Почти порнографический роман Лего по Фрейду

Предисловие

Я всегда с юмором и даже издёвкой относился к слову «ПИСАТЕЛЬ», особенно в тех случаях, когда люди сами себя так называют. И четко соблюдал подслушанный от кого-то из них постулат, что ежели можешь не писать, то лучше и не пиши. Это было странное, пограничное время на стыке формаций. Тревожное, мутное и многообещающее. СССР был ещё «скорее жив», но уже в крайней стадии болезни. В последней части этой крайней стадии, как при алкоголизме, за которой следует либо кончина, либо госпитализация в психиатрическое отделение со строгим надзором. Потому что больной за себя не в ответе и натворить может всё что угодно. Некое подобие больнички и получилось из когда-то целой страны. На неё навалились всем миром и трогательно подложили под «вечные ценности» недавно чуждого нам образа жизни со всеми его атрибутами, начиная от рыночной экономики и бога по имени ДОЛЛАР, заканчивая прагматикой отношений в стиле «я начальник – ты дурак, ты, начальник, зарплату прибавь…». Однако понятие дружбы ещё не развилось до западного «хав ар ю, май френд» и соцсетишного «зафрендиться» с тысячами таких же «общающихся» «бро». Слово «друг» имело иное, менее «фастфудное» и попсовое значение. Будучи на заре этих времён «простым читателем», я открывал книгу и пытался понять: человек, решившийся изложить на бумаге свою историю, действительно руководствовался этим правилом и не мог не выразить свои мысли на бумаге? Или преследовал ещё какие-нибудь цели, интересы? Читателей тогда было значительно больше, нежели писателей, о чём нельзя сказать в наше время. Это были странные люди, одержимые жаждой книгодобычи любыми доступными методами, в том числе и сдачей во вторсырье макулатуры, за двадцать килограмм которой давали талон на приобретение убогого шедевра западной литературы типа «Женщины в белом». Читать (иметь) книги было модно. Но не у каждого изыскание книги предусматривало обязательность её прочтения. Иметь в своей библиотеке «макулатурный» томик было престижно. Престижность обладания собственной библиотекой доходила до маразма, выпускались даже книжные полки, имитирующие целые собрания сочинений с картонными корешками литературных томиков. За этими корешками находилось полезное пространство, где можно было хранить вещи, заначки денег и бухла. Литература и водка, а чаще портвейн были неотделимы друг от друга. Трезвенник, разбирающийся в литературе, вызывал в лучшем случае недоумение и удивление. В худшем – подозрение в принадлежности к органам. А за найденную у вас распечатку «Одного дня Ивана Денисовича» могли дать восемь лет тюрьмы. Печатные машинки продавались только по предъявлении справки из милиции с последующей постановкой на учёт как множительное устройство (пардон, это было немного раньше). Супермаркетов не было, тогда они назывались магазинами «Продукты», а те, что побольше, – гастрономами. Бутики – магазины «Одежда» или «Галантерея». Купить в них что-либо получалось лишь при наличии у вас знакомых среди работников торговли или при большом везении оказаться в данном месте в данный момент, то есть в тот, когда продавцам необходимо было что-то выбросить в свободную продажу, ибо за ними существовал надзор. А пускать «на сторону» весь товар, был риск спалиться. Престижность профессии ПРОДАВЕЦ достигала огромных высот. Слово «олигарх» ещё не вошло в наш лексикон, но те, кто через пару десятков лет будет именоваться сим гордым званием, уже начали формироваться как «акулы капитализма» под более скромным понятием – «фарцовщики». Народ курил «овальные» сигареты «Прима» за четырнадцать копеек пачка. И «Дымок» за шестнадцать, которые были покруглее. Вероятно, за дизайн стоившие дороже на две копейки. Люди посостоятельнее употребляли «Пегас» и «Яву» в мягкой пачке за тридцать копеек. Совсем богатые – «Яву» в твёрдой за сорок. А достававшиеся по блату «АПОЛЛОН-СОЮЗ» оценивались безумно дорого у спекулянтов – по рублю. Кстати, две копейки тогда были деньгами. Их даже откладывали в отдельный карман, потому что, опустив двушку в телефонный аппарат, можно было один раз позвонить без лимита времени, «… просто так, для общения…». Таксофоны на улице имелись двух видов. Старые, куда двушка проваливалась, и при определённой ловкости её можно было вернуть, резко ударив по рычажку, на который вешалась трубка. А также новые, куда монета вкладывалась и проваливалась в том случае, если на другом конце брали трубку. Такой был более универсальным и мог проглотить две монеты по одной копейке. Умельцы зубными свёрлами от бормашины просверливали в них дырочку и привязывали тонкую леску, за которую можно было вытянуть денежку обратно. Единый проездной на все виды транспорта на месяц стоил шесть рублей (!). А турникеты метро пропускали пассажира за пятак, солидную, большую и тяжёлую монету, которая также ныкалась в отдельный карман на чёрные дни. Кружка пива в «стоячках» наливалась из