Король авантюристов (граф Калиостро)

Молодость авантюриста

— Чаша терпения переполнена, — сурово сказал отец-генерал, глядя на стоявшего перед ним, будто бы с виноватой миной, молодого, шестнадцатилетнего юношу. — Чаша переполнена, и тебе сегодня не избежать порки. Пожалуйста, закройте эту своенравную птичку в карцер! — обратился он к стоявшему поблизости монаху.

Шестнадцатилетний Жозеф Бальзамо, к которому относились эти слова, склонил голову и побрёл вслед за монахом длинными, холодными коридорами в келью, находившуюся в конце монастыря и предназначенную для ареста непослушных учеников.

— И зачем тебе это надо было? — вымолвил монах, когда закрывал его келью. — Зачем эти вечные шалости? Ты злоупотребил терпением нашего доброго генерала!

Бальзамо, когда остался один, невольно вздрогнул. С его лица спала та маска, полная самоуверенности, с какой он до сих пор терпел упрёки настоятеля. Он знал, что провинился и что на этот раз ему не простят, но наказание ему не улыбалось. На лицо этого крепкого юноши среднего роста с кудрявыми чёрными волосами и искрящимися хитростью глазами, с немного семитским взглядом, опустилась задумчивость.

— Не наказывайте меня! — шепнул он. — Я не вынесу порки!

Но разве до сих пор не повторяли, что он невыносимый юноша?

В самом деле, воспитатели имели с Жозефом Бальзамо столько хлопот. Он родился в Палермо 5 июня 1743 года. Его отец был купцом. Его звали Пьетро Бальзамо и был он родом из давно крещённой еврейской семьи, марранов, поэтому на лице молодого Жозефа был заметен семитский тип. Мать юноши была сицилийской мещанкой Фелицией Браконьери.

Жозеф Бальзамо рано стал вполне серьёзным, а так как с ранней молодости проявлял большую любовь к наукам, благодаря стараниям дяди его приняли в семинарию Св. Роха в Палермо.

Что из того, что он был необычайно способный! У него был такой непослушный характер, что он несколько раз убегал из школы и ни один из учителей не мог с ним справиться. Тогда, не зная, что с ним делать, его поверили особому попечению — отца-генерала ордена Добрых Братьев, Bonifratelli, который забрал его в монастырь в Картагироне, где мы оставили его в начале этого повествования. Отец-генерал собирался обучать Бальзамо и склонить его посвятить себя духовному поприщу.

В монастыре тринадцатилетний в то время подросток был отдан в помощники местному аптекарю. Тот очень его полюбил и начал учить его основам химии и медицины. И снова всё было бы как нельзя лучше, если бы не беспокойный характер Бальзамо. Потому что, несмотря на то, что он был чрезвычайно понятливым учеником и делал значительные успехи в учёбе, в то же время в период своего многолетнего пребывания в монастыре он совсем не хотел подчиняться не слишком даже суровой дисциплине, и, что хуже всего, позволял себе такие выходки, которые в монашеской жизни никоим образом не могли быть терпимы.

В течение долгого времени это сходило ему с рук или добрый отец-генерал ограничивался только упрёками. Но в это утро Бальзамо позволил себе такую шутку, что, пожалуй, только бес мог ему это шепнуть.

Не больше, не меньше, только когда ему велели читать для назидания братьев "Мартиролог" и выдержки из "Жития святых", он сделал это таким образом, что специально перевернул тексты и добродетельные поступки приписал негодяям и блудницам, а дьявольские поступки — благочестивым мужам! Это были уже явные насмешки над монастырским начальством, но и над религией, и Бальзамо должна была ожидать неминуемая порка, на рассвете следующего дня.

Ему вовсе не улыбалось такое наказание, как не улыбалась в целом монастырская жизнь.

— Убегу! — вдруг решил он.

Почему бы побег не удался? Ведь столько раз до этого он сбегал из школы.

Он внимательно огляделся. Он знал, что монастырь охраняют невнимательно и что, как только он выберется из кельи, легко сможет из него ускользнуть.

Он подошёл к решётке, вделанной в окно, сильно её потряс, и издал радостный крик. Дерево, в которое она была вставлена, сгнило и её без труда можно было выломать.

— Убегу, как только стемнеет! — решил он.

