Моя тюрчанка

– Ага, ага, – старикашка, засучив рукава, приступил, наконец, к делу. Он проверил у Ширин пульс, с помощью стетоскопа послушал сердце. Потряс мою звездочку за плечо, ущипнул за щеку. И обронил многозначительно: – Н-да.

Санитары – два брата-акробата – по-прежнему стояли с железными лицами, не двигаясь. Точь-в-точь вековые дубы в безветренный день.

Я закипал гневом, кусал губу. Чего медлит этот зловредный карлик-доктор?.. Я и так знаю, что у Ширин слабый пульс, а сердце еле бьется. Не топчи попусту пол, дедок, сделай что-нибудь – ты же врач!.. Где шоковая терапия?.. Или волшебный укол?..

– И как же вашу мадмуазель угораздило так… так крепко заснуть?.. – старичок в белом халате решил, похоже, начать со сбора анамнеза.

Я сходил на кухню, принес пачку из-под снотворного и показал Айболиту.

– Ого!.. – поднял брови медик. – Передозировка снотворным?.. Этот препарат, скажу я вам, тяжелая и забористая штука. Если чуток переборщить с таблетками – словишь глюки. А при серьезном передозе – и душу богу запросто отдашь. Так кто назначил вашей Ширин это снотворное?..

Я нервно сглотнул и ответил хрипло:

– Никто не назначал. Я состою на учете в психдиспансере. Там мне и выдают эти таблетки…

Меня душило отчаяние, таиться было ни к чему. Так что я выложил доктору все начистоту:

– Мы хотели… покончить с собой. Приняли по горсти таблеток. Только я проснулся, а моя девушка – нет… Послушайте: я хочу, чтоб она жила. Скорее – предпримите уже что-нибудь, приведите ее в чувства!..

– Ох, какие андалусские страсти!.. – выпучил глаза Айболит. – Вы знаете, что большинство религий мира осуждает самоубийство как тягчайший грех?..

– А вы врач или священник?!.. – не выдержал я.

Противный докторишка хихикнул:

– Хех. Правильно: я медик, а не святой отец. Рясу не ношу. Хотя, не исключено, что я окажусь вам бесполезен, и вызывать понадобится как раз священника… – (Айболит, по-видимому, считал, что очень остроумно шутит). – Ну или муллу: ваша девушка – наверняка мусульманка. Вы, кстати, не перешли в ислам?.. Не делали обрезание?.. Но я официально вас информирую: о попытке суицида я должен сообщить в полицию. Расклад для вас не очень-то розовый: вы поделились с девушкой лошадиной порцией вашего убойного снотворного, тем самым оказали вашей крале содействие в осуществлении самоубийства… Надо вам объяснять, что это – хм!.. – наказуемое деяние?.. Уголовка, однако. Единственное, что может вас спасти от тюремных нар и баланды – это то, что вы, как упомянули, состоите не учете у психиатра. С сумасшедшего – извините!.. – какой спрос?..

– Слушайте!.. – вспыхнул я. Руки у меня затряслись, я часто заморгал. – Слушайте: вы можете ябедничать на меня хоть в полицию, хоть в законодательное собрание республики… моему психиатру, в конце концов!.. Но сейчас. Пожалуйста. Сделайте. Что-нибудь. Помогите. Моей. Девушке.

Я плевался словами, как кобра ядом. Я люто ненавидел Айболита – за то, что тот треплет языком, вместо того, чтобы заняться Ширин. От понимания того, что жизнь моей девочки зависит от докторишки – в сердце моем точно проворачивался шуруп.

– Эге, батенька, какой вы шустрый, – вновь подергав себя за бородку, отозвался эскулап. – Вашей зазнобе просто так не поможешь. Делу у нее обстоят, прямо скажем, не лучшим образом. В больницу надо ехать.

– В больницу?.. В обыкновенную больницу?.. – спросил я, смутно надеясь, что Айболит пообещает мне, что мою милую не упекут в кошмарное «спецмедучреждение».

