Моя тюрчанка

Ширин. Ширин?.. Ширин!..

Гигантской осою меня ужалила мысль: что если моя милая умерла, как и задумывала?.. Сбросив скафандр из костей и плоти, отлетела в царство теней?.. А я зачем-то остался жить. Тем самым – поневоле предал свою красавицу. Это очередная насмешка судьбы и Вселенной. Ширин и я должны либо вместе шагать по дороге жизни, либо оба спать вечным сном. Нам нельзя, нельзя так разделяться, чтобы один был покойником, а другой продолжал жить!..

Ширин. Ширин. Ширин. Умерла она или только спит?..

Кровь гремела у меня в висках. Дыхание участилось. Я глотал воздух губами, как рыба на жарком песке. Дико колотящееся сердце разве что лягушкой не выпрыгивало из грудной клетки. Руки тряслись. А по извилинам, за какие-то считанные секунды, пронесся вихрь противоречивых мыслей.

Ширин неподвижна – и то ли едва дышит, то ли вовсе не дышит. Она умерла?.. Или «всего лишь» не может вырваться из исполинской рачьей клешни тяжелого глубокого сна?..

Если моя девочка проснется, мы изыщем более надежный, чем глотание таблеток, способ самоубийства. Моя милая, возможно, предложит подняться на двадцать пятый этаж и сделать шаг из открытого окна. А у меня достанет позорного малодушия вновь попытаться убедить любимую: давай жить, жить, хотя бы как черви в земле, как забившаяся в свой панцирь улитка. То, что мы не умерли от передозировки тяжелым снотворным – это, мол, знак. Знак судьбы, что нам не надо торопиться в рай, в Тартар, на поля Иалу или в чистилище; нам следует еще побороться за свой кусок мирового пирога; ногтями цепляясь за малейшие неровности на камне, штурмовать скалу под названием «лучшая жизнь».

А если моя девочка мертва?..

Я дрожал, как на ледяном ветру, от такого допущения. И чувствовал себя недостаточно умелым циркачом, который уже ступил на натянутый над ареной канат. Без Ширин – мне нету опоры, а мое существование будет пустым, как песочные часы без песка. За полгода мы с милой так сроднились – переплелись, как ветви стоящих рядом цветущих деревьев – что жизнь без моей девочки для меня немыслима. Догадка, что Ширин таки умерла ржавой пилой кромсала мне сердце.

Так что я буду делать, если любимую в самом деле сразила смерть?..

Наверное, я исполню свой долг: за муниципальный счет сожгу тело моей тюрчанки в крематории, а пепел развею по лесопарку, как когда-то просила моя милая.

Ну а дальше?.. Что дальше?..

Самым верным решением было бы: похоронив мою девочку, последовать за ней, за своей ненаглядной луной. Принять всю оставшуюся гору таблеток, а если не сработает – прыгнуть под электричку, выброситься из окна верхнего этажа, вскрыть себе вены… Но я-то знал, что я конченый презренный трус. В компании Ширир я еще отважился травиться – да и то, трясся, как одноухий кролик. Но предоставленный самому себе – я ни на что не осмелюсь.

А значит?..

Я останусь влачить жалкое существование навозного жука, крота, серой мыши. Покорный пациент – буду по расписанию, утром, в обед и вечером, глотать назначенные психиатром «колеса». Я даже буду радоваться горькой радостью, что не добился признания себя дееспособным: как частично «неполноценный» я получаю хорошую пенсию. Можно не работать, а дни напролет торчать перед экраном, заедая мыльные сериалы и маразматические боевики соленым и карамельным попкорном, да чипсами со вкусом паприки.

