Пять глаз, смотрящих в никуда

© Елена Станиславская, текст, 2024

© ООО «РОСМЭН», 2024

Глаз первый

ЗАЧЕМ, ЗАЧЕМ ВО МРАК НЕБЫТИЯ

МЕНЯ ВЛЕКУТ СУДЬБЫ УДАРЫ?

УЖЕЛИ ВСЁ, И ДАЖЕ ЖИЗНЬ МОЯ —

ОДНИ МГНОВЕНЬЯ ДОЛГОЙ КАРЫ?

«НЕДОТЫКОМКИ – самое слабое семейство призраков, не представляют опасности, невидимы для большинства людей»

Дверь отворилась, и они переступили порог заброшенного дома, откуда люди обычно не возвращались.

– Какого черта я здесь делаю? – просипел Ипполит Аркадьевич.

За последние полтора часа опекун произнес эту фразу двенадцать раз – Полина посчитала от скуки. Менялась лишь интонация. От негодующего крика Ипполит Аркадьевич перешел к громкому ворчанию, от ворчания к шипению и вот теперь к едва слышному страдальческому сипу.

«Голос умирающего», – подумала Полина и поежилась. Опекун, конечно, не был даром небес, но ничего дурного она ему не желала. А тут, за порогом, пахло весьма дурно. Пахло смертью.

Поведение Ипполита Аркадьевича не удивляло, как и стылые волны страха, расходящиеся от него. Он ни разу в жизни не ходил на охоту, а нынче пришлось.

Дореволюционная дача, двухэтажная деревянная махина с асимметричными башнями, замерла в предвкушении: так самка богомола выжидает наивного самца. Скачи, скачи в мои объятия. Опекун и правда походил на длинноногое насекомое. Даже лицом стал зелен.

Полина прислушалась – к месту и к себе. В доме было тихо и удручающе спокойно. Ни скрипа, ни шороха, ни мышиной возни под досками – на кладбище и то пошумнее, поживее будет. Молча взирала из угла белая скульптура какой-то древнегреческой богини: нос отбит, на груди темные потеки. Многолетним безмолвием дышала широкая деревянная лестница, ведущая на второй этаж. Пилястры изъел древоточец, да и ступени выглядели ненадежными: ступишь – провалишься.

Воздух был наполнен гниением: не древесным, не дачным, а самым отвратительным – мясным. Полина глубоко вдохнула, и чуткое обоняние подсказало: кроме трупного запаха здесь витало что-то еще. Подвальное. Испорченное. Особый душок продуктового магазина, где каждый товар просрочен.

Приподняв подол юбки, Полина пошла вперед. Пол мягко проседал под ботинками. Запах усиливался с каждым шагом и манил, будто палец руки, покрытой livor mortis[1]. Он обещал: пойдешь за мной – найдешь, что ищешь. Полина едко усмехнулась самой себе: руки, руки, повсюду мерещатся руки. Тронула перчатку. Глянула через плечо: как там опекун?

Тонкими дрожащими пальцами, унизанными перстнями, Ипполит Аркадьевич вытянул из кармана одноразовую маску черного цвета. Нижняя часть лица слилась с воротником бадлона. Внушительный нос оттянул полипропилен. Драматично искривились мефистофелевские брови.

Из-под маски он провыл:

– Меня сейчас вырвет.

– Стой тут, – велела Полина.

Дальше пошла одна.

Запах привел к высокой двери и стал совсем уж невыносимым. В створке виднелась щель – пробитая, похоже, топором. Разило оттуда премерзко, будто кто-то на несколько дней оставил на солнце освежеванную тушу. Полина коснулась двери и взглянула на левую руку. Алый цвет перчатки, как всегда, взбодрил и напомнил о главном: кровь уже пролилась. То, что будет дальше, не является чем-то неправильным. Стянув перчатку, Полина сунула ее в карман платья, засучила рукав и вошла. Левую руку – серую, покрытую трещинами и опутанную черными венами – дернуло от нехорошего предчувствия.

Первым в глаза бросился стол, накрытый как для ужина. Для странной, жуткой трапезы. Полина шагнула к нему, но заставила себя остановиться. Вначале нужно было осмотреться. До главного блюда (Полина поморщилась от собственной мысли) она еще доберется.

Взгляд заскользил по комнате.

