Новые горизонты, или Поиск предела

                А есть предел – там, на краю земли?

                И можно ли раздвинуть горизонты?

                «Горизонт»

                Владимир Высоцкий

                Глава первая

       Борис Михайлович Лабуть, коренастый мужчина без видимых признаков ожирения, стоял у окна своего рабочего кабинета, заложив руки за спину, и задумчиво смотрел на мелко моросящий дождь. Муха, невесть откуда взявшаяся, пролетая возле его лица, резко изменила курс и нагло уселась на нос начальника районного Следственного Комитета.

       Борис замер, а затем быстрым движением головы назад и вперёд с раскрытым ртом попытался поймать муху в безвыходную ловушку, звучно клацнув зубами. Муха ловко увернулась от детской выходки солидного человека и, ничуть не обидевшись на явное покушение на убийство, полетела по своим мушиным делам.

       Начальник, провожая её взглядом, сказал:

– Будем надеяться, что это был последний опасный преступник, которому удалось скрыться от правосудия в ближайший месяц. Хочется уйти тихо, мирно, с почётом и уважением, и без громких «висяков».

       Ведь на носу, на котором недавно сидела муха, проступало более значительное событие. А именно – пенсия. Пенсия! Сколько в этом слове для сердца нашего слилось! Правда, только для тех, у кого это самое сердце доживало до такого знакового события. А что это событие знаковое в жизни каждого человека, никто спорить, думаю, не станет. Очень важная жизненная веха. Очень. Главное, чтобы сердце человеческое до этой вехи достучалось.

       Другое дело, что, когда сердца достучались и продолжают стучать в штатном режиме, люди к этой важной вехе относятся по-разному. Большинство – с радостью, меньшинство – с сожалением. Меньшинство – это те, у которых хорошие должности, с которых им не хочется уходить до боли в сердце, но с которых их вежливо могут попросить уйти с почётом. Умные, когда их просят, уходят. Не очень умные цепляются за соломинку, причём, – чужую, и тогда их уже не просят, а просто отправляют. Иногда даже с треском. И не всегда только на пенсию. Всё зависит от личной харизмы и, конечно, от номенклатурной конъюнктуры. В экстренных случаях бывает, увы, что с венком и эпитафией. Но это, к счастью, редкость. Это случается только тогда, когда личная харизма из звезды превращается в чёрную дыру, а конъюнктурная номенклатура наотрез отказывается быть в неё втянута.

       Однако, очевидным и понятным образом, когда капитан государственного корабля поднял неожиданно всему живому такелажу вместо постоянно обещаемого благосостояния пенсионный возраст, не нашлось ни одного «террориста», которому удалось бы по этому поводу пробиться с возмущением на телевидение или, хотя бы, в газету. Хотя бы – в районную. Там царили всеобщее командное одобрение, ликование и бурные, но жидкие аплодисменты, так, правда, и не перешедшие в народную овацию.

       Борис Михайлович не ликовал. Но и не возмущался. Первое делать ему не хотелось самому, а на второе он не имел права. Юридического. Впрочем, юридического права возмущаться законами, поступающими сверху, не имеет никто. Если, конечно, он не хочет прослыть предателем и иностранным агентом. Только человеческое. И только интимно индивидуальное. В тихом и гордом уединении можно ругнуться, сплюнуть и пустить горькую слезу.

       Но пенсию Борис ждал с нетерпением. Он её так ждал, как, например, в лютый мороз ждут автобус, который вас доставит домой – в тепло и уют, но который по техническим причинам опаздывает на неопределённое время.

       И вот, наконец, пожалуйста, гражданин, получите и распишитесь. Остался всего месяц. Ура – дождался! Ну, ладно, почти дождался. Потому как, будучи человеком не просто образованным, а образованным литературно, Борис прекрасно помнил, что человек не просто смертен, а бывает внезапно смертен. Но Борис Михайлович, по роду своей профессии имея многочисленные подтверждения этому печальному жизненному постулату, свято верил и надеялся, что чаша сия минует его.