Но меня не оставят воспоминания о Ширин. Они будут настигать меня, как стая шершней и жалить, жалить, беспощадно жалить. Со мной была самая чудесная в мире девушка – гурия, сошедшая из тенистых райских садов в земной ад; апсара, спустившаяся с небес; дивная пери. А я?.. Я не удержал доставшееся мне сокровище. Я не стал для милой самым заботливым, самым надежным и сильным. Не смог защитить свою девочку от ударов, которые враждебная «среда» обрушивала на нас со всех сторон. Да что там!.. Я даже не смог умереть вместе с любимой.

Если б я сгинул вдвоем с Ширин, мне бы все простилось: и то, что – по причине недееспособности – я не имел права прописать милую на своей жилплощади; и что у меня не было связей, с которыми я устроил бы мою милую на приличную работу; что в горькие моменты (а таких моментов было ох как много!..) я не столько утешал Ширин, сколько плакал и сам.

Но я почему-то не погиб. А остался одиноким волом с облепленной мухами мордой – тащить через поле жизни ярмо своих мелких провинностей и крупных грехов. Я предал мою девочку, предал нашу великую любовь. И осознание этого будет терзать меня до конца моих убогих дней. Даже когда, страдающий деменцией, в возрасте «семьдесят плюс», я гляну в зеркало и увижу лысого, скрюченного, перемазанного слюнями, соплями и манной кашей старика с беззубой психической улыбкой, в моем воспаленном мозгу будет гудеть, что я редкостный подлец и вонючий предатель.

Все эти мысли и образы пронеслись метеором. Трепещущий, дико напуганный, задыхающийся – я сидел на покрывале. Ширин лежала, не шевелясь.

Под тяжелый, напоминающий удары кувалды, стук собственного сердца я принялся отчаянно тормошить мою милую. Любимая жива, жива!.. Если верблюжья доза таблеток меня не угробила, значит и моя девочка уцелела. Я старался прочь отбросить клещом цепляющуюся мысль, что Ширин, вообще-то, весит килограмм на пятнадцать меньше меня. Таблетки в том количестве, в каком не убили меня, вполне могли оказаться смертельными для моей милой.

– Ширин, ну очнись, очнись же!.. – я, не жалея сил, тряс возлюбленную, дергал за руки, переворачивал с боку на бок, на живот, на спину.

– Проснись!.. Проснись!.. Проснись!..

На несколько секунд я оторвался от моей девочки. Метнулся к кнопке включателя-выключателя и зажег электричество. По комнате, рассеяв сероватый сумрак, разлился желтый ламповый свет. А я уже снова склонялся над моей милой. Я разглядел теперь, какой бледностью покрыто ее лицо, как плотно сжаты губы. Косы ее – растрепались… Облик Ширин вдруг начал размываться – оттого, что глаза мои наполнили непрошеные слезы.

– Солнце, солнце!.. – вновь и вновь, не сдаваясь, я тряс любимую за плечи. – Ты меня слышишь?..

Я попробовал разлепить ей веки. Но так и не разобрался: реагирует ли ее зрачок на лучи лампы или нет.

Наконец, я догадался взять милую за запястье – проверить пульс. Пульс прощупывался, хотя и очень слабый. В первое мгновение я взлетел под небеса на пенном гребне волны надежды: Ширин жива, жива!.. Но следом меня захлестнул с головой океан паники.

Милая пока жива, но уже умирает. Я не слышу ее дыхания, а пульс едва улавливается. О, неужели зловредные насмешливые боги – Ра, Зевс, Ахура-Мазда, многорукий Вишну или кто там еще – не дали мне забыться вечным сном только для того, чтобы я беспомощным зрителем наблюдал, как доживает (не приходя в сознание) свои последние минуты моя прекрасная, как белый лебедь, возлюбленная?..

Я слез с кровати, сел на пол, уткнулся в стопы Ширин и заплакал. Я лил горячие соленые слезы, остро переживая свое бессилие, свою неспособность помочь моей девочке. Моя звездочка гасла у меня на глазах, роняя последние серебряные искорки.