Стены и потолок обшиты панелями из бука или дуба, покрыты резьбой, по углам опутаны паутиной. Слева возвышается пара массивных буфетов. У печи, повернутые друг к другу, стоят кресла, закрытые пожелтевшими от времени чехлами. Над комнатой парит большая хрустальная люстра с многочисленными подвесками. Легко представить, как этот водопад играл когда-то праздничными бликами, стоило солнечному свету коснуться его. А сейчас и хрусталь грязен, и света недостаточно. Большое окно заколочено, как и везде в доме, – Полина видела снаружи, когда подъезжали. Плотник сделал работу кое-как, прибил доски вкривь да вкось, явно наспех. Торопился он неспроста. Собственно, по той же причине, по которой дача до сих пор не разграблена. Сюда больше не ходят: не обнаруживают на картах, сбиваются с пути, внезапно забывают о ее существовании. А те, кто успел посетить проклятый дом до того, как менделеевцы запечатали его, расплатились за любопытство жизнью.

По столовой разбросаны лучи, в них крутится пыль. Там, снаружи, не по-петербургски погожий апрельский день и сосны подпирают синее небо. А тут, внутри…

Полина на мгновение смежила веки и почувствовала, как кровь замедляется и холодеет в венах. Везде, кроме левой руки, где она и так холодна. Вновь распахнув глаза, Полина посмотрела прямо на стол.

Большой, овальный, он стоял посреди комнаты, как алтарь. На нем, в завалах гниющих фруктов, овощей и копченых окороков, лежал мертвый мужчина в темном пальто. От чего он умер, было неясно, но если судить по искаженному лицу – то от страха. Приоткрытый рот кривился, обнажая крупные нижние зубы. Пышные рыжие усы казались ненастоящими, маскарадными. Остекленевшие глаза словно забыли, что их владелец мертв, и умоляли в бесконечной агонии: убей меня, скорее убей, лишь бы не мучиться.

Полина подошла ближе. В голову, хоть этого так не хотелось, полезли мысли об отце. Мужчине, лежащему на столе, было чуть больше сорока лет. Отцу столько же. На этом сходство заканчивалось, но мысли, как странники, проделавшие долгий путь, уже обосновались в голове и не хотели никуда уходить.

Папа вмиг бы распутал дело о смерти рыжеусого: просто вызвал бы дух усопшего и спросил, кто загубил его плоть. Если бы оказалось, что виновник не человек, он подошел бы к Полине, встал на одно колено перед ней, сжал левую руку и процитировал: «Зачем, зачем во мрак небытия меня влекут судьбы удары?» – а она бы ответила: «Ужели все, и даже жизнь моя – одни мгновенья долгой кары?»[2] Больше они не проронили бы ни слова. Когда отец и дочь отправлялись на охоту, стихи заменяли им разговоры – такова была их традиция, и этого хватало обоим.

Тут Полина заметила, что в руке мертвеца что-то влажно поблескивает. Маленькое, круглое, бледное. Пара стремительных шагов – и она склонилась над телом. На ладони, в окружении частокола скрюченных пальцев, покоился глаз. Такой живой, чистый – даже голубая радужка не помутнела. Его словно только что вынули из глазницы, аккуратно отрезав зрительный нерв и смыв кровь. Полине показалось, что зрачок направлен прямо на нее.

Левая рука загудела от напряжения и сама потянулась к находке. Осторожно вытащив глаз, Полина завернула его в платок и спрятала в сумку, висящую на боку. Из прихожей, не давая обдумать собственный поступок, донесся вопль. Напряжение в руке сменилось болью – в жилы будто коршун вцепился. Знакомое мерзкое чувство. Полина побежала на крик.

Опекун, оставленный в прихожей, теперь был не один. Он стоял, широко расставив ноги, орал что-то невразумительное и безуспешно пытался прицелиться из макарова. Дуло ходило ходуном. С другого конца коридора на Ипполита Аркадьевича бежал, оставляя за собой след потустороннего сияния, высокий, плотный мужчина. Во внешности его было нечто волошинское. Курчавые волосы и окладистая борода отливали такой чернотой, что казались обмазанными дегтем. Щекастое лицо искажала ярость. Мужчина сжимал топор и, отмахиваясь им, аршинными прыжками приближался к Ипполиту Аркадьевичу.

Всюду со скрипом раскрывались и хлопали двери, слышались шаги, скрипели половицы, звенели люстры и разносились вздохи. Дом ожил, наполнившись звуками. Ожил по велению своего хозяина.

– Не стреляй! – крикнула Полина.

