Красавица-пери

1. Отчаяние

Эта история – о любви, вдохновении и красоте. О борьбе со злом. Но началось все с запредельного глухого отчаяния.

Семнадцатого ноября падал снег. На сегодня у меня было запланировано самоубийство. За двадцать два года своей адской жизни я достаточно натерпелся, чтобы прийти к такому решению.

Я смотрел в окно своей съемной комнаты, отслеживая плавный полет снежинок. А слева от меня тарахтел телеящик.

– …Мы должны начать крестовый поход против нечестивого Булгара!.. Это вопрос самого существования нашей православной расейской республики, наших великорусских традиций… Рывком за Волгу, на Восток, братья и сестры!.. Отбросим раскосую мусульманскую орду!.. Если мы не сделаем этого сейчас – новые Чингизы, Батыи и Давлет-Гиреи растопчут своими потными конями нашу священную землю… Если – а вернее: когда – я стану президентом…

Чертова бабушка!..

Какой отвратительный голос!..

Это вещает господин Барышников – главный бонхед расейской политики. Лидер парламентской фракции «Правые славяне». Отпетый милитарист и больной на голову консерватор.

Как же я ненавидел вонючего исламофоба!.. Вообще: национализм и религиозная вражда вызывали у меня рвотный рефлекс – хоть в туалет беги. А в нашем нездоровом обществе – этого зловонного «добра» было столько, что и вовсе не поднимай голову от толчка.

Того и гляди – пузатый клоп Барышников и впрямь вылезет в президенты. Но я этого – к счастью – не увижу. Выборы не завтра – а я умру сегодня.

Я подошел к телевизору, чтобы выключить треклятый зомби-параллелепипед.

На экране продолжала шевелить лоснящимися губищами жирная рожа Барышникова. Заросший неопрятной бородой кандидат в президенты казался мне перекормленным кабаном.

Я нажал кнопку.

– Голосуйте за ме…

Уродец религиозный нацик прервался на полуслове и исчез. Экран стал черным.

О, если б я так же легко – одним указательным пальцем – мог выключить все, что меня угнетало!..

2. Горю в огне желаний мотыльком…

Я вышел из дому и пустился бродить по улицам, меся коричневую слякоть.

Похожие на маленькие звездочки снежинки падали и падали, проникая мне за шиворот.

Мутное туманное небо висело над сероватым городом, который не оживляли даже щиты с пестрой назойливой рекламой. Предлагавшей тебе тысячи видов лжи: от «Наши надувные диваны самые лучшие» – до «С «Правыми славянами» Расея встанет с колен».

Я прощался – казалось – с каждым деревцем в сквере. С каждой скамеечкой. С каждой вывеской продуктового магазина, парикмахерской или салона мобильной связи.

Как будто я тонущий моряк в океане. Голова моя на минуту поднялась над водой. Я бросаю прощальный взгляд туда, сюда, на юг, на восток, на небо – а вот уже меня проглатывает прожорливая волна.

Говорят: в миг смерти перед глазами человека вихрем проносится вся жизнь. Я еще не прыгнул с железнодорожного моста, как задумал. Но – наверное – уже начал медленно умирать. Потому что воспоминания так и обступили меня толпой призраков. Должно быть, ангелы решили: прежде чем «выпилиться» – я обязан вспомнить все, что со мною было. Дать оценку. Подвести итог…

Не знаю, из какой глины вылепил меня шутник господь бог. Или от какой меланхоличной обезьяны я произошел. Но уже с детства мне было неудобно в пеленках и тесно в колыбельке.

Я родился с занозой в сердце. И чем старше я становился – тем сильнее сердце ныло.

Пока я был совсем малыш и рос дома тепличным цветком – все было более или менее гладко. Ну не хочет мальчик играть с машинками. Ну смотрит неотрывно в окошко на птичек. Ну плачет чаще, чем ребенок соседки… Но когда я пошел в школу – все стало совсем скверно.

Я не сдружился с другими детьми.

Не сдружился?.. Ха!.. Я скоро сделался грушей для битья. Причем девочки лупили меня портфелями с не меньшим остервенением, чем мальчики.

Почему я был для сверстников как красная тряпка для бычьего стада?..

Я был последний, кто мог бы в этом разобраться.

Просто все любили сладкую газировку, мультики про робота-полицейского и прочие крутые вещи. А я – животных. Все были колючими, а я – нежным. Одни, в ответ на обиду, давали сдачи – другие жаловались взрослым. Я не умел так. Рыбу не жалко, потому что она немая.

