Город, который списали

От автора

Эта история начинается с человека, которому досталось чужое тело вместе с чужим приговором. Профессиональные навыки помогают Илье спасать людей, но не дают ему права объявить себя невиновным вместо прежнего лекаря. Ему придётся различать помощь и власть, правду и удобное оправдание, срочное решение и привычку считать чужие жизни допустимой потерей.

Керн — вымышленный город, его болезни, древние лечебные чаши и устройство водосбросов принадлежат миру романа. Медицинские действия героев показаны как часть художественного сюжета и не заменяют обращения за реальной помощью.

Глава 1. Казнь у лечебной чаши

Сначала вернулся звук.

Не голос, не крик и не сирена — мерный удар воды о камень. Между ударами успевала пройти одна долгая секунда. Потом вода падала снова, и от этого низкого шлепка боль в затылке становилась ярче.

Илья попытался открыть глаза. Правое веко поднялось, левое будто приклеили. Над ним плыло белое небо, разрезанное чёрными балками. С одной свисала цепь. По звеньям бежали капли.

Он подумал, что лежит под перевёрнутой машиной.

Последнее, что помнил Илья, — мокрый асфальт, фургон скорой поперёк дороги и серебристый седан, который не успевал остановиться. Напарница Лена кричала водителю автобуса, чтобы тот не трогал раненого. Илья стоял на коленях у раскрытой боковой двери, держал кислородную маску на лице девочки и видел, как по встречной полосе несёт чужие фары.

Удар пришёл сбоку.

Теперь кислорода не было. Не было сирены, запаха бензина, тёплого пластика перчаток. Пахло мокрым известняком, дымом и чем-то кислым, как от давно не мытого медного таза.

Илья вдохнул. Грудь поднялась свободно. Рёбра не отозвались. Он провёл языком по зубам — целы. Попробовал пошевелить пальцами и услышал звон.

Запястья были стянуты железом.

— Очнулся, — произнёс кто-то слева.

Илья повернул голову. Мир качнулся, но не погас. Рядом стоял мужчина в длинной серой одежде, поверх которой был надет кожаный передник. На груди висела связка тонких деревянных пластинок. За ним полукругом поднимались каменные скамьи. На них сидели человек тридцать: солдаты в коротких плащах, женщины с закрытыми волосами, двое мальчишек в одинаковых бурых рубахах. Никто не держал телефона. Никто не выглядел как сотрудник больницы.

Под спиной Ильи был наклонный каменный стол. По желобам вдоль его краёв текла вода. Она собиралась у ног и падала в чёрную щель — тот самый мерный звук.

— Где я? — спросил Илья.

Голос оказался чужим. Ниже его собственного, с хрипом на конце.

Мужчина в переднике наклонился.

— Ты знаешь, где находишься, Теван.

— Меня зовут Илья.

На скамьях зашептались. Мужчина не удивился.

— Осуждённый лекарь отказывается от имени перед чашей. Запиши.

У стены писец провёл палочкой по дощечке.

Илья приподнял голову. На нём была грубая рубаха, распахнутая на груди. Тело не походило на его собственное. Кожа смуглее, плечи уже, под левым соском старый круглый шрам. На предплечьях — мелкие белые порезы и свежая чёрная полоса ожога вокруг запястья. Руки казались сильными, но незнакомыми. Даже ногти были не его: короткие, въевшиеся в края тёмным лекарственным порошком.

Он закрыл глаза и открыл снова.

Камень не исчез.

— Черепно-мозговая, — сказал Илья вслух. — Дезориентация. Возможно, галлюцинация.

Мужчина в переднике посмотрел на писца.

— Что он сказал?

— Не знаю, судья.

Слово Илья понял. И остальные слова понимал — странно, без усилия, будто всегда знал этот язык. Но собственной фразы мужчина не понял не из-за языка. Он не знал терминов.

Илья попытался сесть. Цепь дёрнула руки к камню. Двое стражников шагнули ближе.

— Не двигайся, — сказал судья. — Приговор прочитан. Вода возьмёт твоё дыхание, как ты взял дыхание запертых.

В верхней части зала что-то скрипнуло. Из стены выступала широкая каменная чаша, похожая на половину огромного жернова. По её краю шли вырезанные линии. В центре темнело круглое отверстие. Над ним висел желоб, пока сухой.

Илья посмотрел на воду у своих ног, на цепи и чёрную щель. Понимание пришло без всякой мистики.