– Известно, голубчик, – хихикнул доктор, – в обыкновеннейшую больницу. Необыкновенных клиник у нас нет. Хотите в волшебной клинике лечиться – так перенеситесь в параллельный мир, где живут эльфы и гномы.

Да уж: доктор воображал себя тонким остряком.

– Ну так едем?.. – заторопился я, не реагируя на дурацкие шуточки доктора.

– Едем, едем, – ответил доктор и махнул здоровякам-санитарам.

Те – немые големы – шагнули в сторону кровати, на которой лежала Ширин.

– Подождите!.. – воскликнул я. – Я только оденусь.

Я метнулся в прихожую, чтобы успеть накинуть куртку и сунуть ноги в ботинки. Следом за мной из спальни подтянулся и доктор, а там и санитары – с моей девочкой. Одетые в синее быки чуть ли не волокли мою милую по полу. У меня задвигался кадык, когда я увидел, как грубо чертовы амбалы тащат Ширин. Мое сердце рвалось по швам, а глаза наполнились слезами.

Я даже не запомнил, как запер квартиру.

На улице ждала машина. Было уже темно. Микроавтобус стоял под фонарем, в оранжевом луче которого белыми мухами кружились снежники. Айболит сел в авто на переднее кресло рядом с водителем, а санитары протиснулись в салон, где устроили мою девочку на лежанке. В салон залез и я. Машина двинулась.

Санитары – все такие же невозмутимые роботы в режиме экономии энергии – сидели, держа ладони на коленях, не размыкая губ и даже не моргая. Я взял руку моей милой, прижал к груди и так и не отпускал. Мне стыдно было плакать перед санитарами, но непрошеные слезы текли и текли из глаз, сползали по щекам; слезы, докатившиеся до рта, я слизывал языком, и чувствовал вкус соли.

Я вытирал глаза рукавом и пристально вглядывался в нежное бледное личико любимой, как бы стараясь навсегда запечатлеть образ Ширин в своем сердце. Мозг, как на экране, показывал мне самые счастливые моменты нашей с милой любви.

Вот мы гуляем по лесопарку. Моя девочка резвится, как тонконогая козочка – и смеется, смеется своим неповторимым звонким родниковым смехом. Потом кормит уток, которые, гогоча, хлопая крыльями и обгоняя друг друга, налетают на хлебную крошку, брошенную моей милой… Мы в зоопарке: горящими глазами Ширин наблюдает за овцебыками. Те, хоть и кажутся заросшими шерстью неуклюжими ходячими глыбами, проявляют большую прыть, гоняясь друг за другом по вольеру… А на ведущей к палеонтологическому музею аллее мы любовались скульптурами, изображающими доисторических чудищ, эффектно смотревшимися на фоне бело-серого зимнего неба. Моя девочка надолго останавливалась перед каждой фигурой. От мамонта переходила к зубастому аллозавру или сжимающему каменный топор косматому неандертальцу. Агатовые глаза моей милой лучились чисто детским любопытством. Говорят: человек молод до тех пор, пока не разучился удивляться.

Много, много всего я припомнил. Как, например, мы играли в шахматы. Ширин сияла улыбкой, когда ставила мне шах, или выигрывала партию. Иногда даже ударяла в ладоши, довольная победой. О, я с удовольствием провалил бы сто партий подряд, лишь бы видеть ликование на личике моей восточной красавицы. А как внимательно и задумчиво смотрела милая, когда я вслух читал «Песни любви» Видьяпати, «Шахнаме» Фирдоуси или ассиро-вавилонский эпос о Гильгамеше!..

Картины наших с любимой совместных радостей проплывали мимо моего мысленного взгляда – и я не в силах был крепиться. Я плакал, плакал – уже не обращая внимания на истуканов-санитаров. Меня озноб прошибал при одном только допущении, что ни один из этих прекрасных моментов не повторится.

