Библия и Мы: Эволюция человеческих систем. Том VII
- -
- 100%
- +
ключевых специалистов,
людей из разных контуров,
без которых систему потом просто не собрать заново.
И вот тогда «каждой твари по паре» начинает выглядеть уже совсем не по-детски.
Собеседник:
Слушай… а ведь тогда получается, что текст вообще мало интересуется обычной массой людей.
Станислав:
А вот это очень неприятная мысль, но очень похожая на правду.
Причём не только в Библии.
Если посмотреть древние тексты вообще, они почти всегда рассказывают не про обычную жизнь населения.
Они рассказывают про:
правителей,
героев,
пророков,
воинов,
людей, от которых зависит устойчивость системы.
Даже истории про короля Артура — они же не про крестьян. Кстати, как звали волшебника у Артура? Я всё время забываю.
Собеседник:
Мерлин.
И получается интересная вещь. Древние тексты концентрируются прежде всего на носителях субъектности.
Станислав:
Да.
И тогда Библия начинает выглядеть уже не как хроника человечества вообще.
А как история попытки сохранить способность удерживать систему.
Собеседник:
Подожди. Но ведь Ной переживает Потоп не один.
Там же сыновья, семьи, вся эта история.
Станислав:
Конечно.
И это, кстати, очень важный момент.
Потому что если бы задача была просто «спасти одного правильного человека», тогда Ной мог бы быть вообще один.
Но в ковчег заходят:
— Ной;
— его сыновья;
— их жёны.
То есть сохраняется не только носитель системы, но и возможность дальнейшего воспроизводства структуры.
Фактически это уже выглядит как перезапуск.
Или, если угодно, как очень жёсткое переформатирование системы.
Собеседник:
То есть не просто «выжил праведник», а сохранился минимальный управленческий каркас будущего человечества?
Станислав:
Очень похоже на это.
Причём дальше Библия говорит очень интересную вещь.
После Потопа земля фактически распределяется между сыновьями Ноя.
И вот это уже крайне интересный момент с точки зрения управления.
Потому что впервые возникает разделение контуров.
Собеседник:
То есть до этого система была фактически единая?
Станислав:
Да.
А здесь управление начинают делить.
Причём мы до конца не понимаем, как именно.
Можно трактовать территориально.
Условно:
— один сын отвечает за одну часть мира;
— второй — за другую;
— третий — за третью.
То есть возникают как будто три больших филиала.
Но, кстати, если смотреть на дальнейшую логику Библии, особенно на историю Вавилона, у меня есть ощущение, что разделение могло быть не только территориальным.
А возможно, даже прежде всего функциональным.
Собеседник:
В смысле функциональным?
Станислав:
Ну смотри.
Когда большая система начинает расти, первое, что обычно перестаёт работать, — это ситуация, когда один человек пытается держать вообще всё.
И тогда начинается специализация.
Кто-то начинает отвечать:
— за производство;
— кто-то — за логистику;
— кто-то — за внешние связи;
— кто-то — за безопасность.
То есть система начинает дробиться не только по территории, но и по функциям.
И очень похоже, что после Потопа человечество впервые начинает двигаться именно в эту сторону.
Собеседник:
То есть Потоп получается не просто перезапуск, а ещё и переход к следующему уровню организационной сложности?
Станислав:
Вот.
Это очень важный момент.
Потому что после Эдема у нас была фактически модель:
— прямого управления;
— высокой связности;
— минимального разделения.
А после Потопа система начинает усложняться.
Появляется:
— разделение контуров;
— специализация;
— распределение ответственности.
То есть человечество начинает становиться уже не просто «семьёй», а организацией.
Собеседник:
И получается интересная вещь.
Система как будто учится на предыдущем кризисе.
Потому что держать всё в одном контуре уже не получается.
Станислав:
Да. И вот тут начинается очень современная история.
Потому что любая растущая система рано или поздно сталкивается с одной и той же проблемой: если не делить управление, система захлебнётся.
Но как только начинаешь делить управление — появляется другая проблема.
Нужно удержать единство между разделёнными контурами.
И вот это уже прямой заход в Вавилон.
Глава 3. Прямое и непрямое управление
Станислав:
Я тут перечитал начало Библии и поймал себя на мысли — «А ведь прямое управление там реально было».
Причём Библия это прямо описывает.
В Эдеме Бог разговаривает с Адамом напрямую. Без посредников. Без пророков. Без каких-то промежуточных контуров.
И если честно, я раньше на это вообще внимания не обращал.
Собеседник:
Слушай… а ведь действительно.
И это, возможно, вообще один из ключевых поворотов всей конструкции.
Потому что у тебя сейчас появляется разделение: прямое управление и непрямое.