автомата с народным прозвищем «корова» и стоила двадцать две копейки. Для забористости её «женили» с полтинником водки, доливая втихаря из спрятанной в кармане чекушки. Портвейн «Сахра», «777», «Агдам», жуткое яблочное пойло с символичным названием «Лучистое», которое в народе называли коньяк «Три червя», был уделом студентов и доминошников во дворе на скамейке. Алкашей по большей части называли бичами (бывший интеллигентный человек). Бомж (без определённого места жительства) не был явлением массовым, ибо противоречил конституции СССР, по которой советский человек просто обязан был иметь прописку и, соответственно, место, где он проживает. Эпоха массового мошенничества и отбора квартир у наивных и зазевавшихся ещё не наступила. В «Продуктах» и «Гастрономах», можете себе представить, не давали разовых пакетов для того, чтобы отнести продукты домой. Во-первых, не так много приходилось носить, во-вторых, основной покупкой было молоко в пирамидальных пакетах-тетраэдрах, а их острые углы могли порвать любой полиэтилен. Что удавалось добыть, транспортировалось в хозяйственных сумках или сетках с этнически креативным названием АВОСЬКА. Маленькие пищевые пакетики без ручек хозяйки стирали и сушили вместе с бельём на верёвке. Что интересно, в магазинах ничего не было, однако люди были прилично одетыми, и холодильники у них не пустовали. В народе ходила шутка про две главные проблемы советских хозяек: где взять продукты и как бы похудеть. Вот такой парадокс развитого социализма, понявшего, что развиваться дальше у него нет ни желания, ни возможностей и пора бы уже на покой. Но он ещё трепыхался, пытаясь оклематься и принять более цивилизованный и прогрессивный вид различными реформными новшествами. Именно тогда возникли термины, ставшие позже международными, ПЕРЕСТРОЙКА и ГЛАСНОСТЬ. Эх, знали бы мы… Но мы не знали, потому и не подстелили не то что соломки… Ведь падать мы не собирались. Мы собирались выходить на свободу. Из-за железных занавесов, Берлинских стен, томов ура-патриотических соцреалистических нетленок, загибающейся экономической формации. Слово «демократия» пахло зеленью и первыми весенними цветами, а не воняло гнилой лживостью и банальным разводом. Мы до дыр вчитывались в истрёпанные, засаленные номера журнала «Америка», как в откровения Нострадамуса, ведь мы скоро будем жить точно так же. Точно так же хорошо! Ну… почти так же. Но для этого надо ещё немного поднатужиться, слегка подтянуть пояса и впрячься в работу. Применить смекалку, нашу русскую смекалку, что многие и сделали в своё время, а именно – пошли в бандиты и предприниматели. Подсуетились вовремя с «прихватизацией». Засовывая за батарею отопления свой партбилет, не забыли положить туда же до лучших времён документики из обкома и прочих мест службы. Компромат, списки «хороших» и «нужных» людей. Не все задумывались об олигархическом будущем. Ведь мы стояли на пороге перемен. Мы получали самое ценное, что могло быть на свете, – СВОБОДУ. Ещё даже не представляя себе, что же это за зверь такой. И никому тогда не приходила в голову мысль, что мы просто не знаем, что нам с ней делать. Сие понятие мы представляли себе несколько в другом ракурсе. Но мы знали, что справимся, вернее, думали так. Трудности нас не пугали. Что могло быть хуже и тяжелее, чем жизнь в условиях тоталитарного общества? Но… всё когда-нибудь случается в первый раз. И нашему поколению несказанно повезло. Такого опыта не имело ни одно в истории. Ведь на долю моего поколения выдалась и хрущёвская оттепель. И брежневские заморозки с гололёдом и очередями. И андроповская изморозь. И горбачёвский ураган межсезонья. И беспредельные ельцинские грозы с градом и очередями девяностых годов, но уже автоматными. И распутье медвепутья. Многое было, но главное – относиться к этому с юмором. Вот именно для таких читателей я и написал эту книжку. Не в погоне за званием писателя, как упоминал выше. Надеюсь, она многим напомнит об их молодости или юности. Даже если вы и не рождались в СССР, но вам интересно, как же всё тогда происходило. Как складывалась жизнь ваших старших братьев и отцов. Не в описании официоза и маститых мастеров слова, а изнутри, так сказать, от участников процесса. Кто-то удивится, узнав в ком-либо из героев себя или знакомого. Кто-то скажет, что автор сбрендил и несёт фигню, не достойную благородного общества, ибо такого быть не может, потому что не может быть никогда. Но скажу честно: книга художественная, однако основана на множестве исторических и биографических фактов. Хотя не без сочинительского же вымысла. Смог ли я передать дух того времени? Будем надеяться, что да, хотя каждый решит это для себя сам. В каждом времени есть личностные и специфические нюансы. Возможно, когда-то историки откопают сию нетленку в развалинах цивилизации той, которую знаем мы, для них это может стать интересной справочной литературой. Ну, с богом. Как говорят в Гоа: «Бом!!!»