Ах, милая, милая!.. Мы прожили под одной крышей всего-то пять месяцев, но как прикипели друг к другу душами!.. Я искренне не понимал: как раньше я жил без моей нежной тюрчанки с глазами лани?.. Моя девочка была всем для меня: страстной любовницей, стонавшей и изгибавшейся в моих объятиях – верным товарищем, всегда готовым выслушать и поддержать – наконец, богиней, которой мне всегда хотелось угодить.

О, потерять Ширин значило для меня лишиться лучшей половины себя. Если бы мне отпилили руку и ногу – это было бы меньшей утратой. Можно кое-как прозябать «обрубком» – но еще не было случая, чтобы кто-то тянул годы без двух четвертей сердца.

Я плакал, плакал – поливая огненными слезами ноги моей любимой. Неужели я ничего не могу предпринять, чтобы вырвать ее из загребущих лап смерти?.. Пока я чувствую пульс моей девочки, у меня есть шанс…

Врача!.. Меня вдруг осенило. Я был аж огорошен таким очевидным решением – как камнем, ударившим по темени. Конечно, конечно!.. Бригада скорой помощи разбудит Ширин с помощью шоковой терапии – или еще каким-нибудь способом, о котором написано в университетских учебниках по медицине. Тогда я крепко обниму очнувшуюся возлюбленную – изумленно моргающую, не совсем понимающую, что произошло. И может быть – как знать?.. – моя милая, после того, как побывала «по ту сторону», у ворот царства Аида, раздумает кончать с собой. Поймет, что жизнь – это величайшее сокровище, какое только возможно вообразить…

Но хорошо, если врачи, приведя мою девочку в сознание, заберут свои пластмассовые кейсы, полные ампул, шприцов и хирургических инструментов и просто укатят. Нельзя забывать: медик в Расее – это не только и не столько ангел, спасающий жизни, сколько бюрократ, еще одно «недреманное око» тысячеглазого государства. И есть такие страшные заведения, именуемые «спецмедучреждениями».

Прежде чем измерить больному температуру или давление, любой «белый халат» затребует медицинский полис. А если полиса нет – спросит с подозрением: «Так вы не гражданин (не гражданка) Расеи?» – и прикажет предъявить паспорт и визу. Что сделают чертовы эскулапы – когда увидят синий паспорт Ширин, выданный министерством внутренних дел республики Западный Туркестан, и визу, у которой как раз истек срок действия?..

О, наши гуманные – верные клятве Гиппократа – врачи не дадут моей девочке умереть!.. Если надо – применят электрошок, сделают инъекцию, поставят капельницу. И донесут мою милую до служебной машины. Вот только колеса этой машины завертятся не в сторону «обычной» клиники, а прямым курсом к «специализированному медицинскому учреждению».

О «спецмедучреждениях» я знал только то, что мы с Ширин прочли на интернет-форумах мигрантов. Картинка вырисовывалась мрачная. «Спецмедучреждения» были гигантскими капканами, которыми наше доброе, человечное, демократическое государство ловило, как оленей, «не-граждан». Судя по фотографиям из всемирной паутины, учреждения располагались в угрюмых серых или краснокирпичных зданиях с решетками на окнах. Здание опоясывает глухая ограда, поверху которой гибридом ежа и удава вьется колючая проволока. На контрольно-пропускном пункте круглые сутки дежурят полицаи в черных бушлатах, вооруженные автоматами.

Фотографий, показывающих какое-нибудь «спецмедучреждение» изнутри, в сети не было. Первое, что делали, злые, как гестаповцы или питбули, сотрудники «спецмеда» – это изымали у вновь прибывшей жертвы документы и телефон. Дальше – тебя суют под ледяной душ, после которого втискивают в пеструю пижаму. Все!.. Как говорится: труба. Бедный мигрант не знает, когда его отпустят. Спрашивать об этом у надзирателей – физиономии у которых непроницаемые, как булыжники – бесполезно. В «спецмедучреждение» легко попасть, но трудно оттуда вырваться на вольную волюшку. В «спецмедах» распространена практика: продержать «не-гражданина» до тех пор, пока у того не истечет срок действия визы – а там передать из лап в лапы миграционной полиции, которая депортирует «везунчика» на родину. Но часто «спецмед» задерживает в своих непробиваемых стенах и тех бедолаг, у которых виза была просрочена и при поступлении в «учреждение».

