Хроники пепельной весны. Магма ведьм
- -
- 100%
- +
Стремянного звали Виктор, он был безроден, но к Каю из рода Пришедших по Воде позволял себе обращаться на «ты». Конечно же, это было чудовищной фамильярностью, но Кай не сделал ему замечание. От этого человека зависело сейчас слишком многое.
Боевые муры чуть успокоились, но усы их все равно тревожно подрагивали, когда Кай проходил вдоль стойл.
– Может, просто выберешь себе одного из этих? – Виктор широким жестом обвел загон.
Кожа рук его была изъедена кислотой.
– Это старые ожоги. – Стремянный перехватил взгляд Кая. – Наши муры не агрессивны. Все животные молодые, объезженные, здоровые. Бери любого.
– Нет.
– Ну, как знаешь. Тогда нам вниз.
Стремянный распахнул люк и направился по узкой винтовой лестнице в подземную часть муравника. Спускаясь следом за ним, Кай заметил, что привыкшие к верховой езде ноги Виктора выгибаются при ходьбе колесом, словно принимая форму невидимого седла. Стремянный был жилист, крепок и волосат. Растительность на лице мешала определить его возраст: он мог быть и хорошо сохранившимся тридцатипятилетним дедком, и вполне еще не старым двадцатилетним мужчиной с рано выпавшими зубами.
В подземной части муравника содержались личинки и куколки с рабочими мурами-няньками. В отдельном, особо отапливаемом гнезде – королева-матка со свежей кладкой.
Стремянный вывел из загона одну из рабочих нянек:
– Такая подойдет, пастырь?
Кай осмотрел пасть и зоб самки, прощупал оба желудка и кислотные железы на животе, потом молча открыл мешок и скормил ей полкочана капусты, пару свекольных клубней, несколько картофелин и морковок. Наевшись, муриха завалилась на бок и принялась вылизывать себе пузо, стимулируя выработку кислоты. Это было хорошо. Очень хорошо. Так еда у нее переварится быстрее и легче.
Пока муриха слизывала с живота кислоту, Кай смотрел, как три рабочие няньки панически мечутся по кукольному загону, пересчитывая и перекладывая туда-сюда коконы.
– Тупые они, – равнодушно сказал стремянный. – При них же сегодня забрали на шелкопрядильную фабрику десять коконов, а они уже и забыли. Теперь вот ищут. Тупицы.
– Ты разве не любишь муров, Виктор, сын Греты? Зачем же ты тогда стал стремянным?
– Так чё ж их любить? – удивился Виктор. – Бессмысленные животные. Но людям полезные. Людей любить надо. Работа моя – людям на пользу. А ты, что ль, любишь муров, а, пастырь?
– Своего люблю, – сказал Кай.
Виктор хмыкнул:
– Чего ж ты тогда его утопил?
– А ты знаешь другие способы ввести мура в чужое стадо?
– Нет, способов других нет. Но зачем ему стадо, если ты только на день приехал? Уж один-то день мы бы мура твоего отдельно от всех подержали.
– Я предполагал, что могу задержаться, – ответил Кай. – А муры, как ты знаешь, дольше трех дней без стада не могут. Они социальны.
Дождавшись, когда сытая нянька перестанет вылизываться и встанет на все шесть ног, Кай взял ее под уздцы и, следуя за стремянным, повел в дальний конец коридора – туда, где в отдельном загоне на теплой подстилке неподвижно лежал Обсидиан.
Он больше не пах цитрусом, как все муры из его стада. Он вообще ничем не пах – если не считать едва уловимой нотки олеиновой кислоты. Масляный аромат смерти. Муры выделяют его, когда гибнут.
Единственный способ ввести мура в чужое стадо – утопить в ледяной воде. Мур впадает в глубокий анабиоз, выработка феромонов полностью прекращается, запах стада уничтожается, если остатки пахучего секрета остались в железах, они легко сцеживаются, после этого новый секрет уже не выделится. Дальше мура отогревают, выводят из анабиоза и обрабатывают феромонами местного стада. Чтобы стадо поверило, что он не чужак, а один из них. Чтобы сам он в это поверил.