Учителя?..

Что славный педагогический коллектив думал обо мне – лучше всего выразила моя классная руководительница, которая сказала моей маме:

– А наследничек-то у вас… с особенностями.

Вы понимаете, что в переводе на великий и могучий это значило: «По вашему сынку плачет психиатричка».

Я рос, а «нормальнее» не становился. Всюду я чувствовал себя изгоем, белой вороной, каким-то уродом. Неандертальцем среди кроманьонцев. Естественно, я начал искать для себя отдушину.

Я пробовал увлечься мистикой и эзотерикой, уверовать в карму. Напрасные труды. Мой мозг оказался слишком незамутненным, чтобы принять эти сомнительные учения.

Попытки пить и курить – тоже ни к чему не привели. Мне не понравилось.

Что ж мне оставалось?..

Подобно Сизифу толкать на вершину горы камень – который обязательно скатится к подножию?..

Решение нашлось само по себе – и неожиданно.

Мне тогда было шестнадцать. На помойке я подобрал тоненькую книжицу. Диковинку по меркам нашего компьютерного века.

Кто вообще читает не с экрана, а с бумажного листа?.. Или даже так: кто вообще что-то читает, кроме коротеньких новостей и комментов под ними?.. В третьем тысячелетии принято смотреть и лайкать видосики про котиков – а не читать.

На розовой обложке книжицы золотыми буквами – стилизованными под арабскую вязь – было выведено: «Лутфи».

Интересно!..

Что это за птица такая – Лутфи?.. Где, в каких широтах летает?.. Я не знал.

Раскрыв книжицу наугад, я понял: передо мной сборник стихов. Стихи были необычные – полные сочных сравнений и эпитетов. Неизвестный поэт Лутфи писал о розе и соловье. О мотыльке, сжигающем свои легкие белые крылья в огне свечи. О жестокой красавице, которую называл почему-то «пери».

«Что значит «пери»?..», – изумился я.

«Ладно. У меня будет уйма времени, чтобы разобраться».

Бережно – как перламутровую жемчужину – спрятав книжку за пазуху, я потопал к своему подъезду.

Помню: ночью – когда родители, брат и собака храпели в унисон, видя счастливые сны (кто – о помаде и духах, кто – о футболе, кто – о жире и костях) – я зажег у себя в комнате настольную лампу и принялся читать.

Не пропустив набранное мелким воробьиным шрифтом предисловие, я добрался наконец до стихов.

На меня обрушился целый мир, который сначала ослепил меня своими яркими красками. Я был как рожденный в неволе попугай, вырвавшийся из клетки и парящий над пестрыми джунглями.

Лутфи был средневековый тюркский поэт. Представитель того пестрого колоритного Востока, который был мне почти неизвестен. Ну разве что в далеком детстве я смотрел нелепый мультик о Синдбаде-мореходе.

Поэзия Лутфи ошеломила меня.

Все его стихи были гимном любви к жестокой темноглазой изящной тюрчанке, которую лирик причислял к племени пери. Пери – это могущественные волшебницы, феи, наделенные ослепительной красотой.

«Есть же поэты кроме Пушкина и Шекспира!..» – изумился я, аж палец прикусил.

Пери-тюрчанка хороша, как роза в каплях утренней прохладной росы. Стройна, будто кипарис – и ступает горделиво, как пава. Посрамляет луну и солнце.

Яркие образы, весь необычный строй поэзии Лутфи покорили меня. Я плакал от избытка чувств. Впервые в жизни я был по-настоящему глубоко счастлив.

Я не спал всю ночь. А когда под утро все-таки закрыл глаза – мне приснилось, что я гуляю по тенистому зеленому саду за руку со смуглой кудесницей-пери.

На утро – когда я, бормоча так и врезавшиеся в память строки Лутфи, наливал себе горячий кофе – меня стукнула по голове мысль:

«А ведь Лутфи – не единственный восточный поэт».

Даже не допив кофе, не причесавшись – я кое-как оделся и рванул в центральный книжный магазин.

По дороге – трясясь в вагоне электропоезда метро – я пробил в телефоне: «классическая тюркская поэзия». Интернет выдал мне скудную жиденькую информацию.

