Талли Тинк

1. Первый договор

До празднования Нового года оставалось совсем немного. Воздух в загородном доме, где мои дети устроили для нас с внуками уютное убежище от городской суеты, был пропитан ароматом хвои и предвкушением чуда. Моей супруги, к сожалению, уже не было с нами, и я не мог отказаться провести это волшебное время с любимыми внуками. Я сидел в кресле большого гостевого зала, наблюдая, как два моих лучика света, Оленька и Тимофей, носились по комнате, увлеченные детскими спорами. За окном тихо падал снег, укрывая мир пушистым одеялом, а из кухни доносились приглушенные звуки и соблазнительные запахи – их родители колдовали над праздничными закусками.

Внезапно Оленька с задорным блеском в глазах предложила брату:

– Тимоша, давай поиграем в школу! Я буду учительницей, а ты – учеником!

Тимофей, уже успевший увлечься какой-то невероятно важной игрой, фыркнул:

– Школа? Это скучно! Там только зубрилы и ботаники получают хорошие оценки.

Я усмехнулся про себя. Боюсь, в возрасте семи лет он еще не знал истинного определения слова «ботаник», да и не понимал, что за этой «скучной» школой скрывается целый мир открытий. Тогда я и решил, что настало время поведать им историю своего детства. Историю, которая, возможно, поможет им взглянуть на учебу под другим углом.

Внуки, услышав, что дедушка собирается рассказать что-то интересное, тут же уселись на диване неподалеку, затаив дыхание. Я откашлялся, собрался с мыслями и начал свою фантастическую историю. В некоторых местах я могу путать имена, за это заранее прошу прощения у дорогих учителей и одноклассников, но суть истории останется неизменной.

Все началось на новогодних каникулах, когда я учился в третьем классе. Моя комната была настоящим царством юного коллекционера: стены пестрели плакатами зарубежных звезд, портретами брутальных актеров из американских боевиков, праздничными календарями и, конечно, бесчисленными вкладышами от жвачки. Я жил с мамой, вашей прабабушкой Надеждой Андреевной. Ее график работы был непредсказуем: день, ночь, отсыпной, выходной. Поэтому я часто собирался в школу сам. Перед уходом она оставляла мне в прихожей, у зеркала, два, а иногда и целых пять рублей. На два рубля в школьной столовой можно было неплохо пообедать, а за рубль тридцать – купить вкуснейшую булочку и стакан яблочного сока.

Но в то утро денег я не нашел. Особого значения этому я не придал, ведь знал: стоит хорошенько порыться в рюкзаке, и на булочку я точно насобираю. Время я сверял по электронным часам со встроенным будильником. Привычка обходиться по утрам без мамы научила меня самостоятельности и пунктуальности. Дорога до школы занимала не более двух минут – из нашего окна был виден угол школьного спортзала. И все же в то утро я вышел за сорок пять минут до начала занятий.

Улица была подозрительно пуста. Как выяснилось потом, я ошибся, машинально взглянув на календарь, который мама еще не перелистнула на новый день. Но тогда я просто решил, что вышел слишком рано. Подойдя к главному входу школы, я с удивлением обнаружил, что дверь открыта. Обычно ее открывали ровно в восемь, за полчаса до начала первого урока. Я не стал заходить, решив дождаться, когда в коридорах включат свет.

Стоя на крыльце, я разглядывал пустую школьную площадь. Снег тихо падал, заметая следы и делая знакомый двор безлюдным и немного чужим. В воздухе стоял легкий морозный запах, смешанный с хвойным ароматом от украшенной елки у входа. На душе было и тревожно, и пустынно, но где-то в глубине появлялось странное предчувствие чего-то необычного.

На часах уже было две минуты девятого. Свет так и не включили, и я решил наконец заглянуть в школу. Утренние часы в это время были особенными. Наша уборщица тетя Таня и сторож Максим Петрович обходили раздевалки, проверяя сменную обувь, а в буфете гремели посудой, готовясь к перемене. Но в тот день не было ни души. Ни учеников, ни проверяющих. Настороженная, непривычная для школьных коридоров тишина окутала меня с головой.

Я не спеша направился в раздевалку для начальных классов. Снял пальто, переобулся в свои верные кеды и взял номерок с цифрой один. Такой был утренний закон: кто раньше придет, тот первый и выбирает. Я всегда был в числе этих «ранних пташек». Вещи аккуратно повесил на крючок, как учили дежурные учителя с первого класса, которые и внушили нам важность порядка.

