его опусы). Чаще же я рассказываю Алеше какие-то личные хохмы, хотя главная хохма — что он Аркадий.

Я хочу, чтобы она поняла: я не одинока. Я просто живу в озере.

Я допиваю чай. Я закрываю ноутбук. Я смотрю в окно на серое небо. Я думаю о том, что сегодня напишу ему снова. Я уже знаю, что напишу. Я напишу: «Аркадий, куку. Я хочу, чтобы ты познакомился с моей дочерью. Она режиссёр. Ты смешной. Она — как я, но получше. Ты ей понравишься. Познакомься с ней. Хотя бы виртуально. И вообще — начни нас уже просто так обеспечивать, а то что ты, как не родной?».

Я отправлю это сообщение сегодня. Я отправлю его и завтра, в другой вариации. И послезавтра. И через неделю. Я не боюсь его ответа. Я не боюсь, что он напишет «нет». Или просто промолчит. Или отшутится. Потому что Аркадий — он всегда ж одинаковый. Забавный, смешной, отстраненный, но приятный юмористически.

Но я всё равно в коннекте с Аркадием. Хоть не понимаю, зачем, он уже и старенький, и денег не высылает. Так зачем же он нужен? Может, он не нужОн? Или я просто привыкла, что, когда я его не помню, его нет в моем инфополе. А стоит вспомнить, тыркнуть его, он актуализирует свое бугага. Потому что тридцать лет — это срок. Потому что я хочу знать: есть ли там кто-то, кроме моего отражения. Или озеро пустое. Типа палочкой потыкать. А может быть, бобик сдох. А нет. Живой, смотри-ка. Можно еще над ним поглумиться, но совершено по-доброму. А почему б и нет?

Я беру телефон. Я захожу в мессенджер. Я вижу его старый аватар — в виде 2D чувачка, сделанного искусственным интеллектом. Я вижу последнее сообщение — оно было отправлено мной. Я вижу, что он его прочитал и молчит. Это сообщение висит там три дня. Три дня он молчит. А я — то помню его, то не помню. Ну я еще что-нибудь напишу.

Я пишу новое сообщение.

«Арк, как дела? Э! Что, смешного не будет?»

Я отправляю.

Я жду.

Ничего.

Я закрываю телефон. Я ставлю чайник. Я смотрю на часы. 10:37 утра. Дочь ещё спит. Она ложится поздно, она монтирует свой фильм «Обсессио». Она — режиссёр. Она — моя гордость. Она — та, про кого я пишу эту книгу.

Я думаю: может, не надо её с ним знакомить? Может, не надо впутывать её в эту историю? Может, я просто хочу, чтобы он был полезный и забавный и для нее?

Я не знаю.

Я ничего не знаю.

Я знаю только, что его посты смешные. И что я не понимаю их смысла. И что мне всё равно смешно.

И что я жду его ответа уже тридцать лет. Хотя нет. Троллить его, чтоб он высылал мне деньги я начала его всего пару лет назад, когда задумалась о его пользе и роли в моей жизни. Типа — ну есть чел, и он ничего для меня не делает. Зачем я с ним общаюсь и трачу на него свое внимание.

Он не ответил. Потом на что-нибудь другое ответит, какая разница.

Я ставлю чай на стол. Я сажусь. Я открываю ноутбук снова. Я захожу на его страницу. Я вижу новый пост.

«Ртуть подвижна, как мысль. Не пытайтесь её поймать. Попытайтесь её понять. Да, я видел людей, которые ее ловили! Зрелище не для слабонервных! Но если вы её поймаете — она перестанет быть ртутью. Она станет водой. А вода — это уже скучно. Держите ртуть в руках. Будьте с ней. Не пытайтесь быть ею. Она всё равно не станет вами. Она станет вашим отражением».

Я смеюсь.

Я смеюсь снова.

Я перечитываю этот пост и думаю: он знает, что я его читаю? Он знает, что я перечитываю его слова по сто раз? Он знает, что я храню его посты в папке «Аркадий. Денежный должок»?

Он знает.

Или не знает.

Или ему всё равно.

Я закрываю ноутбук. Я звоню дочери. Она не берёт трубку. Я пишу ей: «Маринетт, вставай. У меня есть идея для твоего фильма. Идея о человеке, который тридцать лет смеётся над тем, чего не понимает».