Ширин может умереть раньше, чем мы доедем до больницы. Или мою девочку таки запрут в «спецмедучрежедении», откуда единственный путь – депортация на родину. И при том, и при другом исходе – я потеряю мою милую. Со мной останутся только воспоминания, как осколки разбитого зеркала. Одинокий, жалкий, похожий на полураздавленного червя, буду я влачить серое существование, перебирая иногда эти стеклянные осколки. Но с годами воспоминания будут неизбежно тускнеть. Никому не нужный, бирюком бродя по лесопарку, я лишь смутно смогу представить, как по аллеям и по петляющим между деревьями тропинкам скакала моя хрупкая лань. Память человеческая – ненадежная штука. Образ возлюбленной будет все больше размываться. Я почувствую себя сказочным счастливчиком (возможно ли вообще счастье для ментального инвалида с разбитым сердцем?), если увижу Ширин во сне.

Впрочем, природа не терпит пустоты. Там, где не хватит подлинных воспоминаний о милой, включится мое пылкое, не совсем здоровое, воображение. Проплывающие под черепной костью «кадры» с моей девочкой заблещут яркими красками, обросшие вымышленными подробностями. Я буду думать о милой языком персидской поэзии в духе Хафиза или Саади, как о нежной розе или полной луне; как об огоньке свечи, вокруг которой я порхал бы мотыльком. Ширин представится мне гурией, пери, сказочной принцессой, никогда не болеющей насморком и питающейся только воздухом и солнечными лучами. В общем, результат все тот же: я забуду мою девочку настоящую.

Так я сидел – не переставая ронять слезы и не отпуская тоненькую ручку любимой – в компании невозмутимых Голиафов-санитаров с лицами, как кирпичи, в тесном салоне микроавтобуса скорой помощи, колесящего по городу в неизвестном направлении. Я не мог достать из кармана мобильник – посмотреть время на дисплее, чтобы прикинуть, сколько мы уже в пути. Я боялся выпустить из рук руку моей девочки.

Еще я думал со страхом: не едем ли мы в «спецмедучреждение»?.. Эти «спецмеды» иногда завуалировано именуют «экспериментальными клиниками закрытого типа». Рядовому обывателю туда хода нет. Да «добропорядочному гражданину» и спится спокойнее, раз этот «верноподданный унитарной республики» не подозревает (или делает вид, что не подозревает), через какие унижения и пытки проходят мигранты, запертые в «учреждении».

Мне оставалось, как за последнюю надежду, цепляться за слова скомороха-докторишки «обыкновенная больница». Может, в «спецмедах» нет свободных коек – и мою красавицу положат в клинику, что называется, для «белых сахибов»?.. А врачи (ну не все же люди – скунсы с гнилыми зубами и душонками) не «стукнут» на Ширин в миграционную полицию, что, мол, «у этой нерусской девчонки виза просрочена». И завтра, с персиками и бананами, я навещу мою милую, лежащую на кровати в камфарной палате. Без кровинки, усталую – но пришедшую в себя, живую… Помимо фруктов я, пожалуй, захвачу цветы. Ярко-алые гвоздики, которые мы поставим в банку с водой на прикроватную тумбочку.

Ширин обопрется о подушку, а я сяду на край постели. Мы поведем долгий-долгий доверительный разговор. О том, что самоубийство было плохой идеей. Нам следует отбросить мысли о суициде – и жить, жить, пытаться удержаться на плаву. Пусть моя милая теперь нелегалка – выбраться можно из любого тупика, даже если для этого придется процарапывать ногтями, прогрызать зубами и пробивать лбом, как молотком, бетонную стену. Напишем президенту, что ли. Подробно расскажем о нашей ситуации. Что в Западном Туркестане мою девочку ждет только прозябание в гареме толстого, как кабан, ишана – религиозного фанатика и патриархала. Что милая отдала свое сердце русскому – расейскому гражданину. Будем держать пальчики скрещенными – чтобы Ширин, по особому распоряжению главы государства, в упрощенном порядке получила расейское гражданство. Вон сколько итальянских и французских знаменитостей, имеющих в Расее свой бизнес, пополнило список граждан республики, причем не выстаивая бешеную очередь в миграционном центре и не заполняя анкету на пятьдесят страниц, которую у тебя еще и не примут, если ты, скажем, забыл поставить точки над буквой «ё» в названии родного поселка твоей бабушки.