Способ очень рискованный. Если мура передержать в ледяной воде, если мур ослаблен и истощен, если техника разморозки была неправильной, если что-то, что угодно, пошло не так, или просто Великий Джи не был милостив – мур может и не проснуться.
Так случается.
Так случилось с Обсидианом. Скрюченным знаком вопроса он застыл между жизнью и смертью, и попытки его отогреть хоть и приводили пару раз к рефлекторным подергиваниям конечностей, из ледяного сонного междумирья вывести его не могли.
Оказавшись в одном загоне с чужаком, нянька встала на дыбы и прижала усики к голове. Исходивший от нее запах тухлого сыра усилился. Стремянный подхватил стоявший рядом с Обси пустой бидон, приблизился к испуганной мурихе, ловко повалил ее на пол и принялся выцеживать из протоков грудных и брюшных желез пахучую жижу.
Наполнив бидон, Виктор выплеснул содержимое на Обсидиана, растер по экзоскелету, снаружи и изнутри измазал приоткрытую пасть. Нянька сразу успокоилась, присмирела, сама подошла к неподвижному муру и принялась ощупывать его усиками.
– Тупые они, говорю же, – прокомментировал стремянный. – Вот только что она брыкалась от ужаса, а теперь уже верит, что они из одного стада. Сейчас кормить его будет. Больной – корми. Сплошные инстинкты и ноль мозгов. Как таких любить-то?
– А как нас любит Великий Джи? – внимательно наблюдая за мурихой, спросил Кай.
– Так мы ж не тупые, пастырь.
– Ну это кто как.
Рабочая нянька принялась отрыгивать в приоткрытую пасть Обсидиана переваренную жидкую кашицу. Из-за свеклы жидкость была багровой, и казалось, что муриха кормит его собственной кровью.
– Свекла – хорошо, – произнес стремянный. – Там сахар. А вот картошка, морковь – никакого толку. Состояние у твоего мура тяжелое. Фрукты ему нужны. Особенно если б яблоко. В нем и витамины, и святое благословенье – сплошная польза.
Нянька закончила кормление и отошла.
– Яблока у меня нет, – с тоской отозвался Кай и погладил мура по неподвижной спине. – Ну же, проснись, мой мальчик.
Мур не пошевелился.
– Он у тебя, кстати, не мальчик, – с некоторым злорадством сообщил Виктор. – Рабочие муры – это недоразвитые самки.
– Мой мур – не рабочий. – Кай погладил Обси по голове. – Он самец.
– Не может быть! Тебя обманули, пастырь. Самец – он безмозглый и живет от силы пару недель с единственной целью – оплодотворить королеву и тут же сдохнуть.
– Меня не так легко обмануть, – сказал Кай.
Стремянный, недоверчиво сопя, вгляделся в брюшко Обсидиана и ошалело поднял глаза на Кая.
– Кастрирован, – кивнул тот. – А крылья сами отсохли.
– Кто с ним такое сделал?..
– Я сам.
– Зачем?!
– Ну, ты же сказал: самец живет две недели, оплодотворяет самку и умирает. А я хотел, чтобы Обси жил долго.
– У него что, имя было? – снова изумился стремянный.
– У него и сейчас есть имя. Обсидиан.
– Встречал я таких, как ты, пастырь. – Стремянный ухмыльнулся, и из зарослей бороды опять показались гнилые пеньки зубов.
– Каких – «таких»? – Кай почувствовал, что краснеет. Он слишком легко краснел и ненавидел за это свою чрезмерно тонкую кожу и горячую кровь.
– Любителей муров, – отозвался стремянный. – Ты думаешь, он «твой мальчик». У вас есть контакт. Он привязан лично к тебе. Он помнит твой запах. Именно тобой он объезжен… На самом деле он просто часть механизма. И привязан он только к матке. Перевести ее из стойла в другое место – и он тупо за ней последует. И никогда к тебе не вернется.
– Тем не менее он последовал за мной в Чистые Холмы, – сказал Кай. – Он ушел от своей матки.
– Потому что ты его бил. По доброй воле мур от стада своего не уходит.