И в Эдеме управление фактически прямое. Бог напрямую разговаривает с Адамом. Нет ни закона, ни пророков, ни сложной системы координации.
Почему? Потому что сама система маленькая.
Станислав:
Вот. Это очень важная мысль.
Маленькая система допускает прямое управление.
Когда у тебя два человека, маленькая команда или маленькая компания, ты можешь разговаривать напрямую. Можешь лично объяснять, лично корректировать, лично удерживать культуру.
Промежуточные механизмы просто не нужны.
Собеседник:
То есть Эдем в этой логике — система минимальной сложности?
Станислав:
Очень похоже на это.
Причём тогда и грехопадение начинает выглядеть чуть иначе.
Не только как духовный сюжет.
А как момент, после которого прямое управление начинает терять эффективность.
Потому что появляется дистанция. Появляется самостоятельность. Появляется необходимость координировать всё большее количество людей.
Собеседник:
И дальше начинается вся история, которую мы уже обсуждали. Рост системы, потеря связности, Потоп…
Станислав:
Да.
И здесь очень интересно, что Библия сама показывает постепенное снижение прямоты управления.
Потому что с Адамом — прямой разговор.
С Ноем — тоже ещё прямой контакт.
Но дальше всё начинает меняться.
Собеседник:
Подожди. Но с Ноем ведь Бог тоже говорит напрямую?
Станислав:
Да, именно.
И это очень важный момент.
После Потопа система опять резко маленькая. Фактически всё человечество сведено к одной семье и её ближайшему продолжению.
То есть сложность системы снова относительно низкая.
А значит, прямое управление ещё возможно.
Собеседник:
То есть получается интересная вещь. Пока система маленькая, прямой контур ещё держится. А по мере роста начинается переход к непрямому управлению?
Станислав:
Вот. И это, мне кажется, вообще одна из центральных линий всей Библии.
Потому что чем сложнее становится система, тем менее возможным становится ручное управление каждым элементом.
Это, кстати, абсолютно современная проблема.
Любой основатель компании сначала управляет напрямую.
Пока у него маленькая команда, один офис и все рядом — это работает.
Он сам ставит задачи, сам объясняет, сам передаёт культуру, сам разрешает конфликты.
Но потом компания начинает расти.
Появляются филиалы, новые уровни управления, удалённые команды, автономные контуры.
И в какой-то момент прямое управление становится физически невозможным.
Собеседник:
Кстати, это ведь очень хорошо видно даже по компьютерным играм.
Пока у тебя маленький отряд с прямым управлением — всё прекрасно работает.
Пять-шесть юнитов, ты каждым управляешь вручную, всё под контролем, всё удобно.
Станислав:
Да. И это, кстати, очень многие чувствовали интуитивно, даже не задумываясь про теорию управления.
Пока масштаб маленький — прямое управление кайфовое. Ты реально ощущаешь контроль.
Но как только разработчики пытаются тот же самый принцип растянуть на огромное количество юнитов, сразу начинаются проблемы.
Люди начинают жаловаться:
«Я не успеваю».
«Я не могу всё охватить».
«Это невозможно контролировать».
То есть проблема возникает не потому, что игрок внезапно стал хуже.
А потому что сам принцип перестаёт масштабироваться.
Собеседник:
Да-да. У меня сразу В тылу врага вспомнилась.
Первые части были шикарные именно потому, что у тебя маленький отряд. Ты каждого бойца почти как отдельного человека воспринимаешь.
Станислав:
Вот именно.
Игра отлично работает, пока у тебя: пять человек, максимум десять, локальная ситуация.
Ты ещё способен: удерживать всё в голове, видеть картину, принимать решения вручную.
Но как только тот же самый подход начинают переносить на сотню юнитов — всё.
Игрок перестаёт справляться.
Причём не потому, что игра плохая.
А потому что человеческое внимание имеет предел.
Ты физически не можешь одновременно: видеть всё, контролировать всё,
принимать решения за всех.
И вот тут внезапно оказывается, что проблема компьютерных стратегий и проблема управления цивилизациями очень похожи.
Собеседник:
То есть прямая модель начинает ломаться просто из-за роста масштаба?
Станислав:
Да.
И тогда система вынуждена переходить к непрямому управлению.
Появляются:
автономные группы,
командиры,
правила поведения,
приоритеты,
внутренние алгоритмы.
Потому что иначе система просто перестаёт быть управляемой.
И вот если смотреть на Библию через такую призму, становится очень интересно.
Потому что вся история человечества там постепенно идёт ровно в эту сторону:
от маленькой системы с прямым управлением —
к огромной системе, где удерживать порядок можно уже только через внутренние принципы, культуру и распределённые контуры управления.