В тот же миг грохнул выстрел. Пуля прошла сквозь привидение и с аппетитом вгрызлась в стену, брызнув щепой. Мужчина с топором остановился. Изображая, что тяжело дышит, он посмотрел на проделанную дыру и задрожал от гнева. Полина знала не понаслышке: потусторонцы ненавидят, когда кто-то хозяйничает в местах их смерти. А ненависть делает их сильнее.

Гулко и отчаянно зарычав, призрак бросился на Ипполита Аркадьевича. Топор взметнулся, оставляя в воздухе шлейф свинцового света. Опекун оцепенел и выронил пистолет.

– Без ног! – крикнула Полина.

Она вытянула левую руку и загнула указательный палец. К щиколоткам призрака протянулась едва заметная золотая нить. Он сделал еще один, последний, прыжок и мешком повалился на пол. Нитка натянулась и тихо-тихо зазвенела. Призрак, скалясь и скрипя зубами, пополз вперед. Он был совсем как живой. Пыхтел от натуги, волоча непослушные ноги. Краснел, потел. Не хотел верить, что давным-давно умер.

Ипполит Аркадьевич рванул к выходу. Дернул за ручку, толкнул створку плечом. Бесполезно. Пока ехали в машине, Полина спешно рассказывала ему, что обычно происходит на охоте. Для человека, двадцать лет работавшего на отца, Ипполит Аркадьевич был удивительно несведущ в потусторонних делах и чурался их, как кошка воды. А за полтора часа все детали не выложишь, тут нужны недели, если не месяцы. О том, что призраки способны управлять местом, в котором обитают, Полина рассказать не успела. А они способны, еще как. Запирают двери, бьют зеркала, зажигают и тушат свет, двигают мебель. Места смерти подчиняются им, словно из жертвенного сочувствия: «Вы лишились здесь жизни, потеряли все в моих стенах, можете на мне отыграться».

Когда призрак подполз достаточно близко, Ипполит Аркадьевич издал рыдающий звук и помчался в противоположную сторону – к столовой. Останавливать его Полина не стала, только крикнула вслед:

– Сфотографируй труп!

– Т-труп? – заикнулся опекун. От страха он, похоже, забыл цель их вылазки.

Скрывшись за двустворчатой дверью, Ипполит Аркадьевич опять заорал.

Если призрак рыжеусого не присоединится к компании, можно считать, что опекун в безопасности. Лишь бы не надумал снова портить имущество. Присев на корточки, Полина вгляделась в лицо хозяина дачи. Жилы взбухли на выпуклом лбу, борода встопорщилась старой щеткой.

Синеватые растрескавшиеся губы шептали:

– Неверные. Неправедные. Как она. Как этот.

Полина всем видом показывала: «Мне важно ваше мнение». Раз призрак заговорил, получается, хочет быть услышанным. Отец учил: потусторонцы не раскрывают рты просто так. Правда, Полина еще ни разу за все годы охоты не узнала от них ничего ценного. Призраки либо ругались, либо жаловались, либо – что от них и требовалось – раскрывали свои маленькие тайночки. Иногда, чтобы потусторонцы наконец заговорили по делу, приходилось надавливать.

– Этого, говорит, не тронь. А этих-то трону. Ох трону. Неверные. Неправедные. Как она.

Полина разочарованно вздохнула. Вот опять: никакой стоящей информации. Просто жалобы – по кругу, по кругу, целую вечность. Хозяин ни в убийстве не признается, ни тайн вселенной не откроет. Пора кончать с ним. Остается лишь выбрать метод.

Отец досконально изучил это семейство потусторонцев: пассажиры, после бесцветных недотыкомок, встречались чаще всего. Такие призраки изо всех сил цеплялись за прежнюю оболочку и жизненный уклад. Логично, что на них эффективно действовали предметы, связанные со смертью. Горстка земли с кладбища, стружка с гроба, лоскут вдовьей вуали. Против особо крепких – прядь волос, взятая с их же трупа. Нечто, что напомнит мертвецу, откуда он прибыл и куда ему незамедлительно стоит вернуться.

Отец сравнивал их с пассажирами, не знающими, что их поезд ушел. Перепутали расписание, приехали на вокзал, почитывают «Петербургский листок» и охлаждаются продукцией «Новой Баварии» – кто пивом, кто квасом. Ждут и не понимают, что никуда уже не поедут.

Хозяин дачи толкался на вокзале больше столетия.