В самом деле, как только опустилась ночь, он без труда убрал решётку. После чего он тихо отворил окно и прислушался. В монастыре все спали, он казался вымершим, а господствующую вокруг тишину прерывал только шум деревьев, которые раскачивал тёплый майский ветер.

— Прекрасно! — шепнул он.

Он стоял на парапете окна. Келья находилась на втором этаже. Он мгновение колебался — и прыгнул.

Потом он лежал на мягкой траве сада, окружающего монастырь. Он снова прислушивался, но никто не слышал шума падающего тела. Впрочем, уже была детская игра. Он быстро пробежал через аллею, отделяющую его от стены, окружающей монастырь, взобрался на эту стену — и дорога на волю была перед ним открыта.

— Я сюда решительно не вернусь! — пробормотал он, когда отдалялся от потонувшего во мраке монастыря. — У меня нет призвания к духовному сану.

Достойный Ансельм Браконьери, владелец таверны в Палермо, дядя Бальзамо и брат его покойной матери, не очень обрадовался, когда увидел перед собой молодого повесу.

— Ты сбежал из монастыря? — воскликнул он, хватаясь за голову. — Даже наш добрый генерал не сумел направить тебя на дорогу добродетели?

— Когда, дорогой дядя...

— Молчи, я знаю твои оправдания! Нет! В самом деле, я уже не хочу о тебе слышать.

Но Бальзамо хорошо знал своего дядю и знал, что он честный до мозга костей, и когда гнев пройдёт, можно будет всё представить ему по-своему. Иначе он не осмелился бы вернуться в Палермо.

Поэтому он начал объяснять дяде, что не чувствовал никакого расположения к духовному поприщу, что из него вышел бы плохой священник, что, если сбежал, то сделал так, чтобы не выбрать неправильного жизненного пути; что не жалеет, однако, лет, проведённых в монастыре, потому что они дали ему много знаний. Эти знания он хочет в настоящее время с помощью дяди пополнить и выбрать себе светскую профессию. Особенно его привлекает профессия художника и в ней он намерен сделать карьеру.

Дядя только кивал головой. Но поскольку в своей сущности он был очень добрый, он в конце концов согласился на проект. Итак, остановились на том, что молодой Жозеф поселится у него и при его помощи завершит своё образование, взамен же за своё содержание будет помогать ему в управлении гостиницей.

— Если ты и дальше будешь лениться и дурака валять, — добавил достойный Ансельм Браконьери в конце, — тебя ждёт то, от чего ты сбежал от Бонифрателли. Я дам палкой по спине и прогоню на все четыре стороны. Потом пусть тебя опекает наша Пресвятая Богородица!

Но Бальзамо рьяно взялся за учёбу. Его в самом деле привлекала профессия художника и он быстро приобрёл в ней значительные навыки. Кроме того, потихоньку, в тайне от дяди он начал брать уроки танца и фехтования, потому что ни в коем случае не собирался останавливаться на профессии скромного художника. Уже с малолетства в душе маленького Джузеппе сновали какие-то странные мечты и планы. Неизвестно почему, ему казалось, что у него есть призвание к каким-то необычным делам, что не может остановиться и удовлетвориться скромной судьбой. Не раз, когда он лежал в тенистом саду Добрых Братьев в Картагироне, ему грезилось, что он великий господин, разъезжает по миру в позолоченной карете, окружённый роем галантных слуг, все ему низко кланяются, и разбрасывает горстями золото. Да, быть большим господином, иметь возможность позволить себе всё — такова была мечта Бальзамо.

Неважно, каким образом, лишь бы достать до вершин. Любое средство было хорошим, лишь бы выбиться, лишь бы завоевать столь желанное золото.

Мог ли он мечтать о подобной карьере в духовном поприще, имея простое происхождение, когда только дворяне и сыновья знаменитых родов получали сан кардиналов, епископов?..

Профессия? Собственно, зачем нужна была профессия, лишь бы мудро устроиться в жизни!

Потому что Бальзамо был, может, атавизмом еврейского происхождения, и уже с детства сочетал в себе неудержимые амбиции и безделье с полным отсутствием моральных зазрений совести. Цель оправдывает средства, а всякое средство хорошо, лишь бы достичь цели.