Помнится, в новостях господин президент чуть ли не взасос целовался с каким-то длинноволосым парижанином – китом индустрии моды – а потом, растекаясь в улыбке, вручил соотечественнику Портоса и Арамиса пурпурный паспорт да ключи от шестикомнатной элитной квартиры.

Я представлял, что и Ширин радостно демонстрирует свой новенький расейский паспорт – и сердце мне сдавливали железные тиски. Я понимал, что предаюсь несбыточным мечтам. Как бы это сказать? – леплю химер. «Держаться на плаву» – это звонкая фраза, которую с удовольствием вставит в свою фэнтезийную эпопею а-ля Толкин какой-нибудь неутомимый графоман. Но как в реальной жизни, а не в мусорном романе, «удержаться на плаву» недееспособному психу, лишенному даже права прописать в своей квартире любимую девушку, и безработной «нелегалке»?.. Говоря начистоту: для нас, скорее, стоит вопрос «как всплыть из глубины заболоченного пруда на поверхность?» – на плаву мы не держались никогда, а теперь нас и вовсе засосали песок и грязь на дне водоема.

Письмо президенту?.. Ха!.. Можно было бы написать еще «на деревню дедушке» или в канцелярию господа бога – эффект был бы тот же самый. Если бы крупные государственные чиновники способны были бы вникнуть в проблемы хрупкой, как роза, приезжей девочки и «ненормального» парня, мир выглядел бы совсем по-другому – как на картинке в детской книжке.

Я думал обо всем этом – и плакал, плакал, и не мог остановиться. Плевать, что санитары смотрят – бесчувственные, как полена, и что рыдания взахлеб – это вообще как-то не по-мужски. Моих слез хватило бы, если и не на морской залив, не на лиман – то на небольшое соленое озерцо сто процентов. Я не отпускал, прижимал к сердцу руку Ширин. Я предугадывал: отпущу руку милой – и нас с моей девочкой разлучат. Надолго – может быть, навсегда. Да точно навсегда – если авто направляется в «спецмедучреждение».

Погруженный в свои страдания, я не сразу заметил, что машина остановилась. Один из шкафов-санитаров поднялся с места, открыл дверцу салона и бросил:

– На выход!..

Ого, эти трехэтажные дуболомы умеют, оказывается, говорить!.. Я не уловил поначалу, что здоровяк обращается ко мне.

– На выход!.. – громче и резче повторил суровый качок.

– Как?.. Почему?.. – сделал я квадратные глаза. Сердце чуть не выпрыгнуло у меня из груди.

– Въезд ограничен, – отчеканил санитар. – Специальное медицинское учреждение. Посторонним прохода нет. Только для сотрудников и пациентов. На выход!..

Амбал говорил металлическим голосом, притом рублеными фразами. Точь-в-точь робот – даже не совсем человекоподобный.

Размазав слезы по щекам, я энергично запротестовал:

– Нет!.. Я останусь!.. Я муж этой девушки, которую вы увозите!.. Я имею право…

– Сопровождающим. На территорию учреждения. Допуск запрещен, – тем же стальным тоном произнес санитар. – На выход!..

– Нет!.. – выпалил я отчаянно. И рефлекторно сильнее сжал пальчики милой. (Я по-прежнему держал руку Ширин). – Нет!.. Я тоже еду!..