       Ведь всё самое интересное и прекрасное в его жизни ещё впереди! Ведь ему ещё нет и пятидесяти, а он уже свободен! Да ещё и с пожизненной оплатой. Разве это не счастье? И сразу же долой из города! Долой от стрессов и забот! Долой от шума и пыли! Вон из этого человейника! На дачу! Да здравствует природа! Да здравствуют грибы и рыбалка! Да здравствует свободное брожение ума! И, что самое главное, да здравствует творчество!

       Да, именно творчество. Борис Михайлович ещё в детстве, будучи Борькой-Лоркой, мечтал стать писателем. Настоящим писателем. А настоящий писатель должен быть правдив в чувствах, а значит, – и в словах. Он понял это с годами. Поэтому в детстве он мечтал стать взрослым писателем, а теперь, став очень взрослым, осознал, что его предназначение быть детским писателем. И осознал он это отнюдь не от страха и инстинкта самосохранения. Нет. Ведь неизвестно, в каких чувствах и словах проще слукавить – в детских или взрослых. Борис осознал это от большой любви и жалости.

И вот до осуществления давней мечты остался месяц. У него даже уже был намечен сюжет для первой книги. Как только Борис Михайлович об этом подумал, его губы непроизвольно вытянулись в сладострастную улыбку, а пальцы обеих рук задёргались, будто стучали по клавиатуре.

       И тут совсем некстати включилась селекторная связь.

– Борис Михайлович, извините, что отвлекаю, – пропела секретарша Маша и, как показалось начальнику, глупо хихикнула. – К вам лейтенант Милованов. – И веско добавила. – За советом.

– Пусть заходит, – благосклонно разрешил шеф, отогнав навязчивые мысли о будущей светлой и полноценной жизни на пенсии. – Чего-чего, а советов у меня больше, чем в печально известном Доме Советов.

       И в голос засмеялся. Секретарша Мария, восприняв смешок шефа, как повод к лёгкому служебному флирту, недоверчиво спросила:

– Неужели больше, Борис Михайлович? Это же, всё-таки, целый дом?!

       На что получила поучительный, но непонятный для ней ответ:

– Машенька, даже если бы у меня был всего один захудалый совет, то и этого было бы достаточно для преимущества моих советов над советами Дома Советов в Калининграде и Дворца Советов в Москве вместе взятых.

       Машенька легкомысленно пожала плечами, состряпала на прелестном личике рожицу и махнула рукой ожидавшему лейтенанту:

– Проходи, Милованов, в кабинет советов.

       В кабинет начальника вошёл черноволосый парень с бледным лицом и растерянным взглядом. Борис, насколько успел узнать подчинённого, считал его умным, уравновешенным, старательным и ещё неиспорченным человеком, глаза которого до сих пор лучезарно светились оптимизмом в целом. И лишь иногда частично тускнели от ещё не частых сомнений, закрадывающихся в его пытливый ум. В этот момент взор лейтенанта как раз выражал вторую ипостась – светящаяся лучезарность была затемнена надвинувшейся тенью сомнения и недовольства. Отчего обычно уравновешенный молодой человек становился слегка раздражённым, то есть – неуравновешенным.

– Разрешите, товарищ полковник? – по форме испросил разрешения войти подчинённый, глянув при этом почему-то не на начальника, а на висевший (дамокловым мечом?) портрет президента над его головой.

– Я уже через Марию Всеволодовну разрешил, – буркнул в ответ Борис Михайлович. Но, находясь всё ещё в приподнятом настроении, тут же по-свойски предложил. – Проходи, Рома, присаживайся.

       Рома прошёл вдоль длинного стола, перпендикулярно примыкавшего к столу начальника, и присел на первый от шефа стул.

– Ну, судя по тому, что явился без деловых сопроводительных документов, необходимый совет носит гражданскую форму?! – сложно пошутил полковник, но молодого лейтенанта эта сложность нисколько не озадачила.

– Не совсем, – неуверенно ответил он, опустив взгляд в стол. – Я не знаю, как мне поступить в ведомом мной деле без сопроводительной санкции более звёздной формы. Хотя бы устной.

       И умолк. Начальнику понравился ответ, но не понравилась чересчур уж скромная неуверенность в принятии и реализации решения.