«Популярные жанры персидской и тюркской поэзии – газели и рубаи. Газель – любовно-лирическое стихотворение со схемой рифмовки аа ба ва и т.д.; рубаи – афористичное философское четверостишие».

Несколько имен. Хорезми. Навои. Низами – тюрок, писавший по-персидски. Хагани…

Попалась мне и речь какого-то круглого упитанного церковного деятеля с бородой-лопатой. Деятель изобличал тюрко-персидскую поэзию:

«Это гедонизм, говорю. А гедонизм – от лукавого. Джами и прочие… Они воспевали красное вино и сексуально привлекательную женщину… Это культ наслаждений, отход от бога…».

Слова бородатого церковного дядьки меня не расхолодили, а только раззадорили. Я не был верующим – и дьявола не боялся.

«Джами. Джами», – запомнил я новое для себя имя.

Вихрем я домчался до центрального книжного.

Продавцы-консультанты в белых и розовых рубашках лениво прогуливались среди стеллажей.

Вот стена, увешенная календарями. Полка, на которой рядком торжественно восседают плюшевые бегемотики. Стенд с открытками. Сувениры…

Где же книги – в книжном магазине?..

А – вот.

«Сто шагов к финансовому успеху». «Как разнообразить сексуальную жизнь после пятнадцати лет брака». «Ежедневник предпринимателя».

Нет. Мне в отдел художественной литературы.

Скучавшие до моего появления белые и розовые рубашки бросили зевать и – как торгующие одеялами индейцы – взяли меня в кольцо.

– Молодой человек. Вы что-то конкретное ищите?..

– Молодой человек. Вам подсказать?..

Я утер пот со лба:

– Мне бы старинное… тюркское… персидское… Стихи…

– Как?..

– Джами. Низами…

Прилизанный продавец в розовой рубашке провел холеной рукой по нагеленным волосам:

– Ни-за-ми?.. Впервые слышу о таком авторе.

Продавцы сбились в кучку и зашушукались:

– Низами – говорит.

Чуть кряхтя, вперед выступил старенький толстоватый продавец – с красной лысиной, обрамленной бараньими кудряшками.

– Милый мальчик. Ну и своеобразный – скажу я вам – у вас литературный вкус… Кхем-м!.. Лет четырнадцать назад мы еще продавали подарочные – по-царски роскошные – издания четверостиший Омара Хайяма… Но теперь вам за Хайямом и тем паче за этим чертом Низами – на книжные развалы. К букинистам.

Так я открыл для себя тайный мир букинистических лавок.

Магазины «древних» книг занимали – обычно – полутемные сыроватые подвалы, наводившие на мысль о червях и крысах. Продавцами тут были прыщавые шмыгающие носом дедки. Потрепанные, как книги, которыми торговали.

Книги лежали штабелями.

Удивительно – но похожие на гномов дедки понимали меня с полуслова.

– Вам тюркская и персидско-таджикская классическая поэзия, мой юный друг?.. Могу предложить: «Фархад и Ширин» Навои. Героико-романтическая поэма. Или вот лирический сборник Хафиза Ширази…

Все карманные деньги я тратил на видавшие виды издания восточной классики. И запойно читал, читал. Так пьяница высасывает водку из бутылки – как я впитывал строки Саади и Физули.

Я проникся духом ирано-тюркской старинной поэзии.

Я вместе с соловьем плакал о розе и вместе с мотыльком сгорал в горячем пламени свечи. Мечтал встретить прекрасную пери, чьи косы длинны и черны, точно безлунная ночь.

Другие восхищались благородными бандитами из телесериалов и знали объем зада и груди какой-нибудь популярной певички. А моим героем был пылкий безумец Меджнун, поющий любовные песни у шатра красавицы Лейли.

Душа моя плакала и пела.

Во мне кипели такие эмоции, что я сам начал писать рубаи и газели в подражание своим любимым восточным авторам. Получалось даже неплохо:

Горю в огне желаний мотыльком.

Пою, как соловей над цветником.

Мечтаю о тюрчанке темноглазой.

О ней одной – а больше ни о ком.

Я сам себя с ума сведу стихами –

А с разумом я вовсе не знаком.

В саду веду беседы с алой розой

И с утренним прохладным ветерком.

Дружу с бокалом, кровью винограда,

С кабатчиком и с темным погребком.

Я даже смерть саму с улыбкой встречу –

Не зря я жил счастливым дураком.

Но никто не собирался оставить меня спокойно сочинять стихи. У родителей были на меня свои планы.