Обращавшийся ко мне санитар на этот раз промолчал. А его коллега, так же без слов, встал, просканировал меня тяжелым взглядом, схватил мое плечо и буквально выдавил меня из салона. И как раз в тот момент, когда вонючий Голиаф выпихивал меня наружу, я увидел (или мне показалось?), что моя любимая шевельнулась. Что от глубокого вздоха поднялась и опустилась грудь моей милой. Моя девочка приходит в себя?..

– Откройте!.. Откройте!.. – со всех сил я забарабанил в дверцу салона, которую здоровяк-санитар захлопнул за мной.

Но никто мне не ответил. Машина покатила, хрюкнув мотором. Через сколько-то секунд за авто закрылись со скрипом огромные ворота.

Наверное, целую минуту я не мог опомниться. Падал мокрый снег. Стояла темнота, слегка разбавленная бледным сиянием бродящей среди туч луны. Я стоял перед железными – наглухо закрытыми – воротами, от которых в обе стороны тянулась бетонная ограда, белеющая сквозь тьму; а поверх ограды вилась усеянная колючками спираль Бруно. Придя в себя, я понял, что не представляю, в какой части города, на какой улице нахожусь и как пройти к метро. А знаю одно: мою Ширин, мою прекрасную нежную Ширин, вроде бы начавшую приходить в себя, забрали в «спецмед», в учреждение, представляющее собой уродливый сплав клиники и концентрационного лагеря. И у непробиваемых ворот этого жуткого учреждения я сейчас переминаюсь с ноги на ногу – слабый, заплаканный и жалкий.

Моя девочка… Моя милая девочка… Каково ей придется, когда она очнется на жесткой койке, под белым потолком палаты?.. Кругом будут только незнакомые люди: от таких же, как моя звездочка, растерянных и уязвимых пациентов-мигрантов – до стучащих по коридору шипастыми ботинками надзирателей с резиновым дубинками и электрошокерами, и до юрких, как крысы, докторов, «на глазок» определяющих, сколько кубиков убойного, превращающего человека в овощ, препарата ввести тому или другому «больному». В Расее, да и на всей нашей бедной планете, я –каким бы ни был зайчишкой – единственная опора моей любимой. А в ловушке «спецмедучреждения» Ширин, беспомощная, будет одна – совсем одна. Какой ужас моя красавица испытает!.. Дальнейшая судьба моей девочки будет зависеть от изуверов-врачей «спецмеда». Эти господа в камфарных халатах и колпаках, вызывающие в памяти имя кошмарного доктора Менгеле, решат за чашкой чаю и за бутербродами с салом и ветчиной: то ли поизмываться над моей милойпару-тройку недель, то ли уже через денек-другой передать с рук на руки миграционной полиции.

Я кусал губы и плакал – плакал от осознания собственного бессилия. Я ничего не могу сделать для любимой, ничего!.. Падал, падал снег, проникая мне за шиворот. По черному небесному лугу стадами пробегали тучи, время от времени выглядывала тусклая луна. Я горько и криво ухмыльнулся, подумав: ситуация отдаленно напоминает то, как мы ходили вокруг запертого снаружи гнилого барака на Лиственной улице. Как тогда рыдала моя бедная Ширин!.. Но сходство именно что отдаленное. Тогда – самое главное – мы были вместе. Еще Соломон в Екклесиасте сказал, что вдвоем легче сносить удары, чем одному. Упав, двое поднимут друг друга. А сейчас я один, как перст. И моя звездочка – одна; отрезана от меня бетонной оградой, спиралью Бруно и непрошибаемыми воротами. Меня точно распилили, оторвали от меня половинку. Без милой я только пять десятых человека.

Не знаю, может мне просто холодно стало стоять, как вкопанному, на одном месте, или меня сдвинула неясная мысль, что я еще в состоянии что-то предпринять, но я, отчего-то чуть хромая, зашагал вдоль бетонной несокрушимой стены. Раз есть ворота для авто, значит есть и контрольно-пропускной пункт для пешеходов, подумал я, испытывая что-то похожее на надежду. Ха!.. Какой дурак, неотесанная колода!.. Будто бы на КПП меня ждут с пунцовыми розами и чашечкой кофе!.. И все-таки я шел, обретя нечто вроде цели.