Часть 1. Креатив наказуем

Да здравствует «Макдоналдс», сеть бесплатных туалетов, благоухающих свежестью… Только запах в зале для приёма пищи надо бы дезодорировать.

Кабинет, который Юрий выделил Илье для работы, находился на самом верхнем этаже. Вернее, это был уже не этаж, а чердак. Стены стояли вертикально только до метра от пола, а далее под углом становились крышей, в которой проделали довольно большие наклонные окна. Они находились по обе стороны ската крыши, поэтому в солнечные дни, редко-редко устанавливающиеся в Москве, кабинет нагревался, становилось жарко, душно и ужасно светло. Солнце било в глаза, и прятаться от него приходилось, загораживая окно большим, в человеческий рост, плоским клоуном, стыренным как-то ночью от бигмачной – филиала всемирно известной сети столовых «Макдоналдс». Об этой хулиганской выходке даже сообщалось в криминальных хрониках по телевидению: «В районе Северное Бутово совершён акт вандализма, от ресторана «Макдоналдс» ночью украден фанерный символ ресторана быстрого питания – жёлто-красный клоун, так любимый посетителями, которые фотографировались с ним». На самом деле Илья его просто купил у одного из работников. Заведение функционировало круглосуточно, стоящий на улице фанерный истукан заставлял наивных детишек разводить своих родителей на посещение этой забегаловки, что ужасно нервировало Илью. У него тоже подрастал сын, который также западал на беззастенчивые ухищрения рекламного отдела вышеупомянутого предприятия общепита. На ночь клоуна заносили в помещение из-за боязни, что кто-то его испортит. Но никому в голову не пришла мысль, что его могут попросту украсть, причём сами же работники. Илья подъехал в час ночи, договорился с узбеком, убирающим территорию вокруг, дал ему тысячу рублей, и тот не стал заносить истукана в помещение, а засунул его в джип, который Илья предусмотрительно поставил за угол, вне зоны видимости камер наблюдения. Приперев в контору, он довёл «рыжего» до ума: приделал к его улыбке вампирские зубы с подтёками крови и повесил надпись: «Как же я люблю детей!!!». Теперь этот добродушный парень служил ему верой и правдой то в качестве ширмы, то вешалкой для одежды, то доской объявлений и напоминаний, так как к нему можно было прикалывать записки, то укрытием от вялого московского солнца. Кабинетом эту каморку тоже можно было назвать условно. Мансардный этаж считался техническим, там хранили канцтовары, стояли серверы. Сисадмины устроили тут комнату отдыха с курилкой, старыми диванами для общения, стеллажом с посудой, столиком, за которым было удобно пользоваться этой посудой. И большой упаковкой презервативов, так, на всякий случай («…а что, а вдруг…»). Красивым шрифтом на упаковке было выведено сакральное: «Самое лучшее нах…». С телефонной линией и интернетом в кабинете Дабла проблем не было. Кстати, прозвище Дабл досталось Илье от его друга, а ныне ещё и начальника Юрия. По паспорту он был Ильёй Ининым, а дикция представителя осетинского народа, коим являлся господин Юрий Вокакнахов, пробуксовывала, плохо справляясь с таким сочетанием гласных и согласных букв. Вот он и упростил себе задачу, назвав друга простым, но ёмким прозвищем, имея в виду сдвоенные буквы «и». Подобное