Кай хотел было ответить, что не использует кнут, что Обсидиан поддался на уговоры, – но промолчал. Все равно ему не переубедить этого пропахшего тухлым сыром и ягелем, обожженного муравской кислотой человека без возраста. Кай смотрел на своего полумертвого мура и вспоминал услышанную в детстве сказку – или, может быть, просто ересь. Что якобы муры когда-то в древности были крошечными, размером с человеческий ноготь, и у них даже не было легких. Вот бы Обси был сейчас маленьким, с ноготок. Вот бы взять его в ладонь и согреть…
– Может, если нет яблока, муру поможет теплое молоко? – спросил Кай.
– Я не знаю, как в Кальдере, а у нас тут в Чистых Холмах молока безродных женщин не хватает даже на безродных мужчин. – Стремянный недобро оскалил свои пеньки. – Вишь, все зубы рассыпались? Молоком человечьим мура кормить – это грех.
– Я испытывал тебя, Виктор, – устало ответил Кай. – Хорошо, что ты дал верный ответ. Я вернусь навестить Обси завтра и принесу ему еще свеклы.
– Значит, ты у нас задержишься, пастырь? – спросил стремянный. – Ведьму завтра, получается, не казнят?
– Получается, так. Мне потребуется время, чтобы вникнуть в ведьмины козни.
– Может быть, оно и к лучшему, что ее пока не казнят, – с явным облегчением отозвался стремянный.
Кай нахмурился:
– Ты думаешь, она невиновна?
– Нет, конечно, она виновна! – перепугался стремянный. – Эту ведьму необходимо казнить! Просто нужно принять все меры предосторожности, чтобы не вышло, как в прошлый раз, в день казни алхимика!
– Какого алхимика?
– Алхимика Альвара – колдуна, который делал волшебные зеркала.
– Что случилось в день его казни?
– Вместе с ним ушел на тот свет Хромой.
– Хромой?
– Палач. У него были ноги разной длины, вот его и звали Хромым. Он отрубил алхимику голову, но тот все равно утянул палача с собой.
– Утянул?
– Ну да. Забрал его с собой на тот свет. Сразу после казни Хромой исчез, и больше его не видели.
– А когда это было?
– Год тому назад.
– Может быть, он еще вернется?
– Нет, оттуда не возвращаются. Ты уж в этот раз, пожалуйста, пастырь, убереги палача.
– А чего ты так переживаешь за палача?
– Так ведь это я и есть. Это ж только мужчинам за колдовство отрубают голову, а женщин нужно сбросить в кипящую лаву, если есть активный вулкан. Кто поднимет ведьму над извергающимся вулканом? Крылатый мур. Ну а кто столкнет ее с крылатого мура? Кто единственный в Чистых Холмах умеет им управлять? Конечно, стремянный. Получается, я – палач.
– Хорошо, – кивнул Кай. – В этот раз я уберегу палача.
* * *– Будешь жить в епископском доме? – дымя самокруткой, спросил стремянный, когда они дошли до выхода из муравника.
– Да. Там славно.
Кай вернул стремянному плащ и пошагал прочь. Чуть помявшись, Виктор сплюнул окурок в снег, раздавил подошвой и потрусил за игуменом следом.
– А не страшно, пастырь, что она тебя заодно с епископом сживет со свету?
– Кто «она»? – не сбавляя шага, спросил игумен. – Ведьма Анна?
– Нет, не ведьма. – стремянный понизил голос, хотя рядом никого не было, кроме муров. – Юлфа, епископская жена. Она давно в обиде на Сванура. Очень сильно к безродным бабам его всегда ревновала. И завидовала, что они от него рожают, а она все никак. Даже у ведьмы – до того, как она душу дьяволу продала, – от епископа был младенчик, хоть и уродец… Ну а Юлфа-то даже уродца ни разу не родила! Поговаривают, что епископ вообще к ней не прикасался. Я уверен, Юлфа из мести Сванура отравляет. Я даже знаю чем.
Кай резко остановился:
– Тебе известно, какой она использует яд?