Поднявшись на третий этаж, я двинулся в левое крыло. В нем кипела жизнь, в двух частях размещались тринадцать учебных классов, кабинеты завуча и директора, просторный актовый зал, учительская и, конечно, буфет, откуда еще с утра доносился сладких запах свежей выпечки. Мой класс, триста шестой, был угловым.

Подойдя к нему, я остановился в нерешительности. И тут мой взгляд упал на дверь, ведущую к лестнице запасного выхода. Она была приоткрыта. Это было странно – раньше она всегда была наглухо заперта. Любопытство, словно маленький червячок, начало грызть меня изнутри. Страх холодной змейкой скользнул по спине, но был смят и задавлен напором интереса к неизведанному. Я решил разведать это новое, незнакомое мне ранее место.

Заглянув за дверь, я увидел обычную лестницу, уходящую вниз. Казалось бы, ничего особенного. Если не считать густого векового слоя пыли на перилах и другого цвета стен. Не привычного, выцветшего желтого, а грязно-серого, словно вымытого дождями. Этого было бы достаточно, чтоб утолить любопытство. Но нет – меня потянуло вниз. Желание узнать, куда же ведет эта лестница, заставило меня спуститься со второго этажа на первый, а затем и ниже. Я был уверен, что вот сейчас – она закончится, уперевшись в глухую стену подвала. Но она вела еще ниже.

Страх, до этого дремавший где-то на краю сознания, начал окутывать меня с особой силой. Холод и сырость, идущие снизу, словно дыхание земли, придавали этому месту особую, неприятную атмосферу. Воздух стал тяжелее, пропитанный запахом плесени и чего-то – еще тревожного и неуловимого. Все во мне кричало, чтоб я бежал. Ноги просились назад, но я понимал, если не сейчас, то другого шанса может и не быть. Нечасто дверь к запасной лестнице оставляют открытой. Это был единственный шанс узнать, что скрывается внизу.

Еще несколько ступеней вниз – и я очутился в подвальном помещении. Единственную лампочку под потолком почти целиком поглотила паутина и пыль. Ее желтый, угасающий свет указывал на длинный коридор. Она мерцала, и дрожащие тени на стенах казались живыми. Ступать дальше я не решался из-за боязни испачкать свои любимые кеды. Пол был покрыт слоем грязи и каких-то мелких камешков, которые хрустели под ногами. Я вглядывался в непроглядную тьму в конце коридора, уже мысленно поворачивая назад, как вдруг услышал скрежет. Такой, будто кто-то водит длинным ногтем по стеклу, или мелом с примесью песка – по идеально гладкой школьной доске.

Любопытство опять взяло верх, пересилив страх и даже заботу о кедах. Я, осторожно выбирая более чистую и сухую поверхность, последовал в сторону источника звука. Шаг за шагом я продвигался вглубь подземелья. Спустя пару минут свет тусклой лампочки остался далеко позади меня. Я брел почти наощупь, пока впереди не угадался слабый отсвет и не проступили очертания двери. Она была приоткрыта. Сквозь щель лился тот самый ненавистный скрежет и тонкая полоска тусклого, дрожащего света.

Я приник к щели. И у меня перехватило дыхание, а сердце, казалось, замерло совсем. В крошечной комнатке, освещенной коптящей керосиновой лампой, кто-то стоял на стуле у грифельной доски. Сначала я подумал – мальчик. Но потом увидел уши. Длинные, заостренные, торчащие сквозь пряди нечесаных волос. На нем были аккуратная, но явно неместная рубашка и короткие брюки. Существо что-то быстро, лихорадочно писало на доске мелом. Цифры, скобки, непонятные знаки – мой взгляд скользил по ним, но мозг отказывался складывать их в смысл. От этого зрелища, абсолютно обыденного и чудовищно неправильного одновременно, стало по-настоящему страшно. Это нарушало все законы моего мира. В подвале не должно быть света. В школе не должно быть… этого. Не раздумывая, я отскочил от двери и ринулся прочь.