рабочее место Илью вполне устраивало. Тем более что в обязанности советника председателя правления по креативным вопросам, как он сам обозвал свою должность и даже запечатлел это на визитной карточке, не входило обязательное отсиживание восьмичасового рабочего дня, как то было заведено у офисных работников. Ему давал задание непосредственно Юрий Валентинович, и, каким образом оно выполнялось, значения не имело, главное, чтобы дело было исполнено. Иногда, когда готовилась большая программа, как то: организация корпоративного празднования Нового года или мальчишник по поводу двадцать третьего февраля, каморка служила «явкой», «штаб-квартирой». Тогда он оставлял в ней для связи кого-нибудь из помощников, обычно молодую девушку, которая сидела на телефоне, отвечала на звонки и записывала поступающую информацию. Впрочем, с развитием мобильной связи в этом не было большой необходимости. По штатному расписанию сотрудники ему не полагались. Но во время подготовки большого проекта оплату ассистента можно было включить в смету мероприятия, дать заработать хорошему человеку, да и лишние руки с ногами не мешают. Особенно если эти ноги были женскими и длинными. Необязательно же лично исполнять курьерскую работу. И бумажки отвезти, и деньги передать директору артиста – всё это можно было поручить помощнику, но Илья предпочитал помощниц. Поэтому в перерывах между большими программами он не так часто появлялся у себя в офисе. Если в нём была нужда, Юрка сам вызывал. А раз в неделю они всё равно общались вне работы. Если погода позволяла, Вокакнахов собирал по выходным друзей на природе возле своего дома в Серебряном Бору. Если не позволяла, то действо перемещалось в баню или ресторан, что находились рядом, на территории пляжа №2, которым заведовал брат Юрия, Дзамхот. Произносить осетинское имя согласно канонам национального языка русскому человеку было сложно. Посему друзья звали начальника пляжа и всего находящегося на нём просто Джан или Джаник. Во владения Юрия входила даже часть набережной, где он устроил беседку с кострищем посередине и опускающимся сверху на цепях мангалом. Тут же имелись два гидроцикла, небольшая яхта, водные лыжи и другие атрибуты благосостояния современного человека высшей степени успешности.

На календаре тогда случился понедельник, день не самый удачный в понимании русского человека. И абсолютно не предназначенный, по мнению Инина, для посещения офиса. Он принципиально устраивал себе в этот день выходной, считая, что лучше поработать в воскресенье или субботу, чем переться через всю Москву на службу в понедельник. И работалось в этот день хуже, и народ был какой-то злой после выходных, расстроенный преддверием грядущей пятидневной рутины. И дороги по понедельникам были более загруженные. Хотя сейчас в Москве трудно вывести закономерность образования пробок в зависимости от дня недели, ну, разве что летом в вечер пятницы можно с уверенностью утверждать об их наличии. Возможно, эта привычка осталась с тех пор, когда он ездил на дачу к тёще. Чтобы миновать пробки, они с женой отправлялись туда вечером в субботу, а возвращались так же вечером в понедельник. Юрка позвонил вчера и дал распоряжение явиться к десяти часам в офис.