Тогда он научился рисовать, но по сути не собирался становиться ни художником, ни гравёром. Это была малооплачиваемая профессия. Зато он старался приобрести кое-какие хорошие манеры, купил себе приличную одежду, кроме того, несколько книг. Откуда он брал на это деньги? Мы скоро узнаем. Дяде, когда тот увидел его нарядным, он объявил, что продал несколько сделанных им гравюр. Это очень растрогало господина Браконьери, смотрящего с одинаковым уважением на книги, которые изучал дома племянник. Возможно, он меньше восхищался бы Бальзамо, если бы знал, за какие деньги они были приобретены, а так же мог познакомиться с их содержанием. Увы, читать он не умел, а Бальзамо свои дела скрывал очень ловко.

Эти книги были сборниками разных магических правил, как то: "Ключи Соломона", "Красный дракон", "Способы найти сокровища и общаться с духами". Уже в монастыре в руки Бальзамо попал однажды подобный труд, который украдкой и с полной добросовестностью штудировал его настоятель-аптекарь. Бальзамо потихоньку, без ведома своего учителя, смог его полистать, а прочтение пробудило полёт не только его воображения. Он понял, каким сильным оружием могут быть для человека без зазрения совести эти не раз идиотские правила, служащие исключительно для одурачивания ближних. Он понял это; когда убежал из монастыря, решил любой ценой приобрести подобные труды и извлечь из них гораздо больше пользы, нежели из скромной гравировальной работы.

Но откуда он брал деньги на эти довольно дорогие покупки?

Как мы знаем, за то, что дядя вкладывал в его образование, он должен был помогать ему в управлении гостиницей. Но в кабак господина Браконьери приходили не только одни достойные и богобоязненные люди. Напротив, его посещало много небесных птиц и разных подозрительных типов в Палермо. С этими неоднозначными людьми Бальзамо завёл дружеские отношения. Поэтому скоро начали поговаривать, что, если идёт речь о помощи в каком-нибудь тёмном деле или отличном сокрытии украденного товара, то лучше всего было обратиться к племяннику старого Браконьери. Мало того, когда всплыла скандальная история с поддельным завещанием богача из Палермо, маркиза Мауриги, который должен был переписать имущество дальнему племяннику, обойдя ближайших родственников, в преступных сферах шептали, что подпись на том завещании была замечательно подделана одним молодым художником по имени Бальзамо, за что тот племянник должен был щедро ему заплатить. В результате этих слухов к старому Браконьери явилась даже полиция и долго допрашивала Бальзамо. Но тот с таким возмущением отражал обвинения, а дядя так энергично его защищал, что гениального художника быстро оставили в покое. Тем более, что власти того времени, не имея нынешних способов распознавания фальшивки, не имея возможности разобраться с фальшивой подписью, в конце концов завещание утвердили.

Так прошло несколько лет, и может, ещё дольше жил бы Бальзамо у дяди, не подозревающего о его истинных делах, если бы один скандал не вынудил его покинуть дом.

После истории с завещанием маркиза Мауриги он стал осторожнее и порвал свои связи с преступным миром Палермо. Но деньги скоро исчерпались, а Бальзамо научился жить и не имел охоты рисковать второй раз, но между тем в его голову пришёл другой отличный план.

А именно, у дяди Браконьери, вдовца, была дочка, Беттина. Молодая девушка, когда Бальзамо жил в доме её отца, была ещё совсем ребёнком.

Но за последние несколько лет она развилась и выросла в красивую девушку. Джузеппе сам с восхищением смотрел на красивую кузину и восторгался её стройной фигуркой, прекрасными чёрными волосами и гигантскими голубыми глазами. Но хотя он сам очень любил женщин, и не одна смазливая служанка в гостинице старого Браконьери много могла бы об этом поведать, он чувствовал, что тут ничего не добьётся и что дядя выбьет палкой из его головы всякие романы.

Зато ему на ум пришло кое-что другое.

Не он один восхищался прекрасной Беттиной. И другие пытались заслужить расположение девушки, а среди них молодой, красивый и богатый граф дель Кампо. Он постоянно крутился возле гостиницы и всякий раз заходил туда на рюмку палерна. Однако он был робок, а до Беттины не так легко было достать, потому что Браконьери охранял её, как зеницу ока.

Этой ситуацией воспользовался Бальзамо.