Полина вынула из сумочки перо ворона – подобрала на Смоленском, когда гуляла там три дня назад. В голове прозвучало: «Ты со мной и не со мною – рвешься в дальние края. Оплетешь меня косою и услышишь, замирая…» – и Полина с тоской подумала: «А папа продолжил бы: мертвый окрик воронья!»

Применить перо она не успела. Призрак замер сам по себе, глядя Полине за спину. Гамму эмоций, отразившуюся на его лице, редко можно было увидеть даже у живого человека. Ненависть и страсть, как два рыцаря на турнире, схлестнулись в темных глазах.

– Стерва! – прохрипел призрак. – Дражайшая!

Полина обернулась. В дверях, не касаясь ногами пола, покачивалась дама, туго затянутая в малиновое платье. Незнакомка была бы чудо как хороша – бездонные глаза, аккуратный тонкий нос, белоснежные покатые плечи, – если бы не одно но. Голова у нее была почти отрублена и держалась, как говорится, на честном слове.

Малиновая дама ядовито и чарующе улыбнулась пухлыми губами. На щеках появились ямочки. Полина сразу отметила: не пассажирка. Другое семейство, куда более опасное и непредсказуемое. Папа называл их нарциссами.

– Неверная! Неправедная! – дико взревел призрак. – Любимая! Единственная!

Полина, замахнувшись, бросила в него пером. Порыв ледяного ветра подхватил частичку кладбищенского ворона и отнес в сторону – не иначе, малиновая дама постаралась. Перо мирно опустилось на орнамент паркета, а секунду спустя взметнулось опять – вслед за привидением с топором. Золотая нить, прокинутая между ним и Полиной, натянулась. Руку пронзила боль, подошвы заскрипели по паркету. Полина зашипела сквозь зубы. Странная ненависть-любовь к малиновой даме наделила потусторонца такой силой, что дом встряхнуло. Сверху посыпалась древесная труха. Призрак, размахивая топором, промчался сквозь возлюбленную. Та захохотала и взмыла к потолку.

– Занемог! – крикнула Полина, загнув средний палец.

Золотой луч черкнул по воздуху и растаял, не уцепившись за цель. Мужчина, держа топор над головой, тяжело оттолкнулся от пола и полетел за малиновой дамой. Способность, о которой он и не подозревал, мигом опьянила его. Он поглядел вниз с восторгом, с превосходством – и в следующую секунду яростно обрушился на Полину. Она едва успела откатиться в сторону, собрав на платье и волосы многолетнюю грязь.

Теперь мужчина с топором знал, что мертв, в этом Полина не сомневалась. Он должен был понять это иначе – через легкое прикосновение пера. Тогда он успокоился бы, смирился со своей участью и покинул мир живых. А сейчас… Сейчас он упивался властью, данной иным миром. Полина впервые видела, чтобы призрак менял семейство в процессе охоты, но в папиных записях такое встречалось. Мужчина с топором больше не был пассажиром. Он мимикрировал под возлюбленную.

– Что делать будешь, Ромаша? Ты меня уже убил. Второй раз не выйдет. – Малиновая дама запрокинула полуотсеченную голову и обнажила жемчуг зубов. – А, каково? Думал, зарубил меня, сам отравился, и все? Свободен, Роман Сергеич? Я тебе свободы не давала. Ты – мой. А я… – она провела ладонью по крутому бедру, – не твоя.

Мужчина петлял в воздухе, не позволяя Полине поймать себя в ловушку, но в ее сторону даже не смотрел. Тяжелый, безумный взгляд был прикован к малиновой даме. Похоже, он и правда раздумывал: не броситься ли на нее с топором? Снова.

Полина застыла на полу, стараясь лишний раз не дышать, и взвесила шансы. Средство против нарцисса у нее было только одно. Сейчас оно лежало на колене и слегка сжимало ткань юбки. Можно, конечно, кинуться в атаку. Полина не сомневалась, что успеет ослепить мужчину, загнув большой палец. А дальше-то что?

Дальше он прижмет ее к доскам и уж как-нибудь, на ощупь, сообразит, где рубануть. Призрачным топором голову не отсечь, но смерть все равно наступит – достаточно одной-двух минут контакта. В крайнем случае, если Ромаша получит еще пару лучей, ему поможет возлюбленная – вон как плотоядно скалится.

Нет, так не пойдет. Лучше выкрутить терпение на максимум и подождать: вдруг призраки разберутся друг с дружкой? На бытовой, так сказать, почве. Да и фонило слишком: в воздухе потрескивал свежий страх и гудел давний, въевшийся в стены гнев. Полина чувствовала, что сама тоже подкармливает призраков негативом: не ожидала, что их будет двое, да еще таких прытких. Волнение следовало унять, но на это тоже требовалась минута-другая.