Идти пришлось прилично. По левую руку от меня не кончалась глухая ограда, а по правую была разверзнута черная пасть мегаполиса, в которой горели оранжевые огни фонарей. Я чувствовал себя одиноким путником – каким-нибудь оборванным дервишем – скользящим вдоль крутой скалы, над бездонной пропастью, по «козьей тропе». Ограда не пускала меня на охраняемую территорию, а город с распахнутым зевом точно грозил слизнуть меня гигантским лягушачьим языком. От иррационального страха я весь вжимался в стену и крался, как вор. Когда нас с Ширин было двое, можно было из последних сил бороться с обстоятельствами за свой кусок вселенского пирога. Что-то придумывать, изобретать – лишь бы тянуть друг друга из хлюпающего болота. Но когда ты остаешься один – разум и пылкое сердце отказываются тебе служить.

Завернув за угол и сделав еще два десятка шагов, я нашел то, что искал. В стене была дверца, над которой я разобрал вывеску: «Государственное специализированное медицинское учреждение № 12». Не зная, что буду делать через секунду, я распахнул дверь, оказавшуюся незапертой. Переступив порог, я попал в тесный закуток, разгороженный турникетом. За стеклом сидел полисмен – в такой широкой фуражке и в круглых очках в черной оправе. Второй «страж порядка» – в бушлате, вооруженный автоматом, смотрящим дулом вниз – оловянным солдатиком застыл по ту сторону турникета.

– Паспорт, пропуск, – бросил полицейский из-за стекла.

– А?.. – переспросил я, как будто трудно было догадаться, что янычар обращается ко мне.

– Паспорт, пропуск. Предъявите!… – раздраженно уточнил полисмен в огромной фуражке. А автоматчик сурово нахмурил кустистые брови.

Дрожащими пальцами я достал из внутреннего кармана куртки свой паспорт и, через выдвигающуюся ячейку, передал полицейскому.

– Вы издеваетесь?! – изо рта взорвавшегося гневом полицейского полетела слюна. – Пропуск, пропуск давайте!..

– Но… – попытался что-то промямлить я.

– Паспорта недостаточно, – тяжелым голосом пояснил насупленный автоматчик. – Объект режимный. Без пропуска проход запрещен. На вас оформляли пропуск?..

– Н-нет… – запинаясь, начал я. – У меня нет пропуска… Но в… в это медицинское учреждение увезли… мою жену. Я хочу… я должен ее увидеть.

Сидящий за стеклом (ни дать, ни взять – рыба в аквариуме) полисмен яростно толкнул в мою сторону ячейку, в которой лежал мой паспорт:

– Нет – вы все-таки издеваетесь!.. Мне подтереться, что ли, вашим паспортом?.. Пропуск, нужен еще пропуск!.. Вы русский язык-то понимаете?!

– Повторю вам: объект режимный, – сказал хмурый, как туча, но более сдержанный автоматчик. – Паспорта недостаточно. Кто-нибудь из администрации учреждения должен был заказать на вас пропуск для доступа в один из корпусов. Без этого проход на охраняемую территорию запрещен.

– Но… моя жена… – нерешительно заговорил я. – Я… я хочу знать, что с ней…

– Позвонишь в учреждение – и узнаешь!.. – перешедший на «ты» автоматчик тоже, видимо, потерял терпение. – Ты представляешь, какой бы хаос воцарился, если б мы пускали за турникет каждого лузера и дурака?.. А твоя дорогуша-женушка – нерусская, получается, раз сюда загремела?..