— Господин граф, — сказал он однажды удивлённому юноше, — я в курсе, что вам нравится моя кузина, вы тоже ей нравитесь. Но всякая личная с ней встреча временно невозможна. Зато, если бы вы, господин граф, захотели воспользоваться моим посредничеством, ручаюсь, что любая ваша карточка будет принята Беттиной с истинной радостью.

Дель Кампо был восхищён тем, что нашёл такого ловкого посла в особе двоюродного брата своей возлюбленной. Недолго думая, он написал письмо, в котором признавался Беттине в своей любви, и доставил его Бальзамо.

Бальзамо знал, что Беттина тоже неравнодушна к красивому графу, и легко получил от неё ответ, и тем же путём через него завязалась переписка.

Но, когда на этих довольно невинных любовных признаниях прошло некоторое время и обе стороны приобрели к нему полное доверие, он схватился за другие средства. По-прежнему рассказывая графу, что личная встреча с Беттиной исключена, он раз за разом стал появляться у влюблённого и рассказывать ему, что кузине срочно нужна какая-нибудь сумма денег или драгоценностей, а тот, счастливый, ему их давал. Конечно, как деньги, так и драгоценности Бальзамо очень спокойно присваивал себе и никогда они до рук кузины не доходили.

Этот процесс продолжался долгое время и, может, не скоро бы прекратился, если бы мать графа, де Сципио, однажды не подслушала разговор с сыном своеобразного посла и, возмущённая значительными суммами, какие тот из него вымогал, не обратилась напрямую с упрёками к старому Браконьери.

— Ваша дочка, — воскликнула она с гневом, вбегая с истинно итальянским темпераментом в гостиницу, — притворяется невинной, а хорошо умеет вымогать деньги у людей. Моему сыну нет ещё и двадцати лет и пусть это использование его закончится. Иначе я обращусь за помощью к соответствующим властям.

— Графиня, не жара ли, царящая в Палермо, привела вас к внезапному помешательству? — спросил Браконьери в ярости. — С кого Беттина вытягивает подарки и деньги? Что это всё значит?

Послали к Беттине. Та, конечно, расплакалась от страха и призналась в тайной переписке с молодым графом при посредничестве Бальзамо. Ни о денежных суммах, ни о презентах она совершенно не знала и её возмущение было так искренне, что, как Браконьери, так и старая графиня ни на минуту не могли усомниться в её невиновности.

— Этот негодяй, этот подлец устроил всю эту историю! — наконец выпалил Браконьери, угадавший правду. — Я всё верну графу, до последнего гроша, что якобы получила от него моя дочь, но этого негодяя в этот раз палка не минует!

Она в самом деле его не миновала. Когда, через несколько минут после ухода графини, он, ничего не подозревая, явился домой, Браконьери, не говоря ни слова, запер дверь на ключ и устроил ему такую порку, что, как позже рассказывали соседи, сломал на нём не одну, а две палку.

— Вот тебе... вот тебе... — рычал он, — это за подарки... за Беттину! Ты будешь торговать моей Беттиной!

Бальзамо был довольно отважен, а главным образом компенсировал это высокомерием. Однако атака дяди наступила так неожиданно, что он не мог ни объясниться, ни защищаться. Тогда ему оставалось одно спасение — побег. Он выбил окно, а поскольку это происходило на втором этаже, он выскочил через него и начал убегать.

— Чтобы я больше никогда тебя не видел! — кричал за ним красный от гнева дядя, размахивая остатком сломанной палки. — Приду на тебя поглядеть, когда будешь болтаться на виселице.

Таким образом Бальзамо раз и навсегда порвал свои связи с семьёй.

Что ему было делать дальше? У него ещё оставалось кое-что из денег, преступно выманенных у дель Кампо, и на эти деньги он нанял себе небольшую комнатку в предместье Палермо. На что было жить? А так как Бальзамо любил и красивую одежду, и хорошую еду, и красивых, смуглых девушек, поглядывающих на него милостивыми глазами, он решил воспользоваться своим умением, но отнюдь не на поприще художника, которое особенно после авантюры с дядей и без его поддержки не могло обеспечить больших доходов.