Что происходит с вновь прибывшим после того, как беднягу оденут в пижаму?.. Об этом на мигрантских форумах писали подлинные страшилки. «Спецмеды» были островками фашизма в нашем «пока-еще-просто-полицейском-и-деспотическом» государстве. Если на КПП стоят полисмены, то в самих корпусах охранную функцию исполняют бритоголовые отморозки с электрошокерами и резиновыми дубинками, активисты ультраправых организаций.

Врачи из «спецмедучреждений» – отличающиеся от моего участкового психиатра (который ведь тоже не подарок), как доктор Менгеле от добряка Айболита – тестируют на узниках не пущенные пока в производство антипсихотики и прочие «колеса». (Действительно – зачем разводить и изводить белых лабораторных крыс или искать добровольцев, если есть инородцы и унтерменши?). Ставят эксперименты. Например, запрут в пустом помещении без окон восемь человек – пятерых мужчин и трех женщин – и наблюдают по скрытой камере: что будут делать подопытные?..

Дисциплину среди «пациентов» (которые могли поступить в «учреждение» всего лишь с кашлем и головокружением, а выпустятся, минимум, с надломленной психикой) поддерживают дубинки бонхедов; практикуются такие наказания, как отправка в карцер и лишение обеда. «Больным» строго-настрого запрещено топать и шаркать ногами, громко переговариваться, слоняться по коридору. Сиди, как мышка, на своем месте – и жди, пока тебя не вызовут в процедурную или в кабинет врача; либо пока быки-надзиратели не построят «подопечных» в колонну по двое и не поведут в столовую для приема пищи…

Так в подобный ад – обтянутый колючей проволокой – отправится, не без моего участия, Ширин?.. Куда не кинь – всюду клин, так что ли?.. Или я позволяю моей девочке умереть у меня на глазах – или вызываю медицинскую бригаду, которая, может быть, и вырвет мою милую из узловатых длинных пальцев старухи-смерти, но и, с вероятностью в девяносто процентов, увезет мою нежную луну в «спецмедучреждение».

Вот он – выбор без выбора!.. Тебя как будто спрашивают: кого ты предпочтешь – Сциллу или Харибду?.. Сварить тебя или зажарить?.. Запереть в металлический ящик, который поместят в бурно полыхающее рыжее пламя – или голым выбросить в тайгу, на сибирский мороз?.. Я плакал, плакал –

ударяя костяшками по полу. Орошал слезами ноги Ширин.

Вскочив, я снова принялся – не прекращая горьких рыданий – будить возлюбленную. В отчаянии я хлестал ее по щекам, тянул за волосы, переворачивал с боку на бок и со спины на живот. Обводя спальню помутившимся взглядом, я силился припомнить: нет ли у нас где-нибудь булавки?.. Может быть, я «оживлю» Ширин, ткнув булавкой моей девочке в ногу или в руку?.. Еще вариант: смотаться на кухню, набрать в чашку воды и вылить на мою милую.

Вновь взяв любимую за запястье, я почти не ощутил пульса. О боги, боги!,. Захлебываясь слезами, я тяжело опустился обратно на пол. Время утекает, как песок сквозь пальцы. Мне не удается растолкать Ширин. Она умирает. Фокусы с булавкой или водицей тут не прокатят. Моя милая заснет вечным сном, если я ни на что не решусь.

Врач. Нужен врач!,.