Его собирались утопить.

Страх ударил быстро и телесно. Сердце зачастило. Ладони вспотели внутри железных колец. Илья потянул цепь, хотя видел толщину звеньев.

— Подождите. Вы ошиблись человеком.

На скамьях кто-то коротко рассмеялся.

— Это тело Тевана? — спросил судья.

Впереди сидела пожилая женщина в синем платке. Она поднялась, посмотрела на Илью с отвращением и ответила:

— Его.

— Руки лекаря?

— Его.

— Ожог лечебной чаши?

— Его.

— Тогда человек назван верно.

— Я не знаю никакого Тевана.

— Ты знал его достаточно, когда просил суда о пощаде от его имени.

Илья ничего не просил. Он вообще не знал, каким образом оказался на столе. Галлюцинация не объясняла чужого тела, но мозг в шоке мог собрать что угодно. Сон не объяснял холод железа. Посмертие Илья отказался обсуждать даже мысленно.

Нужно было выбраться живым. Для начала — выиграть время.

— Проверьте голову, — сказал он. — Я был без сознания. Мог удариться. Если вы хотите казнить именно того человека, убедитесь, что он понимает приговор.

Судья усмехнулся.

— Теван всегда умел говорить так, будто заботится о порядке.

Он поднял ладонь. У дальней стены двое работников взялись за колесо. Деревянные зубья медленно пошли вниз. Из верхнего желоба вытекла тонкая струя и ударила в центр каменной чаши.

Линии на её краю засветились.

Не ярко. По серому камню разошлись бледные красные полосы, будто под поверхностью проступили сосуды. Они дрогнули одновременно с сердцем Ильи.

Он замер.

Полосы снова вспыхнули — быстрее.

Один удар. Второй. Третий.

Чаша показывала его пульс.

Илья не успел понять как. Струя усилилась. Вода побежала по желобам стола, обняла лопатки, затекла под рубаху. Пока её было мало, но колесо продолжало вращаться.

— Теван из нижнего лечебного двора, — начал судья. — Ты признан виновным в том, что назвал Красную горячку заразной, запер дом у Медного спуска и оставил внутри двадцать семь человек. Девятнадцать умерли до открытия дверей. Ты скрыл записи чаши, отравил колодец и пытался возложить вину на военный склад. За смерть невиновных и смуту город возвращает твоё дыхание воде.

Илья слушал и чувствовал, как холод поднимается к бокам.

Лекарь. Чужая ошибка. Запертый дом. Отравленный колодец.

Слова цеплялись одно за другое, но не складывались в воспоминание. В голове оставалась только его жизнь: ночные дежурства, комната отдыха с облупленным холодильником, Лена, ругавшаяся на диспетчера, мать, которой он обещал приехать в воскресенье. Никакого Медного спуска.

На третьем ряду сидела женщина лет тридцати. Короткие тёмные волосы были собраны на затылке, на серой куртке блестели мокрые пятна. На поясе висел большой железный ключ. Она не смотрела на чашу — только на лицо Ильи.

Когда судья назвал девятнадцать погибших, женщина сжала ключ так, что побелели пальцы.

— Ирта Вейн, — сказал судья. — Вы свидетельствовали о смерти брата. Желаете повторить слова перед исполнением?

Женщина поднялась.

— Нет.

— Осуждённый отказался от имени.

— Я слышала.

— Вы имеете право назвать умершего.

— Мой брат не станет живее оттого, что этот человек услышит имя перед смертью.

Она снова села.

Колесо скрипело. Вода дошла Илье до рёбер. Стол имел бортики; выход у ног, очевидно, можно было закрыть. Один из работников держал рычаг возле щели и ждал знака.

Илья потянулся к привычному спокойствию, которое приходило на вызовах. Не к отсутствию страха — такого не бывало. К порядку действий.

Безопасность. Сознание. Дыхание. Кровообращение.

Безопасности нет. Сознание ясное. Дыхание пока свободное. Кровообращение учащённое.

Способ выбраться?

Стража, цепи, зал без видимого выхода кроме двери за скамьями. Уговоры не действуют. Симуляция приступа лекарю, которого считают лжецом, не поможет. Но если чаша действительно отвечает на тело, возможно, она покажет что-то, чего они не ожидают.

Илья намеренно задержал дыхание.

Красные линии стали реже. Потом дёрнулись. По внешнему краю чаши проступила синяя дуга.