– Не яд, – прошептал стремянный на ухо Каю, и тот почувствовал исходящее из беззубого рта зловоние. – Она травит его небесновидными платьями. Она от них не избавилась.
– Ты уверен?
Виктор криво ухмыльнулся своей гнилой щелью:
– Юлфа богата, у нее было аж семь небесновидных ведьминых платьев – на каждый день недели. Она любила в них красоваться верхом на муре. Когда епископ приказал сжечь все сшитые ведьмой наряды, я лично объезжал дома знатных дам и грузил их небесновидные тряпки в телегу. От Юлфы я получил комок измятых, спутавшихся рукавами, замотанных узлом платьев. Наверняка она думала, что их никто не будет считать. Но я люблю порядок в вещах – даже если вещи придется сжечь. Поэтому я распутал все платья и аккуратно сложил. Их было пять, а не семь. Выходит, остальные два она по-прежнему хранит в доме. Поэтому епископу худо. Поэтому ему все хуже и хуже.
– А ты говорил про это епископу или старосте Чену?
– Зачем? Чтобы меня высекли плетками? – Стремянный закурил еще одну самокрутку. – Конечно, не говорил. Они бы мне не поверили. Что значит мое слово против слова дамы из рода Ледяных Лордов? Но ты уж поверь мне, пастырь. Не стоит тебе жить в доме епископа. Там нечисто.
7
Юлфа прикусила нижнюю губу, чтобы не закричать от боли, и почувствовала вкус крови во рту. Как легко появляется кровь. Только не оттуда, откуда надо.
Повитуха Эльза все щупала ей живот грубыми, обветренными руками. Одной рукой снаружи, другой изнутри.
– Это не задержка. – Повитуха наконец извлекла из сухой промежности Юлфы сухую, шершавую пятерню. – Течки вообще не будет.
– В этот раз не будет? – уточнила зачем-то Юлфа, хотя уже знала ответ.
– Никогда не будет. Кончились твои течки.
– Может, это сбой из-за ведьминой порчи, и, когда ее казнят, мигрени мои закончатся, а течки вернутся?
– Не вернутся, – равнодушно ответила повитуха. – Это не из-за порчи, а из-за старости. Тебе уже тридцать лет. А ты что же, надеялась на детей? Я ж сто раз тебе говорила, что у тебя невынашивание, и деток точно не будет.
Юлфа молча поднялась, одернула платье и облизнула губу. Кровь уже не текла. Как быстро она останавливается.
Течек больше не будет.
Деток не будет.
Двадцать зим она в браке. Двадцать течек, каждую зиму. Сванур даже не всегда прикасался к ней в течные дни. А когда прикасался – неохотно и чуть ли не с отвращением, когда все-таки выполнял супружеский долг, – после течной крови и слизи проходили недели, а живот все не рос, и она понимала, что жизнь в ней снова не зародилась. Но она не была безнадежна. Юлфа точно знала, что дважды порошок из цетрарии плодовитой, которую она принимала для повышения фертильности, все же срабатывал. Оба раза по завершении течки проходило семь чистых дней, а потом появлялась другая кровь. Со сгустками. Выкидыши. Оба раза это происходило, когда она засыпала, забыв вознести молитву. Это значит, Юлфа была способна зачать. Просто нужно было усердней молиться, чтобы плод нормально прижился.
Прошлогодняя течка была очень скудной, но Юлфа не думала, что последней. За всю течную неделю Сванур так и не зашел к ней в опочивальню, и в свою ни разу не пригласил. Когда настали чистые дни, Юлфа твердо решила, что в следующий раз все будет иначе. Если муж не вожделеет ее, значит, ей ничего не останется, кроме как уподобиться безродной, бесстыдной девке и отдаться другому. Она выберет того, кто был ей опорой все эти годы. Доктора Магнуса. И повысит дозу цетрарии плодовитой. И будет много молиться. В следующий раз она не упустит шанса.
Только следующий раз, как оказалось, не наступил… Ничего. Доктор Магнус что-то придумает. Он даст ей лекарство. Цикл восстановится.
В дверь избы вдруг панически, заполошно затарабанили кулаками. Послышался девчачий визгливый голос:
– Эльза! Быстро! Пожалуйста! У нас ткачиха там помирает!