– Ты ещё не сказал «да», а уже скис, как жених перед входом в здание ЗАГСа, – чуть раздражённо сказал Борис. – Ты же мужчина! Ты же офицер! А каждый мужчина-офицер любое принятое решение, верное или неверное, должен озвучить твёрдым, уверенным голосом. – Помолчав, добавил. – Но с оттенком лёгкого колебания, чтобы иметь возможность для маневра и компромисса. Категоричность – привилегия старшего по званию. Шучу. Слушаю.

       Молодой офицер придал голове гордое вертикальное положение, посмотрел твёрдым, уверенным взглядом старому офицеру в глаза и с оттенком лёгкого колебания заговорил:

– Товарищ полковник, я веду дело Ольховича о хищении строительной древесины (сосны) объёмом пять кубометров. Это преступное деяние не является хищением в крупном размере, но совершённое путём злоупотребления служебным положением, которое, в свою очередь, отяго…

– Рома, – бесцеремонно перебил Борис подчинённого. – Мы в кабинете одни. Это не доклад, это беседа. Говори нормально. Что тебя смущает в этом деле? Там же, насколько я помню, всё просто и ясно.

       В глазах лейтенанта мелькнула грусть отчаяния.

– Вот точно так же считает и товарищ подполковник, – глухо, но зло ответил он, вновь посмотрев поверх головы начальника. – И на этом ложном основании торопит меня передавать дело в суд.

– Вот как?! – приятно удивившись, сказал Борис. – Ну что ж, лейтенант, раз у тебя есть особое мнение, изложи его.

– Моё особое мнение состоит в том, – ещё более твёрже и увереннее сказал лейтенант, – что главный фигурант дела Ольхович не является его главным организатором. Он слепой исполнитель. Хотя моё мнение подтверждается только словами подозреваемого, но не фактами, я склонен ему доверять.

– Рома, – мягко, но весомо сказал Борис, – ещё до нашей эры было известно, что в любом криминальном деле главное – факты. Даже если пострадает слепой исполнитель, наказание позволит ему прозреть. Это ему урок, раз он не сумел прозреть до совершения преступления.

– Но Борис Михайлович, – взмолился следователь Милованов, – ну нельзя же так. Нельзя, чтобы прозрение достигалось таким несправедливым путём. Да он уже прозрел! Ведь тут всё дело в личности подозреваемого. Молодой парень, совсем неопытный, год как окончил университет, всего четыре месяца как работает мастером.

– Молодёжь нынче прыткая, – вставил замечание Борис.

– Возможно, – Рома не стал оспаривать замечание начальника. – В принципе. Но не в данном конкретном случае.

– А что в данном конкретном случае не так? – спросил начальник, чуть улыбнувшись. – Тебе данная конкретная личность показалась слишком светлой для свершения тёмного дела?

       Подчинённый, психологически настроенный на спор, машинально возразил, но через секунду радостно согласился:

– Нет. То есть – да! Подозреваемый, конечно, виновен. Но не в хищении, а в халатности и в глупой доверчивости. Он честный парень, которого преступно использовали! Указание на погрузку древесины отдал ему его начальник – лесничий Бугайло. А Ольхович, выполняя поручение, даже не подозревал, что она левая. Так какой же он подозреваемый?!

       Чтобы успокоить и остудить пыл молодого, неопытного, как и его подозреваемый мастер, и излишне темпераментного подчинённого, полковник, посмотрев на часы, встал, вышел из-за стола и, похлопав подчинённого по плечу, с улыбкой предложил:

– А пойдём-ка, Рома, пообедаем. Только не в нашу столовую, а в соседнюю «харчевню». Там не только комфортнее, но и меню привлекательнее.

                Глава вторая

       Ассортимент блюд начальника был полностью продублирован подчинённым, за исключением одного небольшого, но существенного ингредиента. Среди яств-клонов Ромы, аппетитно пахнущих и радующих глаз, отсутствовал пластиковый стакан со специфически пахнущей прозрачной жидкостью. По поводу которой шеф выдал назидательную ремарку:

– Тебе не предлагаю – мал ещё. Свою первую порцию водки в рабочее время я выпил после пятнадцати лет почти безупречной службы. Да и то – по необходимости. Служебной.