Мне показалось на миг: полицай в бушлате сейчас поднимет автомат и свалит меня короткой очередью. Проигнорировав вопрос о национальности Ширин, я – все больше, по-заячьи, робея – попросил:

– А подскажете мне телефонный номер… учреждения…

Я подумал, что хотя бы по телефону выясню судьбу моей милой.

– Ничего, небось номер и сам в интернете откопаешь!.. – желчно выдал полицейский за стеклом. – Или ты во всемирной паутине только порнуху смотришь?..

Дальше топтаться на КПП не имело смысла. Я повернулся и, сутулясь, двинулся прочь, в черноту ночи и в объятия летучего снега. И снова по моим щекам лились, струились слезы. Подняв голову, я увидел бледно-желтую луну. И мне захотелось завыть, как раненному волку.

Остановившись, я стал смотреть на проступавшую сквозь мрак белую бетонную ограду. Сердце мое ныло, а глаза уже болели от плача. Я думал о моей девочке. Я предал ее – сбагрил докторишке и санитарам из «неотложки».

Ширин хотела умереть. Вернее так: мы с любимой вместе решили свести счеты с жизнью, потому что прозябание в качестве несчастных парий сделалось для нас невыносимым. Моя милая и вправду была настроена на самоубийство. Она глядела смерти в лицо, не склоняя головы. А я трусил, мелким бурундуком озирался по сторонам и до последнего надеялся, что моя звездочка откажется от суицида.

Но Ширин проявила последовательность и упорство. А мне ничего не оставалось, кроме как идти за возлюбленной. Мы приняли по лошадиной дозе снотворных таблеток, от которых наши души должны были покинуть из скафандры тел и растаять. Случилось иначе: спустя сколько-то часов я очнулся, хотя бы и с разбухшей, как сырая деревяшка, головой. Да и моя девочка осталась жива: я нащупал у любимой пульс – а когда дуболом-санитар выставлял меня из салона авто скорой помощи, я заметил краем глаза, как колыхнулась грудь Ширин.

Так правильно ли я поступил, вызвав домой медбригаду?..

Я мог бы привести тысячи аргументов в пользу того, что был прав. Мол, я спасал жизнь возлюбленной. Нельзя же было бросить лишенную сознания мою девочку без помощи – и так далее, в том же духе. Но… Есть одно жирное, как червь, проклятое «но». Ширин не хотела, чтобы ее «спасали». Измученная невзгодами, уставшая от бесплодных поисков работы, трепещущая перед неизбежным превращением в нелегалку – для которой первая же проверка документов жандармами обернется депортацией на родину – моя милая в ясном уме решила расстаться с жизнью, сбежать от всех напастей. И мне нечего было возразить: как опора для моей благоверной, я хуже трухлявого пня. Недееспособный инвалид, которого общество из жалости кормит объедками с барского стола, я не обеспечил моей милой сколько-нибудь достойного и спокойного существования.

Желанием Ширин было умереть. А я нарушил ее волю.

Придя в себя после долгих часов сна и убедившись, что сердце моей девочки еще бьется – я должен был просто подождать. Либо мое солнце тихо, не просыпаясь, умрет, либо пробудится. Если умрет – я разбил бы окно, взял бы хороший острый кусок стекла и воткнул бы себе в горло, чтобы скорее отправиться за любимой в потусторонний мир. А если б Ширин проснулась – мы бы обнялись, поцеловались; возможно, выпили бы кофе; и неспешно обсудили бы новый способ самоубийства – более надежный, чем отравление таблетками.

Как я сказал: у меня найдется «сто пятьсот» аргументов в оправдание вызова скорой помощи. Но сермяжная истина заключается в том, что я трус. Только из трусости я позвонил в «неотложку». Я понимал: без милой жизнь потеряет для меня запахи и краски; и все же – прыгнуть вместе с любимой вниз головой в бездонную пропасть небытия позорно боялся. Я кое-как, правда, проглотил горсть смертоносных белых кругляшек. Но на еще одну суицидальную попытку – не отваживался бы.