Судья сбился на слове.

— Что это?

Мужчина в кожаном переднике у колеса пожал плечами.

— Чаша слышит его.

— Она слышала его и на разборе.

Илья выдохнул. Красное свечение участилось, синяя дуга исчезла.

— Она показывает дыхание, — сказал он. — И пульс.

— Мы знаем, что делает лечебная чаша, — холодно ответил судья.

— Тогда вы знаете, что я говорю правду о состоянии.

— Чаша не показывает ложь.

— Именно. Она показывает тело. Не правду.

По скамьям прошёл ропот. Судья поднял руку, и люди замолчали.

— Открой сток, — приказал он работнику.

Илья на миг решил, что его услышали. Работник потянул рычаг. Каменная заслонка у ног поднялась, вода хлынула в щель и уровень начал падать.

Затем судья сказал:

— Наполнить верхний сосуд.

Работники переставили желоб. Вода теперь текла не на стол, а в подвешенную над головой медную ёмкость. Когда та наполнится, её опрокинут сразу. Илье оставили сухие минуты, чтобы приговор выглядел торжественно.

— Последнее слово осуждённого записано, — произнёс судья. — Чаша показывает тело, не правду. Пусть вода покажет конец тела.

На скамьях встали.

Первым поднялся высокий пристав у края площадки. До этого Илья видел только его спину: тёмный плащ, металлическая застёжка у горла, короткий жезл в правой руке. Пристав сделал шаг к столу, чтобы проверить цепь, и кашлянул.

Кашель был сухим, коротким. Он попытался вдохнуть и снова кашлянул.

Илья посмотрел внимательнее.

Пристав остановился. Левая рука легла на грудь. Плечи поднялись. Он втянул воздух со свистом.

— Сними застёжку, — сказал Илья.

Мужчина махнул жезлом, требуя молчать.

На шее над воротом проступили красные пятна.

— Сними плащ! — крикнул Илья.

Судья повернулся к приставу.

— Борен?

Тот открыл рот, но голоса не было. Жезл выпал. Пристав схватился обеими руками за застёжку и не смог попасть пальцами в крючок. Лицо начало темнеть.

Люди отступили. Кто-то закричал:

— Горячка!

Слово подействовало хуже огня. Скамьи опустели в один миг. Люди толкались к двери, закрывали рты рукавами. Один мальчишка упал, через него переступили. Стражник потянул меч, словно болезнь можно было остановить железом.

Пристав Борен опустился на колени.

Илья видел отёк губ, пятна на шее, судорожные попытки вдохнуть. Анафилаксия — тяжёлая аллергическая реакция — или резкое отравление раздражающим веществом. Что именно, без лекарств и анамнеза не определить. Но ждать нельзя.

— Освободите мне руки!

Никто не двинулся.

— Он задыхается. Через несколько минут умрёт.

Судья прижал рукав к лицу.

— Не подходить к нему. Закрыть зал.

Те же слова. Закрыть людей с больным. Илья вдруг понял, как Теван мог однажды отдать такой приказ: страх, неизвестная болезнь, желание отделить угрозу. Понимание не делало решение правильным.

Борен упал на бок. Его дыхание стало почти беззвучным.

— Посмотрите на остальных! — крикнул Илья. — Никто рядом не кашляет. Пятна появились сразу. Это не похоже на то, что передаётся от человека за один вдох. Снимите с него всё новое — еду, мазь, травы. И откройте цепь!

— Ты отравил чашу, — сказал судья.

— Я прикован к камню.

— До казни ты лечил тюремщиков.

— Тогда обыщите меня после. Сейчас он умрёт.

Ирта уже стояла возле пристава. В отличие от остальных, лицо она не закрывала. Она перевернула Борена на спину.

— Что делать?

— Застёжку и ворот убрать. Голову чуть назад. Посмотри, нет ли во рту еды.

Судья шагнул к ней.

— Ирта, отойди.

— Если это горячка, я уже рядом.

Она дёрнула металлический крючок на плаще. Тот не поддался. Тогда Ирта вытащила с пояса маленький нож и перерезала кожаную петлю. Плащ раскрылся. Под ним на груди Борена висел мешочек из красной ткани, мокрый от пота.

Илья заметил вокруг мешочка яркую сыпь.

— Убери его. Только не голой рукой.

Ирта обернула ладонь краем плаща, сорвала шнурок и отбросила мешочек. По камню рассыпались мелкие серые листья.