У меня волоски по всему телу вставали дыбом при мысли о том, что может статься с моей девочкой в «спецмеде». Какими таблетками мою красавицу там напичкают?.. И сколько раз подряд ее изнасилуют грязные вонючие скоты-бонхеды?.. А дальше – если она не сгинет в переваривающем людей чреве «спецмеда» (бывали случаи, что кто-то вовсе не выходил из «учреждения») – ее, конечно, депортируют на родину. А западно-туркестанская полиция вернет «заблудшую овечку» родителям. Неизвестно: получится ли тогда папаше Ширин сторговаться с пауком-ишаном. Возможно, великовозрастным женишок согласится купить битую жизнью девушку за половину или даже всего за треть ранее оговоренного калыма. А то, с брезгливостью и презрением, отвергнет «порченый товар».

Что делать?.. Что делать?.. Моя милая – без сознания. Решение должен принять я один.

Меня всего трясло. Горло сдавливали спазмы, как будто меня сейчас вырвет. Сердце дико, бешено колотилось – точно пыталось изнутри расколоть мою грудную клетку. Со лба обильно стекал пот, а из глаз – соленые слезы. Я позавидовал моей девочке: хотел бы я так же распластаться без чувств на постели и ни о чем не думать. Чтобы только от поворота колеса Фортуны зависело: умрем мы или очнемся.

Дрожащей рукой я поднял с пола мобильный телефон и, с трудом попадая пальцем в изображения цифр на сенсорном экране, набрал короткий номер неотложной медицинской помощи. Последовали длинные гудки.

Ширин нужен доктор. Какой бы сложной ни была ситуация, в которой мы застряли, как мухи в паутине, я понял одно: я хочу, чтобы моя милая жила.

Пусть я «добровольно» расстанусь с моей девочкой. Пусть ей придется пройти через «спецмед». Я согласен: разлучите меня с любимой – только не дайте Ширин умереть. С неприятным холодком в груди я думал о том, что надзиратели-бонхеды могут надругаться над моей милой. Но что лучше: быть двенадцать раз изнасилованной или быть мертвой?.. Я не знал, как моя девочка ответила бы на такой иезуитский вопрос. Впрочем, можно было предположить: моя любимая выбрала бы смерть. Но сейчас все зависело не от моей возлюбленной, а только от меня. Именно я должен был определиться: дать моей милой сгинуть у меня на глазах – или позволить врачам ее спасти.

Трудно, но все-таки возможно выбирать между Сциллой и Харибдой. Ведя корабль через опасный пролив, Одиссей держался ближе к той скале, на которой обитала мерзкая Сцилла – беспрерывно лающее многоглавое чудовище. Оно «всего лишь» – вытянув длинные шеи – похитило с палубы и сожрало шестерых спутников царя Итаки. Куда хуже было бы, если б до судна добралась бы Харибда. Это невидимое злобное существо раскрутило бы страшный водоворот, который поглотил бы судно со всем экипажем.

Длинные гудки… Эй, эскулапы, вы дрыхнете там, что ли?.. Трубку, возьмите трубку!..

Я – как Одиссей. Я выбрал меньшее из зол. Я не ведаю, через какие адские муки пройдет моя девочка, если попадет на жесткую койку в просматривающуюся камерой наблюдения палату «спецмеда». Какие вещества будут вводить моей милой при помощи шприца?.. И – как знать – не проклянет ли любимая меня тысячи и тысячи раз за то, что по моей воле столкнулась со всеми гнусными «прелестями» «учреждения»?.. И за то, что после долгих дней, недель и даже месяцев в «спецмеде» – униженная, морально растоптанная, с изувеченной психикой – в битком набитом вагоне, полным запахов чужих нестираных носков и потных ног, поехала в Западный Туркестан?..