– У меня будет для тебя задание, и надень, что-нибудь приличное, галстук не стоит, он на тебе как седло на корове, а вот пижмачок какой-нить обязательно и брюки, а не эти твои галифе панковские. Будет совещание, и сам ПЕРВЫЙ нас посетит.

Первым в конторе называли Алахвердова. Если Юрий Валентинович в народе звался бог, то Алахвердова воспринимали как полного абсолюта. Конечно, это была не самая корректная шутка, но для тысяч сотрудников компании это даже шуткой не выглядело. Вот такой «звериный лик» капитализма властвовал в конторе, при этом люди были до соплей рады трудиться здесь благодаря зарплатам и престижности.

Илья приехал заранее, чётко соблюдая озвученный дресс-код, поднялся в свой «скворечник» под крышей, чтобы оставить там верхнюю одежду и взять для солидности блокнот с ручкой, как требовал этикет от собравшегося на совещание сотрудника. Время позволяло поковыряться в бумажках, приколотых к Василию, как звали в народе его фанерного клоуна, чтобы освежить в памяти список намеченных дел, покурить и даже закинуться булочкой с чаем. Позавтракать он не успел, торопясь на «клизмацию», как опять же в народе назывались совещания у начальства, происходящие каждый понедельник. Слава богу, Илью это не касалось непосредственно, а лишь только когда его на них вызывали. Тем более что он представлял себе, о чём пойдёт речь у начальства – о проведении новогоднего вечера, а подготовка его ещё не началась, следовательно, провиниться он пока не успел по-любасу. В остальном же все прочие задания были исполнены, и Инин чувствовал себя в безмятежной безопасности по части начальского гнева. Рекламный билборд он разработал ещё неделю назад, причём в течение пятнадцати минут, такое вдохновение его обуяло. Плакат вышел не просто замечательный, Илья им очень гордился и считал вершиной своего творчества, если таковым можно считать придумку рекламной заманухи для страховой конторы, в которой он трудился. Основной деятельностью «Ониойла», одной из крупнейших в мире нефтяной компании, как и отражалось в названии, считалась добыча и последующие манипуляции с нефтью. Дело это было, естественно, хлопотное, нервное и до недавнего времени смертельно опасное. В разухабистые девяностые, времена малиновых пиджаков и килограммовых мобильников, полегло немало народа, пытавшегося приобщиться к разделу некогда народного достояния, добываемого из недр страны. Бестормозной российский юмор даже утверждал, что человек в нефтяном бизнесе, разменявший четвёртый десяток лет, точно может считаться долгожителем. А большой бизнес, большие деньги должны быть под бдительным присмотром. Ими надо управлять и заботиться о них, тем более что чаяния эти очень неплохо вознаграждались со всеми вытекающими… Этим и занимался Юрий Валентинович Вокакнахов, возглавляя экономические службы «Онионефти» под названием инвестиционно-финансовый дом (ИФД) «Состояние», в народной терминологии – «прачечная», «постирочная» или «отмывочная» нефтяного бабла. В него входили управляющая компания, пенсионный фонд, страховая компания и ещё с десяток обслуживающих основной бизнес служб. Вот для страховой компании Илья и делал рекламный продукт, призванный зазывать простого смертного чего-нибудь застраховать в этом заведении, а не в каком-либо другом. Компания купила телефонные номера, начинающиеся на пять семёрок, а последние две цифры были ноль один, ноль два и ноль три. Соответственно, желающий застраховать своё недвижимое имущество мог позвонить по телефону, оканчивающемуся на ноль один по ассоциации с пожарной службой. Страхованию автотранспорта отдали ноль два. А медицинское удовлетворилось телефоном, оканчивающимся на ноль три. Подобную ностальгическую мульку и требовалось отобразить в рекламном плакате. Но не так, по тупому и без фантазии, как это выглядело сейчас, а доходчиво, с интригой, и чтобы от звонков отбоя не было, как обозначил в задании Юра. Инин впрягся в дело с воодушевлением, его первый раз допустили до серьёзной рекламной работы, и отнёсся он к ней с творческим энтузиазмом и вдохновением. За пятнадцать минут курения у себя в «скворечнике» он наваял в компьютере несколько вариантов, но все они казались ему неинтересными, пресными и примитивными. И вдруг его как осенило, он закрыл глаза и чётко увидел плод своих душевных терзаний в готовом виде. Картинка была такой ясной, как будто ему показали фотографию. По дороге на работу он постоянно обращал внимание на встречающиеся билборды и перетяжки рекламного содержания, а уж относящиеся к его родной конторе знал наизусть. Как только Третье транспортное кольцо (ТТК) пересекало Кутузовский проспект и Москву-реку, если ехать с юга, по внутренней стороне, слева над железнодорожными путями и промзоной, на стене дома как раз красовался один такой. И вместо обычного, серого и безвкусного в фантазии его ясновидения висел тот, который родило сознание. На белом фоне были графически один под другим изображены пожарный с брандспойтом, милиционер с полосатой палкой и скорая помощь с мультяшным доктором рядом. Перед ними стояли цифры ноль один, ноль два и ноль три соответственно. От крупно написанных пяти семёрок под углом к ним вели стрелочки, чтобы было понятно: это телефонные номера. Крупно под логотипом компании красовалась надпись: «ЛУЧШЕ ДЛИННЫЙ И СЕГОДНЯ, ЧЕМ КОРОТКИЙ И ПОТОМ…» Илья воспринял видение как знамение, тут же изобразил всё это графически в компе и переслал на адрес Вокакнахову. С тех пор прошла уже неделя, рекламные щиты были изготовлены специально обученными людьми и водружены на места их постоянной дислокации. Илья сегодня убедился в этом по дороге на работу и был весьма горд своим произведением. Ещё до выходных ему рассказывали, что количество звонков увеличилось в разы, а судя по тому, с каким настроением звонили люди, его креатив не только работал, но и вызывал у населения неподдельный интерес к столь необычно поданному продукту, которым барыжила контора, выплачивающая ему заработную плату. Это воодушевляло.