— Что это? — спросила она.

— Не знаю. Он носил раньше?

Судья ответил вместо неё:

— Сегодня всем приставам выдали дымную траву против горячки.

— Всем?

Трое стражников у стены одновременно посмотрели на свои плащи. Один сорвал мешочек и бросил на пол.

— У остальных есть пятна? — спросил Илья.

Нет. Но это ничего не доказывало: тяжёлая реакция могла возникнуть у одного.

Борен дёрнулся. Воздух проходил всё хуже. Илья знал, что требовался адреналин, кислород, доступ к дыхательным путям. Здесь не было ни ампулы, ни иглы, ни баллона. Можно было лишь убрать причину, облегчить дыхание и надеяться, что отёк не закроет горло полностью.

— Есть лекарство от укусов, после которых распухает лицо? — спросил он.

Ирта посмотрела на мужчину в переднике.

Тот растерянно ответил:

— Корень сивы. В тюремной сумке Тевана.

— Что он делает?

— Снимает огненную опухоль. Иногда.

— Несите.

— Приговорённому не положена сумка, — сказал судья.

Ирта повернула к нему голову.

— Борену положена жизнь?

Судья сжал губы.

— Принести.

Один из стражников выбежал. Илья снова рванул цепь.

— Я должен осмотреть его ближе.

— Ты уже велел снять мешочек.

— Этого может быть мало. Он перестанет дышать — нужно будет помогать воздухом.

— Ртом? — с отвращением спросил мужчина в переднике.

— Через ткань или трубку, если есть. Но сначала освободите меня.

Судья смотрел на Илью, затем на Борена. Решение шло медленно. Слишком медленно.

Ирта поднялась, подошла к столу и протянула руку к замку.

Стражник перегородил ей путь копьём.

— У тебя нет права.

— А у тебя есть ключ?

— Есть.

— Тогда выбирай сам.

Борен издал слабый свист. Стражник выругался, сунул копьё соседу и достал ключ. Руки у него дрожали, зубцы дважды ударили мимо отверстия. Наконец левое кольцо открылось. Потом правое.

Илья скатился со стола и едва не упал. Ноги принадлежали тому же чужому телу и не слушались после долгой неподвижности. Ирта подхватила его за локоть.

— Если это уловка, — сказала она, — до воды ты не добежишь.

— Если это уловка, я выбрал плохое время.

Он опустился возле Борена. Сознания нет. Дыхание редкое, затруднённое. Пульс на шее быстрый и слабый. Илья запрокинул голову пристава, приподнял подбородок. Язык не перекрывал дыхание. Во рту не было пищи. Горло отекало.

— Нужна трубка толщиной с палец. Гладкая. И мешок или меха, которые можно сжать.

— У чаши есть дыхательный рожок, — сказал работник.

Он снял со стены бронзовую изогнутую трубку. Илья осмотрел край. Грубый, но не острый. Рожок, видимо, использовали, чтобы слушать дыхание, прикладывая широкий конец к груди. Вводить его в горло вслепую было опасно. Илья не имел права делать хирургическое отверстие без инструмента и условий. Оставалось поддерживать проходимость и ждать средство.

— Ткань, — потребовал он.

Ирта отрезала чистый внутренний край плаща. Илья обернул широкий конец рожка, приложил его ко рту Борена и осторожно выдохнул. Грудь поднялась плохо. Он изменил положение головы, снова вдохнул воздух в трубку. На этот раз грудная клетка расширилась заметнее.

— Зажми ему нос, — сказал он Ирте.

Она подчинилась без спора.

Илья сделал ещё один выдох. Потом дал воздуху выйти. Ещё.

Он считал вслух, чтобы не ускоряться. Между вдохами проверял пульс. Сердце Борена пока билось.

Красные линии на каменной чаше вспыхивали вместе с каждым ударом — теперь не Ильиным. Вода, разлитая по полу, коснулась рукава пристава и соединила его с желобом. Чаша поймала новый ритм.

Люди у двери увидели это и перестали толкаться.

На чаше красная полоса шла часто, почти без промежутков. Синяя появлялась только после выдоха Ильи и быстро гасла.

— Дыши, Борен, — сказала Ирта.

Илья не стал говорить, что приказ бесполезен. Иногда человеку рядом нужно было сказать хоть что-то.