Мне стукнуло восемнадцать. Сердобольные папа и мама запихнули меня в университет.

Никто не спрашивал, хочу ли я учиться на юриста. А я был слишком инфантильный тюфяк, чтобы сопротивляться.

Я обязан был продолжить семейную династию. Пойти по стопам отца и брата. Выпуститься с красным дипломом. Надеть пиджак и брюки. Повязать галстук в полоску. И засесть в адвокатской конторе – раздавать населению консультации по жилищному и уголовному праву.

Плача кровавыми слезами, я спрятал «Гулистан» Саади и достал «Кодекс Хаммурапи». Но чем упорнее я грыз талмуды законов и подзаконных актов – тем больше отвращения внушали мне юриспруденция и адвокатская деятельность.

По ночам – включив фонарик на телефоне – я тайком читал Низами или Рудаки. Писал стихи. На лекциях – пока очкастый профессор верещал про презумпцию невиновности – я думал о Бахраме и Диларам, о каменотесе Фархаде и нежной Ширин.

С одной стороны – возвышенные чувства, которые будила во мне восточная поэзия. С другой – серая крысиная мораль адвокатишек, которым не стыдно сосать из людей деньги при помощи юридических параграфов. Я жил в мучительной шизофренической раздвоенности. Тут и впрямь недолго было сойти с ума.

Да еще «добрые» родители сыпали соль мне на раненное сердце:

– Пойми, сынок. Мы – как можем – печемся о тебе. Не зря мы тебя кормили. Мы хотим, чтобы из хиленького мечтательного мальчика ты вырос в солидного полноценного мужчину – достойного члена общества…

Мою душу точно втискивали в узкое прокрустово ложе.

Что мне оставалось?..

Переломиться сухой тростинкой?.. Или… взбунтоваться?..

И мышь – если загнана в угол – бросается на кошку.

Моего терпения хватило на два года.

Когда мне исполнилось двадцать – я собрал трусы, рубашки, любимые книги и ушел из дому.

Я порвал с семьей. Я снял комнату и начал работать курьером – выбрав честный труд и относительный душевный покой.

3. Не по сезону рыбка

Снежинки падали и падали.

Прохожие поднимали воротники. Ежились.

Кажется, сегодня холодно. Но я не чувствовал: ледяной воздух или нет. Хотя бы меня и раздели догола.

Где-то за снежной пеленой маячила моя могила. А я переваривал воспоминания. Всю свою жизнь.

…Когда я съехал от родителей и начал бегать курьером – мне показалось: я вырвался из душного каменного мешка на свежий воздух.

Но скоро я вновь стал задыхаться. Потому что из своего подвала я попал в не менее затхлый коридор без окон.

Я убедился: крысиная мораль царит не только в стенах юридического ВУЗа. В своей съемной конуре не спрячешься от общества, в котором цветут ядовитым цветом алчность, грубость, жестокость.

Сильнее всего я страдал от зловонных испарений национализма, которые отравляли все вокруг.

С тех пор, как я приобщился к тюркской и персидской поэзии – я понял: каждый народ способен создавать великие духовные ценности. Оттого национализм был мне отвратителен.

Президент по ТВ – конечно – уверял, что «мы самая толерантная республика».

Но я не выколол себе глаза и не залепил уши воском. Я знал: национальной нетерпимости в Расее – море.

Лежа на скрипучей койке в своей съемной комнате – я слышал сквозь стенку голоса соседей по коммуналке, костерящие «понаехавших», «азиатов», «раскосых» и особенно булгар.

Курьер – я проводил жизнь в общественном транспорте. Когда в салон автобуса или вагон метро заходил товарищ восточных кровей – в беднягу утыкались кинжалы враждебных взглядов. Если б глазами можно было бы убивать – улицы и транспорт давно наполнились бы трупами таджиков и тюрков.

Впрочем, приезжих «нерусских» и впрямь убивали. Только не глазами, а кусками арматуры, ножами; душили велосипедными цепями. Об актах бонхедского террора регулярно сообщалось в криминальных сводках.

И те же СМИ выливали на слушателей-зрителей проникновенные репортажи о Мордоре – злом нецивилизованном Булгаре, не желающем или не умеющем поддерживать с культурной прекрасной Расеей добрососедские отношения.

Потом появился Барышников. Исламофобия и национализм раздулись до уровня истерии.

На площадях собирались гулкие митинги «костяных голов».