– Пошто? – просипел мужчина, не решаясь приблизиться к возлюбленной.

– Ради чего рога тебе наставляла? – с издевательским участием спросила она.

– Пошто замуж пошла, коль… – Он не смог договорить и прикрыл ладонью кадык, будто горло простудил.

– А как же я тебя унизить могла, если б замуж не пошла? Как править тобой? Только так, Ромаша. – Малиновая дама наклонила голову, еще сильнее обнажая рану. – Да и дом был хорош, и квартира на Морской, и капиталец. Дом и капиталец, но не ты сам. – По воздуху пролетел, стрекоча остренькими крыльями, стервозный хохоток.

Полина почувствовала себя так, будто провалилась в какую-то мелодраматическую фильму, снятую на заре синематографа. Даже название придумалось: «Страсть и смерть в усадьбе г-на Р.». Может, отползти по-тихому и, прихватив опекуна, покинуть дом? В конце концов, заказ Губернатора она выполнила: нашла рыжеусого и, можно сказать, установила причину смерти. Вон она, причина, под потолком мечется…

Нелепое ощущение «фильмы» пропало, стоило мужчине броситься на малиновую даму. Сила, с которой он рванул в ее сторону, всколыхнула пространство вокруг и ударила Полину в грудь, как шквал ледяного ветра. Малиновая дама, напоследок одарив убийцу кривой усмешкой, театрально щелкнула пальцами и растворилась в воздухе.

Ромаша взвыл и лихорадочно заметался, рубя топором все, что встречалось на пути: потолок, стены, пол, балясины и перила лестницы. Дерево подчинялось призрачному лезвию, покрываясь кривыми разломами, в Полину летели щепки. Даже удары по воздуху отзывались по всему дому дрожью. Подлетев к древнегреческой богине, призрак ногой сбил ее с постамента. Ударил топором по мраморной шее, отбив кусок.

«Я следующая», – невольно подумала Полина.

Вскочив, она подняла руку. Самое время загибать палец…

Из столовой раздалось сочное древесное «хрусть!», а следом тонкий скрип старых гвоздей. Призрак сорвался с места, и Полина чуть не застонала от досады. Похоже, Ипполит Аркадьевич, не выдержав ужаса и миазмов, решил покинуть дачу через окно. История с дверью, которая неожиданно оказалась заперта, ничему его не научила.

До того как потусторонец нырнул в столовую, Полина успела прижать к ладони большой палец и крикнуть:

– Слепой!

На этот раз золотая нить достигла цели. Тонкий блестящий ручей скользнул за призраком. Прицепился, закрепился. Полину потянуло следом.

Ипполиту Аркадьевичу хватило ума отползти от окна и затаиться в углу, за креслом. С одной стороны выглядывал длинный нос, обтянутый маской, с другой – каблуки щегольских ботинок. Спрятался так спрятался!

В столовой посветлело. У опекуна получилось освободить окно от одной доски. Ее обломки валялись на полу, щерясь гвоздями, и ржавчина на них походила на запекшуюся кровь. Призрак подлетел к окошку, пару раз ударил по доскам топором, а потом обернулся и прислушался. Бельма на его глазах напоминали луны.

– Глухой! – Безымянный палец присоединился к указательному и большому.

Рука начала недовольно зудеть и подрагивать. Три пальца были загнуты – три нити тянулись к призраку. Полина могла бы вернуть ему ноги, но беспокоилась, что это придаст ему сил. Она никогда ничего не возвращала потусторонцам, лишь забирала.

Оглушенный и ослепший, призрак излучал ярость. Полина знала, что злая энергия недолговечна – как та, которую люди получают от кофе или сладкого, – но пережить прилив было не так-то просто.

Пометавшись по комнате, мужчина застыл в воздухе и снова забормотал:

– Неверные. Неправедные. Многоликий придет, всех вас к ногтю прижмет!

Какой еще Многоликий? В руке засвербело пуще прежнего, и Полина насторожилась: неужели призраки, как и утверждал папа, порой рассказывают о важном? Или Ромаша заговаривает зубы? Вспомнилось, как один потусторонец – первый заказ, на который Полина отправилась без отца, – поскуливал, хныкал и все силился что-то сказать. Поддавшись искушению, Полина подошла ближе, и призрак бросился на нее – с оскаленными зубами и скрюченными пальцами. Если бы она не успела лишить его ног, опрокинув на пол, все было бы кончено.