– А почему не коньяк? – спросил Рома, неожиданно утративший не только чувство такта и инстинкта самосохранения, но и принцип субординации. И субординации не гражданской. – Дорого?

       Помутнение рассудка, однако, длилось мгновение.

– Извините, товарищ полковник? – сказал «зелёный» лейтенант, покраснев. – Вырвалось как-то само.

       Борис, ничуть не смутившись, выдал ещё одну назидательную сентенцию:

– У настоящего профессионала, как и у мудрого человека вообще, слова никогда не опережают мысль. Даже если он сыт… по горло. – После этого расслабился и улыбнулся. – Мотай на ус, юнец. А если нет уса, мотай на извилину. Уж она-то, хоть в единственном числе, да должна быть у каждого человека. – И вернулся к бестактному вопросу незрелого подчинённого. – Неужели, юноша, ты думаешь, что мне, матёрому легавому псу, не хватает взяток, чтобы пить коньяк каждый день?

       Не сказать, что Рома безоговорочно поверил преступной откровенности шефа, но, учитывая только что полученный урок, на всякий случай улыбнулся и вежливо промолчал.

– Шучу-шучу, – успокоил начальник подчинённого и отпил половину содержимого стакана. – Я, конечно, не херувим, но и не монстр. Утратив некоторые иллюзии относительно справедливости, я не утратил древние понятия о совести, чести и достоинстве. Ты ешь, Рома, ешь. Кушать надо медленно, мелкими порциями, тщательно пережёвывая пищу. Но никогда не следует хватать и глотать большие куски. И никогда не следует переедать. Избыток пищи мешает не только остроте ума, но и инстинкту самосохранения. А не пью я коньяк потому, Рома, что вообще не пью цветного алкоголя. Не по расистским, конечно, убеждениям. Я просто предпочитаю исключительно и только «беленькую». Но без всяких добавок и примесей. Идеальный вариант – ржаная водка тройной перегонки в домашних условиях. Хотя, скажу как спец, после двойной перегонки тоже ничего. Получше всякого виски и бренди. Пробовал. После них несёшь бредни, а потом болят виски. – И засмеялся.

– Самогон? – сделав удивлённый вид, спросил Рома.

– Экологически чистый продукт, – продолжая смеяться, ответил Борис. – Натуральный. Ну, ещё иногда могу выпить кружку пива. Но только для утоления жажды, да чтобы не забыть приятный вкус.

       Поделившись с подчинённым сокровенным, которым, если бы не скорая пенсия, он делится, естественно, не стал бы ни в коем случае, полковник вернулся к просветительской программе, основанной на личной жизни:

– У меня, Роман Батькович, – сказал он, подняв вверх указательный палец, – как и у Глеба Жеглова, есть некоторые правила, которых я неукоснительно придерживаюсь. Только его правила касались профессиональной стороны, а именно – тактического подхода к опросу свидетелей, мои же правила этического свойства. И применимы они в одинаковой степени не только по службе, но и по жизни. Нравственные, так сказать, критерии. Ну что, юноша, заинтересовал?

– Ещё бы, Борис Михайлович! – возбуждённо воскликнул молодой человек, не переставая тщательно и энергично пережёвывать пищу. – Если это не секрет, может поделитесь?

– Заруби на носу, человек, моральными правилами не делятся, – веско заявил начальник. – Это не водка. Ну, или не семечки. Их дарят. От души и всегда безвозмездно. Правда, далеко не каждый рад такому подарку. И уж совсем редко кто принимает их с благодарностью, как инструкцию к обязательному применению. Принципы подобного сорта большинство воспринимает за кандалы, которые ограничивают их личную свободу.

       Сказав нравоучительную тираду, в которой не сказал ничего нового, Борис допил оставшуюся часть горючей жидкости, звучно выдохнул и закинул в рот кусочек сочного бифштекса.