– Чемодан – ишак – кишлак!.. Расея для россов!.. Очистим нашу республику от вонючей азиатчины!..

Обыватели – от кумушек в клетчатых платочках до очкастых интеллигентных дядечек – кивали, как китайские болванчики:

– Действительно… ишак… для россов… азиатчина…

Временами на фашистских митингах какой-нибудь отставной полковник – золотые погоны – гремел:

– Лучшая защита – нападение!.. Куда смотрят правительство и генералитет?.. Пора двинуть танки к рубежам Булгара. Даешь специальную военную операцию по принуждению магометан к миру!..

Церковники – бороды лопатами – потрясали кадилами:

– Христос сказал: не мир я несу, но меч!.. Подставь левую щеку врагу своему – но не врагу бога. Ударим на нечестивцев!..

Президент продолжал говорить про толерантность и поликонфессиональные ценности – а Булгар не рвал с Расеей дипломатические отношения. И все равно: вакханалия набирала обороты.

Что в это время делал я?..

А я – раз уж не мог сбежать от царящего вокруг кошмара на необитаемый остров – с головой погрузился в поэзию.

Тома Низами, Навои и других восточных классиков заполнили мою тумбочку. А сколько я замарал бумаги, сочиняя стихи в подражание моим любимым поэтам!..

За полтора года у меня накопилось сто сносных стихотворений: шестьдесят газелей и сорок рубаи. И я подумал: может быть, мне издаться?..

Почему бы и нет?..

Пусть в мир, где властвует тьма – упадет капелька света. Пока бонхеды, милитаристы и религиозные фанатики проклинают «азиатов» и «иноверцев» – кто-то откроет мою красиво оформленную книжицу и прочтет строчки о восточной красавице-пери, о соловье и розе, о ярко-красном тюльпане, о чистой безусловной любви…

Окрыленный, я стал рассылать файл с моими стихами по электронным адресам издательств. Но скоро убедился: это – как кидать бутылки с записками в океан. Ни ответа – ни привета.

Я уже потерял надежду, когда по видеозвонку со мной связался один из издателей.

– Кхе-кхе. Здравствуйте, молодой человек.

На моем экране высветился эдакий упитанный розовый поросенок, обтирающий лысину белым платком.

– З… здравствуйте… – нерешительно откликнулся я.

«Поросенок» сложил свой платок треугольником, посопел и сказал:

– Вы прислали нам свои – скажем так – стихи… Определенно: вы сумели нас заинтересовать…

– Правда?.. – просиял я.

Знали бы вы, как забилось мое сердце поэта!..

– Правда. Кхе!.. – заверил меня «поросенок». – Публиковать мы вас, конечно, не будем…

(Белый свет у меня перед глазами потух).

– …не будем. Но. У вас есть потенциал. И я хочу вам помочь. Может быть, когда вы родите что-то по-настоящему достойное – мы вас напечатаем.

Я вздохнул:

– Так как же вы собираетесь мне помочь?..

– А вот давайте – кхе!.. – разберем одно из ваших стихотворений, – предложил «поросенок».

И он не без выражения продекламировал кусочек моей газели:

Не пора ли наполнить бокалы, тюрчанка?..

Винограда упьюсь кровью алой, тюрчанка.

Я тебе расскажу о любви и о боли –

Как меня ты разлукой пытала, тюрчанка.

Если б муки меня довели до могилы –

Воздыхателя ты б потеряла, тюрчанка!..

– Кхе. Н-да… – «поросенок» обтерся платком. – Не буду скрывать: стихи ваши не лишены эмоциональности. Но в остальном… Кхе!..

– Что – в остальном?.. – хрипло спросил я.

Мне и самому было в пору закашляться, как от перца.

– Ну вот хотя бы… Кхе!.. – «поросенок» снова обтерся платком. – Почему вы пишете «тюрчанка», когда надо «турчанка»?..

– Вы не понимаете!.. – с горячностью воскликнул я. – «Турчанка» и «тюрчанка» – не совсем одно и то же!.. «Тюрки» – языковая группа; такого же порядка, как, например, славяне. «Турки» – только один из народов, принадлежащих к этой языковой общности… Турки, киргизы, булгары – это все тюрки.

– Булгары… Кхе!.. – обронил «поросенок». Я – похоже – ни в чем его не убедил. – Ладно… Но откуда у вас такое странное неуважение к рифме?.. Вместо того, чтобы рифмовать строчки – вы просто повторяете «турчанка-турчанка».