Я мчался, не чуя под собой ног, спотыкаясь о невидимые неровности, царапая руки о шершавые стены. Собственные шаги гулко отдавались в тишине, и мне чудилось, что это не я бегу, а кто-то огромный дышит в затылок. Шорох моей куртки, скрип половицы – все сливалось в один нарастающий гул погони. Холодный пот стекал по спине, а сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Я не помнил, как взлетел по лестнице. Свет из окон третьего этажа ударил в глаза, ослепил. Я вывалился в знакомый коридор и только тут позволил себе остановиться, оперевшись о стену и судорожно глотая воздух. Дверь запасного выхода, которая еще недавно казалась мне приглашением к приключениям, теперь выглядела как врата в кошмар. Я захлопнул ее с такой силой, что эхо прокатилось по пустому коридору.

Я обернулся и остолбенел. Напротив стоял наш сторож Максим Петрович. Несмотря на внушительный рост, смотрел он на меня без всякого гнева – только с удивлением и привычной добротой в глазах.

– Ты чего тут делаешь, Антоша? – спросил он, не повышая голоса.

– Я… дверь была открыта… я просто посмотреть… – залепетал я, чувствуя, как горит лицо.

– То, что ты знакомился с запасным выходом, мне понятно – твое любопытство. Но ответь мне, что ты делаешь в школе в выходной день? – перебил меня сторож.

– А разве сегодня не понедельник? – уточнил я.

– Нет, сегодня воскресенье. Пойдем, я тебя провожу. Ты давай иди домой, а у меня еще полно работы, снег сам себя не уберет. Да и закрою я, пожалуй, эту дверь от греха подальше, – произнес Максим Петрович.

Он достал тяжелую связку ключей, потыкал одним, другим – щелчок, дверь наглухо заперта. Мы спустились. Я молча переобулся, натянул пальто. Максим Петрович взял у порога лопату. Мы вышли. Я побрел домой, не оборачиваясь, чувствуя на спине его спокойный, усталый взгляд.

Дома меня встретила перепуганная мама – она только что с ночной смены, а я уже пропал. Объяснение про перепутанный календарь она приняла с облегчением, поругала для порядка и поставила греться чайник. А я сидел за столом, глотал горячий чай и думал, что вот так, из-за глупой ошибки, может начаться что-то невероятное.

На следующий день я собирался намного дольше обычного. Мама, у которой сегодня был выходной, сама проводила до двери. Она протянула мне десятирублевую купюру, велев растянуть на всю неделю. Поправив мне шапку и одернув пальто, она поцеловала меня в лоб и пожелала хорошего дня.

Выйдя из подъезда, я увидел, как из соседнего вышла Алла Семенова, моя одноклассница. Мы были хорошими друзьями, но из-за того, что нас постоянно дразнили «женихом и невестой», мы старались не афишировать нашу дружбу в школе.

– Привет, Антон, – поздоровалась она.

– Привет, Алла, – ответил я, стараясь скрыть нотку грусти в голосе.

– Ты какой-то странный сегодня, – с заботой произнесла она. – Обычно по утрам у тебя более веселое настроение. Ты не заболел?

Я огляделся, наклонился к ней и быстро проговорил:

– Алла, я должен тебе кое-что очень важное рассказать, – понизил я голос. – Только прошу, никому ни слова. Встречаемся после третьего урока на нашем месте.

– Хорошо, – ответила она.

Не дав ей ничего спросить, я рванул вперед, делая вид, что мы просто разминулись у подъезда.

Нашим тайным местом был читальный зал на втором этаже. Добраться до него можно было окольными путями, и мы мастерски ими пользовались: либо по лестницам, расположенным по обеим сторонам школы и ведущим с первого на третий этаж, либо спустившись по ним на первый, а затем, поднявшись снова на второй, использовать центральную широкую лестницу, которая вела только на второй этаж. Мы всегда выбирали второй вариант, считая, что так за нами сложнее уследить. Нам казалось, этот маневр делает нас невидимками. Зал почти всегда был пуст – одноклассники сюда заглядывали редко.

Я уже ждал Аллу за нашей любимой партой – она стояла в углу, прикрытая высоким книжным шкафом. Она подошла минута в минуту.

– Ну, рассказывай, – потребовала она, плюхнувшись на соседний стул.

– Ты только не смейся. Вчера я был в школе.

– В воскресенье? – удивленно подняла она брови.

– Да! Я перепутал дни. Залез туда, спустился по лестнице запасного выхода в подвал… и там кое-кого увидел.

– Кого? – Алла наклонилась вперед.