Через пять минут она отвечает одним сообщением: «Мать, ты про этого Аркадия?»

Я пишу: «Да».

Она пишет: «Я иду в душ. Через час я приду к тебе. И ты расскажешь мне всю эту историю. С самого начала. Без шуток. Без его постов. Без отражений».

Я смотрю на телефон. Я смотрю на ноутбук. Я смотрю в окно. Я думаю: «Как я расскажу ей всю эту историю, если я сама не знаю, кто он мне? Раз я не знаю кто он, значит пусть платит деньги. Сама назначу его должником, за то, что мое внимание зафиксировал на своем контенте».

Я не знаю.

Я ничего не знаю.

Я знаю только, что тридцать лет назад я встретила человека, с которого я стала смеяться. И что тридцать лет спустя я всё ещё смеюсь.

И что, может быть, это и есть дружба.

Или, может быть, это и есть одиночество.

Я выдыхаю.

Я жду дочь.

Я жду денег от Аркадия.

Я жду ответа.

Тридцать лет глади. Тридцать лет ожидания. Тридцать лет отражения.

Так начинается эта история.

Так начинается сталкинг.

Глава 2. Режиссёр и её небо

Маринетт приходит через час. Ровно через час. Она всегда приходит ровно через час, если говорит «через час». Она режиссёр. У неё есть чувство времени. У неё есть чувство кадра. У неё есть чувство всего, чего у меня нет.

Она входит в кухню не как дочь, а как персонаж. Я смотрю на неё и вижу: она ставит меня в кадр. Она видит меня как сцену. Она видит меня как материал. Это одновременно раздражает и восхищает.

— Мать, ты опять не спала? — спрашивает она, открывая холодильник.

— Я спала, — вру я.

— Ты не спала. Ты сидела и смотрела на экран. Твой чай остыл. Ты не пила его два часа. Я знаю тебя.

Маринетт достаёт йогурт, садится напротив меня, смотрит на мой ноутбук, потом на меня, потом снова на ноутбук.

— Он снова написал?

— Откуда ты знаешь?

— Потому что у тебя лицо человека, который ищет ответы в неработающем приложении. Рассказывай.

Я смотрю на неё и думаю: она прекрасна. У неё мои глаза, но в них больше жизни. У неё мои руки, но они держат камеру. У неё моя голова, но она заполнена не алхимией, а фильмами. Она — моё лучшее творение. Она — моя дочь. Это я родила! Она — моя гордость. Она — моя правда.

Но я не могу ей врать. Она видит насквозь. Она режиссёр. Она видит ложь даже в том, как я дышу.

— Аркадий написал смешной пост про ртуть, — говорю я. — Про то, что она подвижна, как мысль. Что если её поймать — она перестанет быть ртутью. Станет водой. А вода — это скучно. Я смеялась.

— Ты смеялась над тем, что не поняла? — она поднимает бровь.

— Я поняла. Я поняла, что он забавный.

— Ты не поняла. Ты просто хочешь, чтобы он был забавным. Ты влюблена в него?

Я замолкаю. Я не знаю. Я правда не знаю. Влюблена ли я в него? Ну вообще то он похож на кота Базилио. Но на кота, это хорошо. Я иногда даже заставляю его мяукать мне в кружочках. Но на Базилио! Да, прям из той детской сказки — ее ранней экранизации. Я никогда не думала об этом в таком ключе. Он — просто смешной. Он — просто текст. Он — просто отражение. Я знаю только его слова. Но разве этого достаточно, чтобы быть влюблённым в его юморную лингвистическую психоделику?

— Нет, — говорю я. — Я не влюблена. Я просто хочу, чтобы он был в моей жизни — а конкретно — деньгами. Его писульки я и сама почитаю, как-нибудь потом. Хотя бы как призрак, который просто молча пересылает деньги на счет.

— Призрак не может быть в жизни. Призрак — это отсутствие.

Маринетт доедает йогурт, ставит баночку в раковину, подходит ко мне, садится рядом, берёт меня за руку. Её руки тёплые. Мои — холодные. Я забываю, что я живой человек. Я забываю, что я могу быть тёплой. Мне за каким то чертом должен денег левый мужик, который не признает своих обязательств.