Глава 4. Вавилон
Станислав:
Возвращаемся к Библии и подходим, наверное, к одной из самых интересных и многоуровневых историй — к Вавилону.
Потому что с Вавилонской башней есть одна очень важная штука, которую обычно вообще упускают.
Башню строили не для того, чтобы «добраться до небес».
Это уже позднее, очень упрощённое восприятие.
Если читать внимательно, логика там другая.
Люди строят башню, чтобы пережить следующий потоп.
То есть мысль очень простая: «Хорошо. Если опять будет вода — мы построим такую систему, до которой она не достанет».
И вот тут возникает очень неприятная управленческая логика.
Человек не хочет меняться. Он хочет придумать что-нибудь такое, чтобы можно было не меняться.
Собеседник:
Слушай… а ведь тогда Вавилон начинает выглядеть вообще не как история про гордыню в детском понимании.
Не: «люди захотели залезть к Богу», а как попытка построить систему, которая позволит избежать внутреннего изменения.
Станислав:
Вот. Причём это, если честно, уже пугающе современно.
Потому что человечество постоянно делает ровно это.
После кризиса вместо вопроса:
«Что с нами не так?» — начинается вопрос:
«Какую технологию придумать, чтобы последствия нас больше не касались?»
То есть:
не менять человека,
не менять основания,
не менять культуру,
не менять внутренний контур,
а построить внешний компенсационный механизм.
Собеседник:
То есть башня становится не просто строительным объектом, а таким инфраструктурным костылём безопасности?
Станислав:
Да. Причём тут есть ещё одна очень важная вещь.
У людей единая цель. Они пережили Потоп.
Для нас это уже просто древняя история, а для них это был буквально ужас, который они помнили. Они видели, как погибает мир.
И поэтому идея: «Надо построить систему, которая нас спасёт в следующий раз» —
становится сверхцелью.
А единая цель — это вообще колоссальная сила для любой системы.
Собеседник:
То есть Вавилон — это не хаос. Это сверхмобилизованная система с очень высоким уровнем координации.
Станислав:
Именно. Причём там же ещё появляется единый язык.
А единый язык для управления — это вообще фундаментальная вещь.
Пока у всех:
единые смыслы,
единые определения,
единая цель,
единая система координат,
— система способна на невероятную концентрацию усилий.
Это, кстати, мы уже обсуждали через Адама и называние.
Пока все одинаково понимают, что происходит и зачем они это делают, система способна двигаться как единое целое.
Собеседник:
И тогда становится страшновато. Потому что проблема Вавилона получается не в слабости системы. А наоборот — в её чрезмерной эффективности.
Станислав:
Вот именно. Потому что объединённое человечество способно масштабировать не только добро.
Оно способно масштабировать и ошибку. Причём в колоссальных масштабах.
И тогда история со смешением языков начинает выглядеть уже совсем иначе.
Собеседник:
Не как наказание?
Станислав:
Скорее как искусственное усложнение системы.
Причём, возможно, даже не только в буквальном смысле языка.
А как разрушение единой цели. Потому что пока у всех одна сверхзадача — система движется как единый механизм.
А потом начинается очень знакомая история.
Один говорит:
«Да зачем мне эта башня, я лучше дом построю».
Другой:
«А я вообще хочу путешествовать».
Третий:
«Мне торговля интереснее».
Четвёртый:
«А я устал, пойду рыбу ловить».
Пятый вообще влюбился и ему уже не до глобальных проектов.
И вот в этот момент система начинает распадаться на разные контуры целей.
Собеседник:
То есть смешение языков можно понимать не только как разные слова.
А как появление разных смыслов и разных направлений движения?
Станислав:
Как версия. Потому что если у людей разные цели, они уже перестают быть единым контуром управления.
И тогда человечество впервые начинает дробиться на множество автономных систем.
Это очень похоже на момент, когда огромная компания перестаёт жить как единое целое.
Появляются:
— отдельные подразделения;
— отдельные центры силы;
— собственные интересы;
— локальные цели.
Отдел продаж начинает жить своими задачами.
Производство — своими.
Логистика — своими.
Финансы — своими.
И каждый локально может быть абсолютно рационален. Но единой системы уже нет.
Собеседник:
То есть после Вавилона человечество становится уже не одной системой, а набором разных контуров управления?
Станислав:
Вот. И это, мне кажется, вообще один из ключевых моментов всей истории.
Потому что происходит резкое усложнение архитектуры управления.
Из одного большого контура возникает множество самостоятельных контуров.
Причём каждый начинает:
— развиваться по-своему;
— формировать собственные цели;
— создавать собственную культуру;
— вырабатывать собственные механизмы координации.