О, пусть так, пусть так!.. Пусть до самой старости Ширин меня ненавидит. Мне достаточно той согревающей мысли, что моя девочка вообще доживет до почтенного возраста. Хотя бы и побывав в когтях у врачей-изуверов, хотя бы и изнасилованная охранниками-бонхедами, хотя бы в качестве жены свинопотама-ишана – моя милая должна жить, жить!.. Я не выдеру с корнем и не брошу в придорожную канаву свой душистый цветок. Потерявший царство индийский мифологический раджа Наль – бежал, бросив заснувшую в лесном шалаше свою верную супругу Дамаянти. Иногда все, что мы можем для дорогого нам человека – это скрыться за горизонтом.

Длинные гудки…

– Служба неотложной медицинской помощи, – раздался из телефона чеканящий слова металлический голос. – Оператор Ирина. Говорите.

Я шумно выдохнул. Наконец-то!.. Соизволили взять трубку. Пятнадцати минут не прошло, как я дозвонился до скорой помощи.

– З-здравствуйте… – запинаясь, начал я. – Пришлите доктора, пожалуйста… Здесь девушка… не может прийти в себя…

Я чувствовал в руках и ногах неодолимую слабость – мышцы размягчились до состояния ваты. Только яростно колотилось сердце.

– Обморок?.. Эпилептический припадок?.. Кома?.. – тем же голосом робота поинтересовалась оператор Ирина.

– Я… Я не знаю… – промямлил я. – Представьте себе: человек спит – и его невозможно разбудить…

– Ладно. Сколько лет вашей девушке?.. – уточнила Ирина.

– Восемнадцать.

– Вес?..

– Сорок килограмм, – попытался я изобразить уверенность, хотя оценивал вес Ширин исключительно «на глазок».

– Гражданство у больной расейское?..

–Р… р-расейское, – на пару секунд затормозив, соврал я. Я испугался: если скажу, что у милой западно-туркестанское гражданство – доктора могут и не приехать. Они рассудят, что государство не понесет большого убытка из-за еще одного мертвого мигранта.

– Ждите. Отправим вам бригаду.

– А когда… – я хотел спросить, как быстро приедет эта самая бригада. Но безэмоциональная, как киборг, Ирина уже успела отключиться.

Ожидание прибытия скорой помощи превратилось в настоящую пытку. Будто по всему полу рассыпали красные от жара угли – а у меня нет на ногах даже шлепанцев. Я метался из одного угла спальни в другой – как тигр, у которого болят зубы. (Не знаю, бывают ли у крупных кошачьих стоматологические проблемы. Но если бывают, то тигр с ноющими клыками будет кружить по вольеру точно так же, как я по комнате).

Надеясь на чудо, я попробовал разбудить Ширин и водой, и булавкой. Напрасные труды: моя милая даже не шевельнулась. Без всякого успеха я пытался растормошить мою девочку. А потом падал на колени – и, не переставая плакать, исступленно целовал стопы Ширин.

Иногда я убегал на кухню – и сидел там, притихший, обхватив руками голову. Я убеждал себя: вот сейчас я уловлю негромкий стон моей проснувшейся возлюбленной. Приезд медбригады не долго и отменить. Главное, чтобы моя звездочка открыла глаза. Стон не прилетал. И все равно я загадывал: ели буду торчать на кухне еще пять минут – моя красавица обязательно придет в сознание.

Я возвращался в спальню, склонялся над милой и пристально, чуть ли не до боли в глазах, вглядывался в лицо любимой. У Ширин не подергивались даже веки. Я снова брал мою девочку за запястье. И каждый раз мне казалось, что пульс милой стал еще слабее. Я прислонял ухо к ее груди, чтобы услышать биение сердца. Вроде бы раздавался какой-то стук. Но – взбудораженный, испуганный, не вполне ясно соображающий – я боялся перепутать: не удары ли это моего собственного сердца, наносимые точно кувалдой?..