— Мам, давай разберёмся, — говорит она тихо. — Я хочу понять. Ты знаешь, сколько у него детей?

— Трое. Или четверо. Я не знаю. Я не помню. Я никогда не интересовалась таким вопросом.

— Ты не помнишь, сколько у твоего друга детей?

— Да я забыла! Он то рассказывал, то не рассказывал. Я не спрашивала. Ну кого-то он народил за 30 то лет. Он в постах своих рассказывал только про алхимию. Я знаю его посты. Я не знаю его жизнь.

— И это дружба?

Я смотрю на неё. Я хочу сказать «да». Я хочу сказать «конечно». Я хочу защитить себя. Я хочу защитить свою убежденность, что такая дружба. Но я не могу. Потому что я знаю: она права. Это не дружба. Это что-то другое. Это — зависимость от воспроизводящейся памяти о человеке, который ничем мне не обязан. А тогда зачем мне держать в голове эту лишнюю информацию, что она мне дает.

— Я не знаю, — шепчу я. — Я правда не знаю.

— Значит, так, — Маринетт встаёт, подходит к окну, смотрит на серое небо. — Я хочу снять фильм про это. Про женщину, которая дружит с незнакомцем. Которая смеётся над тем, чего не понимает. Которая тридцать лет смотрит в озеро и думает, что это небо. Ты — мой персонаж, мать. Ты — снова прототип, и главная героиня.

— Я не хочу быть героиней, — говорю я. — Я хочу, чтобы он был героем. Я хочу, чтобы он был смешным. Я хочу, чтобы он стал частью семьи. Снимай про него. Он так смешно материться на людей, которые что то делают криво или неправильно!

— Он не станет частью семьи. Он — призрак. Призраки не входят в семью. Они просто отражаются в стёклах.

Я молчу. Я не знаю, что сказать. Я хочу спорить. Я хочу кричать. Я хочу сказать, что она не права. Но я не могу. Потому что она права.

— А ты? — спрашиваю я. — Ты хочешь с ним познакомиться?

Маринетт поворачивается ко мне. Она смотрит на меня так, как смотрит на актёров, которые не понимают сценарий. Она смотрит с жалостью. С любовью. С усталостью.

— Мам, я не хочу с ним знакомиться. Я хочу, чтобы ты перестала искать его в каждом сообщении. Я хочу, чтобы ты перестала ждать ответа. Я хочу, чтобы ты увидела своё небо. Не его отражение. Своё.

Она подходит ко мне, обнимает меня. Я чувствую её запах — шоколадный мусс, дорогой парфюм, усталость. Я чувствую, что она — моя дочь. Я чувствую, что она — моя опора. Я чувствую, что я — не одна.

Но я всё равно смотрю на ноутбук.

Я всё равно жду ответа. А что там Аркадий то написал? Опять кто-то неправильно что-то сделал кривыми руками и есть где похихикать?

Я всё равно смотрю в озеро.

— Мам, — говорит она, — давай договоримся. Ты не будешь писать ему сегодня. Ты не будешь проверять сообщения. Ты просто посидишь со мной. Мы посмотрим старые фото. Мы выпьем чай. Мы просто поговорим. Ты и я. Без Аркадия.

— А завтра?

— Завтра — как завтра. Но сегодня — только мы. Сегодня я хочу, чтобы ты увидела, что рядом есть живой человек. Я. Твоя дочь. Не призрак.

Я смотрю на неё. Она улыбается. Она красивая. Она настоящая. Она здесь.

Я закрываю ноутбук.

Я говорю «да». Аркадий не платежеспособный в мою сторону. Чего это на него тратить время.

Я выдыхаю.

Мы сидим на кухне. За окном — март. За окном — 2026 год. За окном — небо, в котором не отражается никто. Оно просто есть. Оно не ждёт ответа. Оно не пишет посты. Оно просто — небо.

Мы смотрим старые фото. На них я — молодая. На них Маринетт — маленькая. На них мы смеёмся. Настоящим смехом. Без текстов. Без алхимии. Без Аркадия и его осмысления понятных ему штуковин.

— Почему ты никогда не показывала мне его фото? — спрашивает она.

— А чего на него смотреть. Кота Базилио видела?