Я попытался максимально его описать, говорил, что его рост, едва достигавший сорока сантиметров, делал его похожим на ожившую куклу, но в каждом движении чувствовалась незримая сила. Кожа его была необычного зеленоватого оттенка, словно он был частью древнего леса, а не мира людей.

Одежда, хоть и была опрятно выглажена, выдавала свою старость. Брюки, жилетка и рубашка, когда-то, возможно, яркие, теперь потускнели от времени, но каждая складка была аккуратно разглажена, что говорило о бережном отношении к вещам. Две верхние пуговицы рубашки были расстегнуты, открывая тонкую шею, а ремень на брюках, скорее напоминавший ремешок от наручных часов, подчеркивал миниатюрность владельца.

На ногах не было обуви, и это открывало взору четыре пальца, длинные и тонкие, с острыми ногтями, напоминающими когти рептилии. Они цепко держались за неровный пол, словно готовые в любой момент сорваться с места.

Длинные седые волосы, небрежно зачесанные назад, обрамляли лицо, на котором выделялись большие уши, чутко улавливающие каждый шорох, и огромные, глубокие глаза. В них читалась мудрость веков, печаль и невысказанные истории.

И несмотря на всю необычность его внешности, она не отталкивала. Наоборот, было что-то притягательное, что заставляло забыть о привычных стандартах красоты и просто смотреть, пытаясь разгадать тайну, скрытую в этом маленьком существе.

Взгляд, казалось, проникал в самую душу, а молчание было красноречивее любых слов. Он был загадкой, которую хотелось разгадать, историей, которую хотелось услышать, и существом, которое, несмотря на свою непохожесть, вызывало необъяснимое чувство доверия и симпатии. Я тараторил, сбивался, жестикулировал. Внутри все еще дрожало от вчерашнего ужаса, но вместе со страхом было и другое – странное, щемящее чувство, будто я увидел что-то по-настоящему важное и тайное. Но чем больше я рассказывал, тем шире улыбка сияла на лице Аллы.

– Ты мне не веришь? – обиженно произнес я.

В этот момент прозвенел звонок.

– Не знаю, что и думать, – честно сказала Алла, вставая. – Похоже на сказку. Но ты такой взбудораженный… Ладно, сказочник, пошли в класс.

На следующей перемене я снова прокрался на наше тайное место, взял тетрадь в клетку и начал чертить план школы, чтобы попробовать определить, под каким примерно кабинетом или коридором находится странная комната с зеленым ушастым математиком.

– Думаю, то, что ты ищешь, находится под столовой, – раздался незнакомый голос за моей спиной. Я вздрогнул и резко обернулся. Передо мной стоял рыжеватый мальчишка, которого я видел в коридорах, но не знал по имени.

– Привет, меня зовут Максим, Максим Белкин, – сказал он, протягивая руку. – Из третьего «А» класса, кабинет номер триста четыре.

– Антон Орлов, третий «В», кабинет триста шесть – отозвался я, пожимая предложенную ладонь.

– На прошлой перемене я случайно подслушал ваш разговор, – признался Максим. – Когда я три года назад пошел в школу, мне старший брат рассказывал подобную историю, про маленького человечка. С ним можно заключить договор, а взамен он помогает получать хорошие оценки. Мой брат учился на одни пятерки, и до сегодняшнего дня я думал, что он просто шутил надо мной, но в твоих словах есть сходство с историей моего брата.

– А можно с твоим братом поговорить? – оживился я в надежде получить хоть какое-то разъяснение.

Максим покачал головой, и все его лицо вдруг осунулось.

– В этом и проблема – он пропал. После этого родители… разъехались. А я теперь у бабушки. – Он посмотрел на меня прямо. – Я должен его найти. Ты же видел там вход? Поможешь мне? – с надеждой смотрел Максим.

Я кивнул в знак положительного ответа.

– Отлично, тогда встречаемся завтра на этом же месте, – сказал Максим, и по звонку мы разбежались.

Вот так и образовалась команда единомышленников. Всю неделю мы собирались в тайном месте. Там, за книжным шкафом, строился грандиозный план. Целью было снова найти то существо. Алла ходила на наши собрания через раз и ворчала. Ее невозможно было убедить.

– Вы оба спятили, – говорила она, закатывая глаза. – Нет в подвале никаких гоблинов. Там крысы и трубы.