То и дело я смотрел время на экране мобильника. Двадцать минут прошло… Да же эти чертовы профессора из «неотложки»?!.. Прокляните Аллах и Кришна дорожные пробки, через которые продирается машина скорой помощи!.. Но почему-то мне казалось, что дело не только в заторах на автостраде – что бравые медики и сами-то к нам не больно спешат. Небось, кофе сначала допили, бутерброды с ветчиной дожрали, а то и в подкидного дурака доиграли – шайтаны полосатые!.. Наверное, мне проще было персонифицировать зло, чем сердиться на безликую стихию движения автотранспорта.

Полчаса пролетело… Сорок минут…

Я хотел кусать себя за локти. И уже собирался повторно звонить в «неотложку», когда в дверь позвонили. Наконец-то!.. Я бросился открывать.

– Так-так-так, молодой человек!.. – в прихожую колобком вкатился, вбежал, запрыгнул мячиком коротышка с пенсне и в белом халате. Развеселый Айболит. Очевидно, это и есть доктор, который должен разбудить Ширин. Он вертел круглой головой на длинной, почти гусиной, шее и тряс седой, с примесью серого, козлиной бороденкой.

За доктором в квартиру шагнули два амбала, едва не цепляющиеся макушками за потолок, облаченные в синюю униформу. Надо думать: санитары.

– Проходите, проходите, – засуетился я.

Лакированные туфли Айболита и тяжелые сапоги быков-санитаров загремели в направлении спальни. Шустрый доктор хихикал над чем-то и дергал себя за бородку.

– А дамочка-то у вас нерусская!.. – растягивая гласные, отметил Айболит. Почему-то это прозвучало как «дикарка», «инопланетянка», «не человек». – Паспорт-то у барышни точно расейский?.. Потрудитесь предъявить. Меня интересуют паспорт и полис пациентки. Если, конечно – хм!.. – у нее вообще есть документы.

Вот так. Типично для нашей медицины. Сначала покажи бумажку – только после этого доктор хотя бы бегло тебя осмотрит. Такими темпами скоро в аптеке придется совать в нос фармацевту заверенную у нотариуса родословную, доказывающую, что ты чистопородный русский – и только после этого тебе продадут аспирин.

Здоровяки-санитары стояли у стены – скрестив на груди руки, с каменными лицами. И напоминали – больше всего – грозных джиннов, ожидающих повелений пророка Сулеймана, на роль которого смешливый низкорослый старикашка-доктор не очень-то подходил.

Я вздохнул и достал из ящика тумбочки западно-туркестанский паспорт моей девочки. Протянул доктору, едва шевельнул губами:

– Полиса нет.

– У-у-у. Синенький? – докторишка помахал паспортом, как веером, потом поднес документ к самым глазам («Ну что ж ты делаешь, дурак?.. – с досадой подумал я. – Если ты приблизишь паспорт к самому своему пенсне, тот что – пурпурным станет?..»). – Да вы, батенька, хитрец почище Навуходоносора. По телефону-то вы сказали оператору, что мадам ваша – расеянка. Соврали получается, голубок?..

Сумрачный, с взъерошенными волосами – я молчал.

– Ну да будет вам, – развел руками доктор. – Поглядим на азиатку вашу, раз приехали. Только вот…

«Да уж сделайте милость – поглядите, – мысленно съязвил я. – Вы, смею надеяться, не документы проверять к нам приползли?..».

– Только вот виза, дружочек. Виза, – Айболит улыбался до ушей. – У вашей иностранки должна быть виза. Рабочая или туристическая.

Мне оставалось только еще раз вздохнуть и снова залезть в ящик тумбочки.

– Так-так-так!.. – цокнул языком доктор, забрав из моих рук визу Ширин. – Как все грустно-то!.. Виза эта – с уже истекшим сроком.

– Осмотрите, пожалуйста, девушку… – глухо сказал я. Болтовня эскулапа меня раздражала, как царапание проволокой по стеклу. Если б от треклятого докторишки не зависела бы сейчас жизнь моей милой, я бы с превеликим удовольствием треснул бы лилипуту по лбу.