Дохлёбывая крепкий чай вприкурку с сигаретой, он глянул на часы в мобильном телефоне и засобирался вниз, на третий этаж, где находился конференц-зал. На лестничной площадке между третьим и четвёртым этажом стояли руководители департаментов и отделов, в чьи обязанности входило присутствие на ежепонедельничных пятиминутках. Некоторые сосредоточенно курили, прокручивая в голове предстоящие вопросы-ответы, некоторые разговаривали между собой и пытались шутить, брызгая в рот жидкость для освежения дыхания и вспоминая выходные. Народу было много, над лестничными пролётами стоял монотонный гул. Илью встречали улыбками, люди относились к нему с симпатией. Да и за что было его не любить? Вдруг гул прекратился, непринуждённо-напряжённое общение перешло в гнетущую тишину, лица окружающих окаменели. Это могло означать только одно – в подъезд вошёл ПЕРВЫЙ. То ли с КПП предупредили о его появлении, то ли народ почувствовал энергетику приближающегося хозяина, но лица у всех стали каменными и бледноватыми. С улицы появились два телохранителя необъятных размеров в одинаковых пиджаках, сшитых по заказу, и маленький человек между ними с жёстким и колючим взглядом.

– Где Вокакнахов?

Это был первый признак плохого настроения и крайней степени раздражения босса, когда он называл Юрия по фамилии. Обычно он упоминал его имя, на крайняк вместе с отчеством, ибо не у всех получалось с первого раза произнести мудрёную кавказскую фамилию.

– Он сам видел свою рекламу? Кто завесил город этой порнографией, кто автор? Позовите мне этого клоуна сюда, я хочу на него посмотреть, в глаза ему посмотреть.

Из дверей зала показался Юрий Валентинович, лицо его было серьёзным, но глаза, как всегда, с затаённой иронией.

– Здравствуйте, – произнёс он совершенно спокойно. – Все уже собрались.

– Собрались!.. Какой мудак у тебя наружкой занимается, вы чего, куклами резиновыми торгуете или фаллоимитаторами? Это что за секс-шоп? «Лучше длинный и сегодня…» – на всю Москву, на всю страну, чёрт побери… Мы серьёзная организация, мы основа экономической безопасности России, а ты мне херами весь город разукрасил… Ты в своём уме?