И только какой-то верхнеуровневый контур, условно говоря, ещё понимает, как всё это вообще складывается в единую картину.
Собеседник:
И получается парадоксальная вещь.
С одной стороны, система теряет управляемость.
А с другой — становится устойчивее.
Станислав:
Да. Потому что сверхцентрализованная система невероятно эффективна… ровно до момента большой ошибки.
А распределённая система менее управляемая, более конфликтная, более шумная — но зато одна ошибка уже не уничтожает всё человечество целиком.
Глава 5. Содом, Гоморра и проблема локальных контуров
Станислав:
Кстати, ещё до Моисея есть очень важная история — уничтожение Содома и Гоморры.
И вот её сегодня обычно трактуют почти исключительно через морально-нравственную плоскость.
Хотя если смотреть через управление, там возникает очень интересная картина.
Собеседник:
Да, и это важно ещё потому, что Содом и Гоморра появляются вообще до:
Моисея, закона, заповедей, формализованной системы управления.
То есть это ещё очень ранний этап развития человечества как системы.
Станислав:
Вот. И это многое меняет.
Потому что у нас пока ещё нет:
— масштабируемого закона;
— устойчивой governance (управление) -системы;
— институтов;
— механизмов долгосрочного удержания культуры.
Система всё ещё держится в основном на:
живой памяти,
личном авторитете,
прямой передаче принципов.
Причём это очень хорошо связывается с Вавилоном.
Потому что люди, строившие башню, — это вообще не какие-то абстрактные древние персонажи.
Это поколение, которое либо само пережило Потоп, либо выросло рядом с носителями памяти о нём.
Они помнят:
страх,
турбулентность,
разрушение,
полную пересборку системы.
Собеседник:
То есть Вавилон тогда становится не просто историей про гордыню.
А попыткой больше никогда не переживать такой хаос.
Станислав:
Конечно. Это очень человеческая история.
Когда компания проходит:
жёсткий кризис,
почти развал,
болезненную реструктуризацию,
переезд,
полную пересборку,
— люди, пережившие это, потом начинают строить сверхустойчивые системы.
Иногда даже чрезмерно устойчивые.
Потому что ими уже движет не развитие, а страх повторения катастрофы.
И вот после Вавилона система становится сложнее.
Контуры поделили.
Причём, возможно, не только территориально, но и функционально.
И здесь возникает очень важный момент.
Даже после разделения система всё равно начинает отклоняться.
То есть одной только:
живой памяти,
ручной передачи культуры,
личных посылов,
— уже недостаточно.
Масштаб снова начинает опережать возможности прямого управления.
Собеседник:
То есть Содом и Гоморра начинают выглядеть как локальные контуры, которые ушли в автономное развитие?
Станислав:
Да. Причём это очень похоже на ситуацию, когда внутри большой организации отдельные филиалы или подразделения начинают жить полностью по собственной логике.
Связь с исходным контуром постепенно теряется.
Локальные правила становятся важнее общих.
Возникает собственная система координат.
Причём самое интересное — внутри самого контура это уже может восприниматься как абсолютная норма.
Люди внутри системы могут вообще не считать, что что-то не так.
Потому что локальная культура уже полностью перестроилась.
Собеседник:
То есть мы опять возвращаемся к теме греха как отклонения?
Станислав:
Именно. Причём здесь это особенно хорошо видно.
Потому что грех в управленческой логике — это не «разово сделал что-то плохое».
Это накопленное отклонение системы от первоначального замысла.
Когда локальный контур всё дальше уходит в собственную траекторию.
И это, кстати, очень современная проблема.
Любая большая организация рано или поздно сталкивается с этим.
Центр считает, что все работают на общую задачу.
А потом выясняется, что отдельные подразделения уже живут собственной жизнью.
Причём иногда даже очень эффективно живут.
Просто цели у них уже другие.
Собеседник:
Слушай… а ведь тогда уничтожение Содома и Гоморры начинает выглядеть уже не как глобальная перезагрузка системы.
Станислав:
Ага. И это очень важный переход.
Потому что Потоп — перезапуск всей системы, а здесь мы впервые видим уже локальную коррекцию.
Не уничтожение всего человечества, но точечное устранение отдельных отклонившихся контуров.
И это показывает, насколько система уже усложнилась после Вавилона.
Теперь её можно корректировать частично.
Собеседник:
Причём, если честно, с точки зрения управления могли уничтожить даже не самые опасные филиалы. Но самые показательные.
Станислав:
Очень возможно. Причём это абсолютно человеческая логика.
Если ты хочешь быстро вернуть систему в рамки, тебе не обязательно уничтожать самый сильный контур.
Иногда важнее показательно наказать тот, чьё уничтожение произведёт максимальный эффект на остальных.