Он просто решил использовать свои познания, взятые из разных "ключей Соломона" и "Красных драконов", стать малозначительным чернокнижником, человеком, которому никакие тайные дела не чужды. Само собой разумеется, в этот период Бальзамо не имел ни малейшего понятия о настоящих секретах оккультизма и большинство его "чудес" основывалось на обычном одурачивании наивных и фокусах. К ним он присовокуплял некоторые примитивные знания из области химии и медицины, которые он вынес ещё из монастыря. Но уже тогда в нём пробивалась некая сила, которую мы могли бы охарактеризовать, как гипнотическая сила, и которая помогала ему привлечь на свой двор наивных и впечатлить их глупейшими фокусами.

Итак, Бальзамо поселился в предместье Палермо, и старался убедить соседей, что он необычный человек. Среди продавцов рыбы, портовых носильщиков, лаццарони и любимых горничных скоро разошлась новость, что юный, тогда семнадцатилетний, Бальзамо умеет готовить знаменитые любистоки, продаёт талисманы, предохраняющие от сглаза, безошибочно предсказывает будущее, а также советует, как кто должен поступить в жизни, более того, он открывает с помощью чар пути к богатству, и даже умеет вызывать духов. Одним словом, нечто в роде нашего мошенника-вредителя.

Сам Бальзамо, конечно, пытался как можно больше распространить подобную информацию, а для приобретения славы ему помогал внешний вид: сосредоточенное и мрачное лицо, надменные манеры, большие, горящие чёрные глаза. С людьми обращался свысока. Ещё лучше: желая привить в простачках убеждение, что имеют дело с кем-то необыкновенным, свою дерзость он простирал до той степени, что рассказывал — ибо его родителей в Палермо прекрасно знали — что были это только приёмные родители, на самом же деле он происходит из знатного рода, и ушёл от дяди, потому что окружение не соответствовало его аристократическим привычкам. У него это тем легче получалось, что дядя, опасаясь скандала, молчал о настоящих причинах их склоки, и когда его спрашивали о том, что он думает о новой карьере своего племянника, он пожимал плечами и бурчал с гневом, что это вовсе не его племянник и что он не хочет знать подобную птицу.

Тогда преимущественно влюблённые лавочницы и субретки приносили Бальзамо свои сбережения, и ему всё хорошо удавалось. Но этих сравнительно небольших сумм, однако, полностью обеспечивающих богатый образ жизни, и даже гулянки, потому что Бальзамо, снимая вечерами костюм волшебника, любил развлекаться, не хватало юноше, поглощённому неудержимым тщеславием и лишённому всяких зазрения совести. Он мечтал выбраться из родного Палермо, где, однако, слишком хорошо его знали, ворваться в лучшее общество и выплыть в широкие воды.

Век XVIII был веком авантюристов, которые, выходя из самых низких сфер, потом добивались высочайших богатств и почестей, бросая людям пыль в глаза. Они плыли по жизни, словно по бурным волнам моря, не зная никаких забот и утопая в роскоши, вооружённые единственно необыкновенной наглостью и отсутствием каких-либо моральных принципов и, как они сами часто говорили: наши состояния находятся в карманах наших ближних. Бальзамо об этом всём знал, но для начала подобной "карьеры" нужна была более значительная денежная сумма.

Он только ждал счастливой возможности — и вскоре случай пришёл ему на помощь.

В Палермо жил некий Марано, старый ростовщик, крайне жадный до денег, но в то же время человек глупый, суеверный и верящий в различные чрезвычайности.

Он прочитал в какой-то книге, что с помощью магии можно найти спрятанные богатства, а поскольку ходила легенда, что в горе, находящейся поблизости от Палермо, закопаны сокровища, только никто не может найти к ним дороги, он давно думал, где бы можно найти волшебника, который помог бы в этом предприятии. А коль скоро по городу разошлась новость о новом чернокнижнике Бальзамо, он решил его отыскать и представить ему свой план.

Несмотря на то, что более серьёзные люди отзывались о Бальзамо только со смехом, он пошёл к чернокнижнику — и его сгубила собственная жадность.

Бальзамо чуть не подскочил от радости, когда услышал, о чём речь. Наконец подвернулась возможность; он на Марано давно расставлял силки, не знал, однако, как к нему приблизиться. Однако он не подал виду. Напротив, он долгое время молчал, после чего, сморщив лицо, ответил будто бы в задумчивости, что всю эту вещь нужно обсудить, посовещаться ночью с духами, и что завтра даст окончательный ответ.