В конце концов мы решили действовать без нее. В субботу, пока в школе никого не будет, мы спустимся в подвал. А в понедельник предъявим Алле неоспоримые доказательства.

План был очень прост, но, как нам казалось, гениален. Мы знали, что Максим Петрович делает долгий обход по территории и убирает снег. Пока он будет занят, мы проберемся к его кондейке – так мы называли маленькую, захламленную подсобку, где он хранил инструменты. Там, по слухам, висела связка ключей от всех помещений. Все гениальное просто, и мы были уверены, что у нас все получится.

В субботу утром сердце так колотилось от предвкушения и легкого страха, что слышно было за километр. Мы с Максимом, прижимаясь к стенам, прокрались к подсобке. Дверь, о чудо, не была заперта на ключ – только на щеколду. Внутри пахло машинным маслом, ржавчиной и старым деревом. Среди хлама, на гвозде под самым потолком, висела та самая связка.

Ключ мы подобрали с третьей попытки. Замок щелкнул с сухим, зловещим скрипом. Лестница вниз тонула в густой, непроглядной темноте, которая, казалось, была плотнее, чем в прошлый раз. Мы переглянулись и начали спускаться вниз, в темноту.

Внизу нас окутал знакомый запах – сырость подвала, смешанная с густым, приторно-сладким ароматом ванили. Мы пробирались по коридору на свет, что едва пробивался из-под двери в тупике. На двери висела табличка, криво выведенная чернилами: «Талли Тинк. Прием по записи». Мы переглянулись. Это была та самая дверь. Но таблички в прошлый раз я не видел. Точно. Ее здесь не было.

– Не стесняйтесь, проходите, – тот же тонкий, певучий голос прозвучал теперь уже явно из-за двери.

Мы с Максимом снова пригляделись. Делать было нечего – нас уже обнаружили. Я толкнул дверь, и она бесшумно поддалась. Комната была крошечной, но поразительно обжитой. Все пространство занимали полки, ломящиеся от книг самых невероятных форматов и толщины. За массивным, резным столом сидел тот самый человечек. Да, он был маленьким, но не кукольным – в его осанке чувствовалась странная, взрослая уверенность. Длинные волосы, хитрый прищур блестящих глаз – все было так, как я запомнил, и в то же время иначе.

– Чем обязан? – вежливо, но без улыбки спросил человечек. Его крошечные пальцы переплелись на столешнице.

– Я ищу брата, – выпалил Максим. – Андрея Белкина. Он… он говорил о вас.

– О, да, я помню Андрея. Прилежный клиент, – кивнул Талли Тинк. – Но, к сожалению, не могу сказать, где он сейчас. Наши деловые отношения завершились.

– Он мне рассказывал, что заключил с вами договор и вы помогали ему учиться, – продолжал Максим, не отступая.

– Все верно. Только я не помогаю учиться, я помогаю получать хорошие оценки. Учиться – ваша задача. А моя услуга – гарантированный результат в журнале. Каждая такая услуга, разумеется, оформляется отдельным соглашением. Он сложил ладони домиком. – Я, признаться, полагал, вы пришли заключать свое, – потирая ладони, произнес Талли, его глаза снова заблестели от предвкушения.

– Я уверен, вы замешаны в исчезновении моего брата! – более грубо продолжил Максим, а голос сорвался на крик.

Я инстинктивно схватил его за локоть и потянул к двери. Дальше спорить было бесполезно и опасно. Талли Тинк лишь печально покачал головой, его хитрые глаза наполнились разочарованием. Мы выбежали из подвала, оставив позади сырость и сладковатый запах, и вернулись в привычный мир школьных коридоров. Мы вывалились из комнаты и почти бегом понеслись по коридору. Дверь в обычный мир захлопнулась за нами, отрезая сладкую ваниль. В ушах еще стоял тихий, леденящий голос.

В понедельник мы, как и обещали, рассказали все Алле. Она снова посмеялась над нами, назвав нас фантазерами и выдумщиками.

– Ну и истории вы придумываете! – сказала она, отмахиваясь от пылких рассказов. Больше к этому разговору мы не возвращались, но в наших сердцах осталась тайна, тайна маленького человечка по имени Талли Тинк и его загадочных договоров.