Вернулся стражник с кожаной сумкой. Бросил её на пол, не приближаясь. Илья открыл застёжки. Внутри лежали ножи, свёрнутые ткани, деревянные щипцы, пузырьки и связки сухих корней. Ни одной надписи он не понимал с первого взгляда: местные значки не складывались в знакомые слова, хотя речь звучала понятно.

— Где сива?

Мужчина в переднике присел на расстоянии и показал на узкий зелёный пузырёк.

— Сколько?

— Теван давал три капли ребёнку, семь взрослому.

— Борен принимал её раньше?

— Не знаю.

Новое средство могло усилить реакцию. Но Борен уже умирал, а другого лечения не было. Илья понюхал горлышко. Горький травяной запах, без резкой кислоты. Он капнул одну каплю на внутреннюю сторону губы пристава и подождал несколько ударов сердца. Новых пятен не появилось.

— Семь, — сказал мужчина.

— Пять сначала.

Илья нанёс капли под язык, продолжая поддерживать дыхание. В земной практике он бы не доверил неизвестному корню жизнь пациента. Здесь выбор был между неизвестным средством и почти неизбежным удушьем.

Прошла минута. Потом другая.

Руки у Ильи начали дрожать от усилия. Он менялся бы с напарником, но никого обученного рядом не было. Ирта следила за его движениями.

— Покажи, — сказала она.

— Что?

— Как давать воздух.

Он объяснил положение головы, плотность ткани, сказал смотреть на грудь и не дуть слишком сильно. Ирта заняла его место. Первый выдох прошёл мимо. Второй поднял грудь. Илья держал пальцы на шее Борена.

— Так. Не быстрее.

Пока Ирта работала, он осмотрел сыпь. Новые пятна не росли. Губы оставались отёчными, но свист стал громче. Парадоксально, это могло быть улучшением: воздух снова проходил через суженное горло.

— Он дышит сам, — сказала Ирта.

— Немного. Продолжай помогать, но пропускай его вдохи.

Синяя линия на чаше начала появляться до её выдоха. Слабая, короткая, но самостоятельная.

Судья подошёл ближе.

— Он выживет?

— Не знаю.

— Ты лекарь.

— Поэтому и говорю, что не знаю. Нужно наблюдать. Если отёк вернётся, он снова начнёт задыхаться.

— Это Красная горячка?

Илья посмотрел на рассыпанные листья, на пустые мешочки у ног стражников, на воду, стекавшую к чаше.

— Не похоже. Всё началось слишком быстро после того, как он надел мешочек. Пятна там, где трава касалась кожи. Но я не могу доказать причину одним случаем.

— Значит, можешь ошибаться.

— Могу.

Ответ явно оказался не тем, которого ждал судья.

— Теван на разборе говорил иначе, — произнесла пожилая женщина в синем платке. Она не ушла из зала. — Он говорил, что уверен.

Илья вытер рот тыльной стороной руки.

— Тогда он лгал или был глупее, чем думал.

По лицу женщины прошла тень удивления.

Борен закашлялся. Ирта убрала рожок. Пристав втянул воздух, хрипло, но сам. Красная линия стала чуть медленнее. Синяя держалась дольше.

Илья перевёл его на бок, чтобы слюна не попала в дыхательные пути, и накрыл плащом, предварительно стряхнув остатки травы. Потом только заметил кровь на собственной ладони. Железное кольцо содрало кожу у большого пальца. Боль была настоящей и неожиданно успокаивала.

— Приговор должен быть исполнен до полудня, — сказал писец. Голос у него дрожал. — Так записано.

Ирта поднялась. На коленях её одежды остались мокрые тёмные пятна.

— Исполняйте, — сказала она. — А когда Борен снова перестанет дышать, пусть судья сам вспомнит, куда ставить рожок.

— Ты просишь пощады для убийцы своего брата? — спросил судья.

— Нет. Я прошу не убивать единственного человека в зале, который сейчас удержал вашего пристава живым.

— Тюремный лекарь знает корень сивы.

Мужчина в переднике покачал головой.

— Знаю корень. Не знал, что можно дать воздух через рожок.

— Научился, — сказал судья.

— Один раз увидел.

Илья сел прямо на мокрый пол. Слабость накатывала волнами. Он не знал, помог ли корень, снятие травы, вентиляция или всё вместе. Борен мог умереть через пять минут. Сам Илья мог снова оказаться на столе сразу после этого.