– Многоликий до вас доберется, до каждого дотянется. Всех неверных, всех неправедных – к ногтю!

«Забалтывает, наверняка забалтывает», – решила Полина. В словах призрака не было никакого смысла. Как и в словах любых потусторонцев. Папа, будучи медиумом, проявлял к ним излишнюю снисходительность. Он даже отворачивался или выходил из комнаты, чтобы не видеть, как Полина расправляется с ними.

– Многоликий…

«Довольно».

Полина, загнув средний палец, крикнула:

– Занемог!

Хозяин дачи не мог ни видеть, ни слышать ее – и не имел шансов увернуться. Ослабев от трех нитей, от четвертой он должен был быстро зачахнуть и кануть в небытие – где ему самое место. Пассажирам и нарциссам хватало нескольких доз золотой магии, чтобы отправиться в мир иной. С другими семействами, стоящими выше в отцовской классификации, работалось сложнее.

Малиновый вихрь метнулся наперерез, увлек за собой Ромашу и рассыпался по комнате гулким хохотом, точно далеким громом. Золото нити растворилось в золоте дневного света, бьющего в брешь между досок. Малиновая дама меньше всего хотела, чтобы игра так скоро закончилась.

Взвившись к люстре, мужчина наугад махнул топором, попал по цепи, и хрустальный каскад хлынул вниз – на стол, на гниющие яства, на рыжеусого. По комнате пролетели звон и грохот. Подвески, как застывшие слезы, омыли труп с головы до ног и брызнули в стороны.

– А я так любила сие паникадило, – вздохнула малиновая дама.

Будто услышав ее, Ромаша взвыл и заметался из стороны в сторону. Он, верно, надеялся попасть по возлюбленной или незваным гостям, но вместо этого устроил бойню собственному дому. Чтобы крушить все вокруг, ему не нужны были ни зрение, ни слух, ни возможность ходить. Он рубил потолок, стены и буквально раскачивал всю дачу. Она, точно избушка на курьих ножках, шаталась и подпрыгивала.

Полина нырнула за кресло, где прятался опекун, и тронула его за плечо. Ипполит Аркадьевич заголосил, замахал руками и чуть не повалился на спину, как беспомощный майский жук. В его лице не осталось ни кровинки.

– Уходим. – Полина схватила опекуна за грудки, не давая упасть.

– Как?! – простонал тот.

Хороший вопрос. Поднимешься по лестнице на второй этаж – только загонишь себя в ловушку. Спустишься в подвал – завалит обломками сверху. Полина почувствовала себя героем былины: направо пойдешь – коня потеряешь, налево – смерть найдешь. Она бросила взгляд на хозяина дачи. Тот двигался быстро, судорожно, точно в припадке. Только что метался под потолком, а вот уже с ревом вылетел за дверь. Успеть набросить на него новую нитку почти невозможно. Разве что повезет.

Дом трещал по швам. Полина чувствовала его неустойчивость и шаткость. Пол вздрагивал и полз, словно ледник по склону, и с хрустом ломался под ногами. С потолка постоянно летела труха – так много, что стало трудно дышать.

Сверху раздались тяжелые удары: призрак бросился крушить второй этаж. Золотые нити поволокли было Полину за собой, но она мысленно приказала им растянуться. Сработало, всегда срабатывало, хотя Полина всякий раз готовилась к худшему: сложно быть уверенной в результате, когда ничего не знаешь о природе собственного дара.

«Музыканты, поэты и архитекторы тоже не понимают, откуда взялись их таланты. Важно лишь одно: умение управляться с ним», – говорил папа, когда она приходила к нему с расспросами. У Полины не повернулся бы язык сравнить свой дар с поэтическим, уж скорее с Мидасовым, но папе было можно.

– Продолжай ломать доски, а я покараулю у двери.

Возле стола тотчас возникла малиновая дама.

– Суаре только началось, я вас никуда не отпускала, – с придыханием произнесла она. – Вы мои самые последние гости и останетесь здесь до конца. До самого конца.

Рана на ее шее так и притягивала взгляд. Заметив, что Полина смотрит на отметину топора, дама с удовольствием опрокинула голову. Среди рваной темной ткани белели обломки шейных позвонков. Это совсем не походило на забавный грим, который наносят в канун Всех Святых, чтобы изобразить ожившего мертвеца. В обрывках и осколках все еще горела боль. Нестерпимая и настоящая.