– Рома, я редко ошибаюсь в людях, – сказал он, добавляя к пережёванному мясу вилочную порцию салата из свежей капусты с морковью. – Ты хороший человек. Но этого мало. Мало быть хорошим человеком сейчас или иногда. Надо оставаться хорошим человеком на протяжении всей жизни. Несмотря ни на что и вопреки всему. Я, конечно, подарю тебе свои правила. А уж будешь ты ими пользоваться или нет, это уже твоё личное дело. Не то, которое хранится у меня, а то, которое всегда и везде будет храниться в твоём внутреннем сейфе. Этих правил семь. Семь «никогда». Запоминай, повторять не стану. Первое: никогда не пресмыкайся перед сильным и никогда не унижай слабого. Второе: никогда не иди у кого бы то ни было на поводу, а на всё имей собственное мнение. Третье: никогда не бери чужого. – Полковник выдавил улыбку. – Даже когда это касается должности. Четвёртое: никогда не используй ближнего в своих корыстных целях. Пятое: никогда не участвуй в интригах. Шестое: никогда не считай человека преступником, пока не убедился в этом наверняка. И, наконец, седьмое: никогда не лезь в политику.

       Лейтенант, внимательно слушавший, вдруг саркастически хмыкнул и подверг критическому сомнению последнее правило:

– Трудно не лезть в политику, когда политика нагло лезет к тебе сама. Таковы издержки нашей профессии.

       Полковник неожиданно спохватился:

– Ах да, я совсем забыл, что ты следователь.

– А разве вы не следователь? – удивлённо спросил Роман.

       Борис Михайлович помялся, будто ему от чего-то стало неловко.

– Не совсем, – ответил он и раскрыл ещё одну тайну. – Следователем я стал год назад. Назначили сверху начальником СК, дали полковника, как поощрение по совокупности. Чтобы через год с почётом и уважением отправить на пенсию. А до этого, Рома, я всю жизнь пропахал сыщиком.

– В уголовном розыске? – ещё раз удивлённо спросил лейтенант.

– А то где же?! – горделиво ответил полковник. – Я всю жизнь ловил настоящих преступников. Начинал с мелких краж, а дорос до тяжких и особо тяжких. На время переброски был замом УгРо, откуда, собственно, и готовился уйти от суеты и повседневной мерзости. Меня это вполне устраивало. Но наверху решили сделать подарок. Тогдашнего начальника СК повысили, а меня на его место. – И вдруг в голос засмеялся. – Обрати внимание на слово «повысили». Замена одной буквы «ы» на «е», и какая разница в судьбе человека. Так что, мой молодой товарищ, здесь моя должность почти фиктивная. Всем руководит и всё контролирует Толя. То есть, – Анатолий Игоревич. А я провожу совещания, планёрки, делаю отчёты и жду пенсии.

       Обед был закончен, но трапезники уходить не собирались. Борис, откинувшись на спинку стула, вытянул под столом ноги и расслабился, способствуя пищеварению. Посмотрел на Романа отеческим взглядом и вдруг спросил:

– Рома, зачем ты, молодой и здоровый парень, пошёл в следаки? Опыта и знаний надо набираться на улице, в народе. Было когда-то такое явление – хождение в народ.

       Лейтенант стушевался:

– Я тогда слабо разбирался в структурной градации правоохранительных органов. Я просто хотел бороться с преступностью и служить правосудию.

       Полковник понимающе кивнул головой.

– Ты, Рома, ярко выраженный романтик, – без видимой улыбки сказал он. – Теперь таких мало. Только, дорогой мой, чтобы бороться с несправедливостью и служить правосудию, тебе надо было становиться либо проповедником, либо правозащитником. Здесь же служат государству и закону. А государства и законы бывают разные, иногда далёкие от справедливости и правосудия. Вот я, например, чётко шёл по следу комиссара Мегрэ.

– Вы мечтали стать сыщиком с детства? – спросил Рома, в голосе которого слышалось не столько изумление, сколько недоверие.

       И голос его не подвёл.

– Ещё чего! – наигранно возмутился Борис. – Я, конечно, с детства восхищался Холмсом, Мегрэ и лейтенантом Коломбо, но по-настоящему грезить о профессии сыщика начал после поступления в Высшую школу милиции. Сразу же после того, как не поступил в Литинститут и в БГУ на факультет журналистики. Так-то вот. Но в любом деле самое страшное, это халатность и формализм. Запомни это.

       Этим откровением начальника лейтенант действительно был удивлён. Он уже открыл рот для очередного вопроса, но был остановлен категоричным жестом, продемонстрированным рукой начальника. Тот придвинулся к столику, положив на него руки.