— Оставьте меня до вечера, — сказал он. — Если приставу станет хуже, помогу. Если нет — решайте дальше.

— До вечера полководец ждёт подтверждения приговора.

— Значит, скажете полководцу, что его пристав чуть не умер от защиты против болезни.

Судья посмотрел на чашу. Красный ритм Борена выравнивался. В верхней медной ёмкости вода дошла до края. Ещё несколько ковшей — и её опрокинули бы на голову осуждённого.

— Полководец Раден не любит задержек, — произнёс судья.

— Удушье тоже.

Ирта тихо фыркнула. Не смех — скорее удивление, что приговорённый ещё способен дерзить.

Снаружи ударил колокол. Один раз, второй, третий. Ему ответил далёкий гул, будто в стенах двигалась вода.

Стражник у двери выглянул в коридор.

— С нижнего яруса сигнал. Красное полотнище у Медного спуска.

Люди снова заговорили.

— Сколько домов? — спросил судья.

— Не видно. Гонец поднимается.

Пожилая женщина перекрестила руки на груди.

— Горячка вернулась.

Илья посмотрел на приставов. Один уже топтал свой защитный мешочек сапогом. Другие чесали шеи там, где трава касалась кожи. Пока никто больше не задыхался.

— Кто распорядился носить эти листья? — спросил он.

Судья не ответил.

Ответила Ирта:

— Военный лечебный двор. Сегодня утром. После приказа Радена готовить нижние водосбросы.

— Зачем готовить?

На этот раз молчание стало другим. Не непонимающим — осторожным.

Ирта сняла с пояса большой ключ и положила ладонь на бороздки.

— Если Красную горячку подтвердят в трёх нижних кварталах, их затопят. Чтобы болезнь не поднялась к казармам.

Илья увидел каменные скамьи, желоба, чашу, которая повторяла дыхание, и медную ёмкость над столом. Весь город, похоже, умел превращать воду в приговор.

— Там есть люди?

— Двенадцать тысяч, — сказала Ирта.

Судья резко повернулся к ней.

— Не все останутся.

— Лестницы в верхний город уже закрывают.

— Ради порядка.

— Ради того, чтобы люди не принесли сюда горячку.

Из коридора донёсся топот. В зал вбежал молодой гонец, босой, с мокрыми штанами до колен. Он остановился, увидев Борена на полу и свободного осуждённого, но всё же выкрикнул:

— У Медного спуска ещё семеро! Красные ладони, рвота, двое не встают. В доме водоносов трое. У старой цистерны женщина упала прямо на улице.

— Соприкасались с первым домом? — спросил судья.

— Не знаю.

— Пусть стража закроет улицу.

— Нет, — сказал Илья.

Слово прозвучало слишком громко.

Судья медленно повернулся.

— Приговорённый забыл положение.

— Я очень хорошо вижу положение. У вас уже был дом, который закрыли с людьми. Девятнадцать умерли. Вы хотите повторить то же самое, не выяснив, что с ними.

— Его закрыл Теван.

— Тогда у вас есть возможность не повторять Тевана.

Старуха в синем платке поднялась и подошла почти вплотную. На её лице было больше усталости, чем гнева.

— А если ты снова ошибёшься?

Илья посмотрел на неё.

— Тогда ошибка должна быть видна. Не запирайте людей без воды и помощи. Отделите тех, кто рвёт и не может идти. Дайте им чистую воду из другой цистерны. Запишите, кто пил где и когда. Не трогайте рвоту голыми руками. Но не называйте всех на улице заражёнными только потому, что они живут рядом.

— Ты сказал «чистую», — заметила Ирта. — Думаешь, дело в воде?

— Думаю, это нужно проверить. Красные ладони и рвота могут быть отравлением. У пристава всё началось от травы, которую дали против болезни. Я пока не знаю, связано ли это.

— Каменная чаша показывала горячку в прошлом доме, — сказал мужчина в переднике.

— Что именно она показывала?

— Красный жар. Сбитое дыхание. Быстрый стук.

— Это бывает при десятках причин. Чаша не произнесла слово «зараза». Его произнёс лекарь.

Мужчина отвёл взгляд.

Илья почувствовал, что сказал важное не только для них, но и для Тевана, чьими руками сейчас опирался о мокрый пол. Возможно, именно этот человек когда-то принял красные линии за готовый ответ. Возможно, поспешил так же, как судья сейчас. Возможно, в чужом деле было больше, чем прочитанный приговор.