– Так зовите доктора, я при чем, – огрызнулась через дверь повитуха.
– А его в лазарете нет! Где его искать?!
– Ты не знаешь, где доктор Магнус? – спросила повитуха у Юлфы.
Конечно же Юлфа знала. Доктор Магнус из рода Хранителей Яблони, младший брат ее мужа, был сейчас ровно там, где ему полагалось быть. В ее доме, у постели умирающего епископа.
– Я понятия не имею, где доктор, – сказала Юлфа.
Магнус был слишком добр к ним. К этим наглым безродным. Совершенно избаловал их. Приучил, что можно в любой момент прийти к нему в лазарет. Иногда даже сам навещал больных в их нищих домах. Это вовсе не входило в его обязанности, он помогал безродным по доброте. А они ему буквально сели на шею…
Повитуха открыла дверь, и избу мгновенно наполнила стужа, пропахшая течной молодой девкой. Девке было лет девять. Запыхавшаяся, без верхней одежды, она замерла на пороге, а над ней вились вертлявые снежные хлопья, опускались на бритую голову и сползали на лоб и виски пепельно-серыми кляксами. Что случилось со снегом? Он ведь раньше был совсем черным…
– Ладно, что там с вашей ткачихой? – смягчилась Эльза.
– У нее идет кровь из кое-какого места!
– Ну так течка же у вас, чего вы как маленькие, – с облегчением ответила повитуха. – Овуляция называется! Слизь и кровь в такой период – нормально.
– У нее не так течет, как у всех! – пуча глаза, сообщила девка. – Очень много крови! Она сознание потеряла!
– Где она? – нахмурилась повитуха.
– Так на шелкопрядильной фабрике! Повалилась прямо на коконы! Все нити в крови измазала! Ты придешь?
– Хорошо. Беги обратно, а то замерзнешь. Я догоню…
Повитуха захлопнула дверь. Поплевала себе на ладони, обтерла их о подол. Покопалась в мензурках с толчеными грибами и травами, нашла кровоостанавливающее, накинула телогрейку.
– Ты чего стоишь-то? Иди домой. – Повитуха протянула Юлфе ее власяную накидку – дорогущую, из длинных, мягких волос, да еще и подбитую мурским шелком. – Иди и радуйся. Кто не рожает, тот живет дольше. Посмотри вон на меня.
Не прикоснувшись к накидке, Юлфа посмотрела в темное, морщинистое, похожее на шляпку сморщенного сушеного гриба лицо Эльзы. Повитуха была бездетной и очень древней старухой. Такой древней, что ей дозволялось обращаться на «ты» к знатным дамам. Такой древней, что старше ее никого уже не осталось в Чистых Холмах. Такой древней, что никто не знал точно, сколько ей лет, а сама она сбилась со счета: только помнила, что перевалило за пятьдесят.
Повитуха раздраженно тряхнула накидкой:
– Ну, бери! Одевайся.
– Я еще не ухожу, – сказала Юлфа. – У меня к тебе есть вопросы.
– Так меня же ткачиха ждет!
– Она безродная. Подождет.
– Как скажешь, Юлфа из рода Ледяных Лордов.
Голос повитухи звучал смиренно, но Юлфе показалось, что в бесстрастных, утопающих в дряблых кожистых складках выцветших глазах Эльзы мелькнула тень осуждения.
Повитуха никогда ее не любила. Не желала добра. Не сопереживала. Она сразу списала Юлфу со счетов – двадцать лет назад, после первой бесплодной течки. «Ты из рода Ледяных Лордов, – сказала она тогда. – Женщины твоего рода разучились иметь детей». Никогда эта старуха не верила, что Господь подарит Юлфе дитя. Никогда, в отличие от доктора Магнуса, не пыталась помочь. Может быть, повитуха сама же Юлфу и сглазила. Может быть, она вообще была ведьмой – то-то живет так долго.
– Расскажи мне, Эльза, много ли у моего мужа детей от безродных женщин?
– Так почем же мне знать? – растерялась Эльза. – У младенцев на лбу не написано, кто их безродных матерей пялил.