Месяц учебы пролетел незаметно, но за это время я успел заметить нечто странное в поведении Аллы. Она всегда была звездой класса, но в последнее время ее успехи перешагнули все разумные пределы. Если мне, чтобы выучить стихотворение, приходилось зубрить три четверостишия, то Алла вдруг начала цитировать наизусть длиннейшие стихи на идеальном английском и немецком, которых в программе не было. На математике решала задачи, используя формулы, которые были непонятны многим. Учительница терялась, а Алла холодно поясняла: «Это из более поздних разделов». Тетради ожидаемо ломились от жирных, красных пятерок. Второй триместр близился к концу, а в моем дневнике по русскому красовалась не двойка, а самая настоящая единица. Ситуация требовала решительных действий, и я обратился за помощью к Алле.

Возвращаясь домой, мы шли рядом, и я, наконец, решился спросить. Алла, немного помолчав, вдруг поделилась своим секретом:

– Да, Антон, вы с Максом были правы насчет Талли Тинка. Я с ним договорилась.

Я такого ответа, честно говоря, не ожидал, но неохотно поинтересовался:

– И что же там написано в этом договоре?

– Все очень просто, – ответила Алла, – за одну пятерку по любому предмету Талли Тинк просит пять месяцев жизни. Сначала я испугалась, но потом подумала. В среднем женщины живут по 75 лет. Я буду вести здоровый образ жизни, проживу и дольше. Пять лет жизни – целых двенадцать пятерок. Закончу триместр на отлично, а в третьем справлюсь без его помощи и закончу год круглой отличницей.

К тому моменту, как она договорила, мы уже подошли к нашему дому. Попрощавшись, я на минуту остановился. «Ну и дела», – подумал я. Несколько пятерок могли бы кардинально исправить положение в моем дневнике. Но что такое пять месяцев жизни? Тогда я еще не понимал, какую чудовищную цену мы отдаем просто за клочок бумаги с цифрой «пять». И все-таки я решился. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица, когда я ставил свою подпись под договором Талли Тинка. Это был шаг в пустоту, который мог изменить все.

На следующий день в классе царила привычная предконтрольная паника. Жеребьевка, каждый получил вариант сочинения. На работу – два урока. Но для меня все было иначе. По условиям договора, мне нужно было лишь на перемене незаметно проскользнуть в туалет, забрать заветный листок с заданием, бегло его просмотреть и в конце урока спокойно сдать его.

Так я и поступил. В тусклом свете лампочки, среди запаха хлорки и забытых школьных секретов, я отыскал свой листок. И обомлел: сходство написанного с моим почерком превосходило все ожидания. Это было настолько идеально, что я сам бы не отличил. В конце урока я, как ни в чем не бывало, сдал работу.

На следующий день, когда учительница начала объявлять результаты, у меня внутри все сжалось. И вот, она называет мою фамилию.

– Выйди, пожалуйста, и встань перед классом, – попросила она.

Мое сочинение было названо лучшим. Меня накрыла волна такого восторга, что я готов был взлететь. Весь класс захлопал, но в этом шуме и ликовании я не разглядел, как Алла была разочарована моим успехом.

После урока она буквально утащила меня в читальный зал, на наше старое, укромное место. Ее глаза горели ревностью, а голос звучал сухо и обвиняюще.

– Почему ты не сказал мне, что пойдешь к Талли Тинку? Я бы тоже подписала договор, и мы бы вместе получили эти аплодисменты! – выпалила она, почти обвиняя.

Я, все еще ошеломленный своим успехом, пожал плечами:

–Мне просто нужна была пятерка.

Но и такая реакция меня задела.

– Без меня не ходи к нему! Я не хочу оставаться в тени! – почти приказала Алла, ее слова были полны решимости.

– Хорошо, не буду, – ответил я. Честно говоря, я и не собирался. Но сам факт – удивительный способ получить желаемое уже не выходил у меня из головы. Там уже зарождались новые, более смелые мысли.

Последняя неделя триместра тянулась мучительно. Алла болела, а с Максом, который так и не стал моим другом, отношения не сложились. Он пропадал со своими одноклассниками, будто меня и не существовало. Скука школьных будней накатывала волной, и я решил, что пора что-то менять.

В среду было большое событие – школьный турнир по мини-футболу. Участвовали третьи, пятые, шестые и седьмые классы. Победитель получал пятерку за весь год. Это был шанс. Шанс, который снова требовал спуститься в подвал к Талли Тинку.