– Это больная тема, рана от которой кровоточит всю мою жизнь, – откровенно наигранно сказал Борис, хотя даже не Станиславскому эта игра показалась бы фальшивой. – Поэтому не будем об этом. А будем мы вот о чём. Почему бы и тебе, Рома, не стать сыщиком?

– А разве такое возможно? – недоверчиво спросил тот.

– В нашей жизни возможно и не такое, – философски ответил Борис. – Ты не забывай, с кем разговариваешь, гардемарин!

– Извините, товарищ полковник! – по привычке отрапортовал Роман.

       Борис поморщился.

– Я не об этом, Рома, – с каким-то душевным сожалением сказал Борис. – Что ж ты так?! Я о том, что здесь я ещё начальник, а там у меня связи. Тем более, друг мой, что это не повышение. – И зачем-то начал рассуждать. – Наш мир, увы, несовершенен. Более того, наш мир никогда не будет совершенен. В нём всегда были, есть и будут преступники. И наш брат, сыщик, всегда в этом мире будет востребован. Как, впрочем, и другие силовые структуры. Но, в отличие от других, мы занимаемся исключительно криминальными делами. Минимум политики. Надо просто хорошо и честно делать свою работу. Воры, жулики, аферисты, грабители, насильники, убийцы – вот наш контингент. Наши хорошие знакомые, как говорил Шерлок Холмс, с которыми ты будешь иметь дело. А уже вести это дело, доводить его до суда и, тем более, выносить приговор, это уже не наше дело. Мы больше проводим времени на улицах, а не в кабинетах. Мы, как принято говорить, работаем на земле. Чувствуешь, как это возвышенно звучит? Мы санитары земли. Мы фильтры социума. Но чтобы процесс фильтрации был безукоризненным, сами фильтры обязаны быть чистыми. Если санитар сам заражён опасной инфекцией, он немедленно должен быть изолирован и дезинфицирован. Чтобы не распространять заразу.

       Возбуждённый лейтенант вдруг опять сник.

– Борис Михайлович, я с благодарностью приму ваши правила, ваши советы и вашу помощь, – тихо сказал он. – Но как быть с текущим делом? Я должен его довести до логического конца. И я хочу, чтобы этот конец был справедливым.

– Изложи подробнее, но вкратце суть, – без воодушевления предложил Борис.

       Рома же с энтузиастом принялся за дело:

– Сотрудниками ДПС для проверки документов был задержан грузовик с пятью кубометрами строительного леса. Накладная на груз была оформлена мастером, с его подписью, но без печати. Мастер заявил, что он выполнял указание лесничего. Что, мол, водитель после погрузки заедет в контору, где лесничий поставит печать лично. Лесничий отрицает факт такого распоряжения. Свидетелей нет. Разговор вёлся один на один.

– Тут ключевая фигура водитель грузовика, – быстро и лениво сказал Борис. – Слабое звено.

– Я знаю, – согласился молодой следователь. – Но он тоже отрицает участие в этом деле лесничего. Хотя я уверен, что он врёт. Он утверждает, что предложил мастеру заработать, и тот согласился. Никто из бригады при этом разговоре не присутствовал. В общем, нигде никаких свидетелей. Одни утверждения против других утверждений.

       Борис зевнул, прикрыв рот ладонью:

– Рома, в деле имеет значение только факты и показания фигурантов этого самого дела, раз нет других свидетелей. Всё остальное лирика и софистика для адвоката. В этом деле фигурируют трое лиц, так или иначе причастных к преступлению. Но расклад таков, что двое объединились против одного. Лесничего расколоть не получится. Даже не трать на это время. Единственный способ оправдать твоего мастера, если, конечно, он действительно невиновен, это вынудить изменить свои показания водителя. Как ты будешь этого добиваться, я не знаю. Но я даю тебе на это неделю. С Анатолием Игоревичем я всё улажу.

       Роман обрадовался так, будто его повысили в звании.

– Большое спасибо, Борис Михайлович! – воскликнул он.

                Глава третья

        В половине четвёртого позвонила жена.

– Боря, какие у тебя дела в Санкт-Петербурге? – нарочито строго спросила она.