– Неправда!.. – запротестовал я. – У меня есть рифма!.. «Бокалы» – «алой» – «пытала» – «потеряла»!.. А «тюрчанка» здесь – редиф, т.е. слово, повторяющееся после рифмы. Употребление редифа – излюбленный прием восточных мастеров стиха, включая Низами…

– Н-да. Кхе!.. – «поросенок» потеребил свой платок. – Но что бы там ни было с редифом или редисом – некоторые строчки вы даже не попытались зарифмовать. Слова «боли» и «могилы» даже близко не созвучны.

Я с шумом выпустил воздух из легких. И сказал устало:

– Вы просто не знаете, что такое газель.

– Грациозное парнокопытное, – посмеялся «поросенок».

– …Это жанр в иранской и тюркской любовной лирике. Строки в газели рифмуются по схеме: аб – вб – гб. Улавливаете?..

«Поросенок» снова взял покрытый пятнами платок, смахнул крупные капли пота с розовой физиономии и выдал:

– Улавливаю ли я?.. Ох-ох-охушки, юноша. Я литературный редактор с высшим филологическим образованием. Я как рыбак – многое могу уловить… Но понимаете ли… Кхе!…

Я молчал, как приговоренный к казни после последнего слова.

Филолог-«поросенок» продолжил:

– Каждую рыбу уместно ловить в свое время года. И не подадите же вы на стол царю плотву вместо сазана… Так что же вы делаете?..

– А что я делаю?.. – обреченно поинтересовался я.

– Вы ведете себя так, как будто вы… какой-нибудь Саади!.. Понимаете?.. Это просто неприлично!..

– Т.е.?.. – прохрипел я.

– Мы не в Персии тринадцатого столетия!.. – флегматичный «поросенок» даже как будто задымился от гнева. – У вас есть талант. Но вы телевизор смотрите?.. За трендами следите?.. В стране и мире такое происходит, такие патриотические страсти кипят – а вы с какого-то перепугу пишете про смуглых тюрчанок!.. Не по сезону рыбка!.. Какая муха цеце вас укусила, что вы вздумали примерять узорный халат и чалму?.. Я не расист и не религиозный шовинист. Но. Давайте вы напишете что-то менее противоречащее существующим на политическом поле тенденциям. И тогда мы с удовольствием вас опубликуем.

Я с холодной вежливостью попрощался с «поросенком». Слушать его советы я не собирался. Если мое сердце чаще колотится, когда я фантазирую о темноглазых тюркских пери – не буду же я насиловать себя и рожать, как ежика, вирши о белокурых феях с берегов Рейна!..

Но мне запало в душу выражение «поросенка»: «Не по сезону рыбка». Тут господин редактор попал в точку. Только «не по сезону рыбка» – это не мои стихи, а я сам.

Я родился не в свое время. Не тогда и не там. Мир вокруг слишком подлый и грязный. А я… такой честный и чистый. Я цветок, втоптанный в мерзкую зловонную жижу.

Я не перестал писать газели и рубаи. И даже замахнулся на крупное полотно – поэму «Дервиш и пери». По сюжету: поэт-дервиш любит красавицу-пери, которую похищает косматый монстр-дэв.

Но внутри у меня что-то сломалось.

Я не мог закончить поэму.

Я застопорился на том моменте, когда страшилище-дэв уносит пери за гору Каф, а бедный дервиш рвет на себе одежды и захлебывается в рыданиях. Больше я не мог выдавить из себя ни строчки. Я просто не знал, что должен делать мой дервиш, кроме как лить слезы.

Наверное, потому, что мне и самому оставалось только слезы лить о моей неудачной жизни.

4. Восточная красавица

…Мой глаз зацепился за вывеску «Кофейня – пекарня».

Только сейчас я почувствовал, что озяб. Ноздри мои полны были замороженных соплей. Я подумал: неплохо бы перед самоубийством отогреться и выпить чашечку своего любимого молочного кофе с шоколадной крошкой.

Я зашел с холодной улицы в помещение кафе, где меня окутал теплый воздух и слегка оглушила льющаяся из динамика музыка.

Взяв свой кофе и булочку – я приземлился за свободный столик.

Я думал расслабиться немного. Но едва я сделал пару глотков кофе и откусил от булочки – как на меня роем муравьев-кочевников нахлынули грызущие мысли.