– Может, внешнее сходство…
– Да я ж не приглядываюсь. Мне главное – живым ребенка принять. И чтоб мать не померла… Так, чтоб наверняка от епископа, это только Анна рожала. А чего ты тревожишься? Они ведь не выжили. Да и если б кто нормальный родился и выжил – ему же не досталось бы ничего. Безродным деткам наследство не полагается.
– Дело не в наследстве.
– А в чем же?
– Тебе не понять.
– Да куда уж мне, Юлфа из рода Ледяных Лордов. Я могу уже идти? Там ткачиха с кровотечением…
– Пусть течет, – спокойно сказала Юлфа. – Расскажи, как ведьма рожала от моего мужа.
– Так ведь… я уже рассказывала.
– Расскажи еще раз. Мне сейчас как никогда необходимо освежить это в памяти.
– Это было три лета тому назад. Епископ сам за мной прибежал, когда у Анны отошли воды. И остался при ней на родах, вместе со мной. Очень ждал своего ребеночка…
– Своего. – Юлфа хотела саркастически улыбнуться, но получилось только яростно скорчиться. – Это ж как его эта ведьма заморочила, что он верил, что ее выблядок – от него, а не от любого другого, с кем она в течку трахалась. Вот ведь тварь! Служителя Церкви околдовала!
– И ничего не околдовала! – вскинулась вдруг повитуха. – Она тогда еще не была ведьмой. Просто юная девушка! Она не виновата, что безродные женщины не вправе отказывать знатным! Епископ что Анне велел, то она и делала.
– Ты почему защищаешь ведьму? – прищурилась Юлфа. – Может, ты тоже ведьма?
– Нет. Я тоже безродная.
– Осторожно, Эльза. Одно мое слово, и ты сваришься в лаве.
– Как угодно, Юлфа, – безразлично откликнулась повитуха. – Я свое отжила. Давно уже жду, когда Господь меня приберет. Если лава – значит, лава. Устала я.
Юлфа снова взглянула в бесцветные глаза старухи. В них действительно не было страха. Только усталость.
– Я могу идти, госпожа?
– Нет, мы не закончили. Расскажи, как ведьма породила от моего мужа чудовище. Мне нравится слушать эту историю.
– Роды были первые и шли тяжело, головка не пролезала. Мне пришлось рассечь ей промежность. Показалась голова… А потом другая. Анна родила двухголовое существо с четырьмя руками и четырьмя ногами. Оно… было похоже на двух сросшихся грудью и животом мальчиков. Когда епископ Сванур увидел чудовище, он пришел в ярость. Он закричал: «Ты породила дитя от дьявола!» Он взял тот нож, которым я разрезала Анне промежность, и занес его над чудовищем. А Анна все повторяла: «Не надо, владыка, они твои, твои дети, позволь им жить!» – «Так ты считаешь, их двое? – воскликнул епископ. – Двое детей? Ну что ж, тогда я их разделю, и, если они останутся живы, спрошу Великого Джи, который из них зачат от меня, а который – от сатаны!» И с этими словами епископ Сванур рассек чудовище надвое. Оно сразу погибло. Или они, если их все-таки было двое. Истекли кровью.
– Оно, оно, – злорадно подсказала Юлфа. – Доктор Магнус потом исследовал труп. Он рассказал мне, что у монстра было всего одно сердце. Она родила чудовище, потому что уже тогда была ведьмой!
Юлфа ждала, что повитуха ей возразит, но та промолчала.
– Что ж, мне пора. – Юлфа накинула на плечи накидку и распахнула дверь. Снежинки приятно защекотали разгоряченные щеки.
– Выздоровления епископу Свануру! – каркнула ей вслед повитуха. – Я молюсь, чтобы он поправился.
– А я – нет, – тихо сказала Юлфа и вышла в пепельный снег, изрыгаемый пепельным небом. – Я не молюсь об этом.
8
В начале было Древо, и Древо было у Бога, и Древо было Бог. Из собственной ветви Бог создал непорочную женщину и сказал ей: «Кормилица, полей эту землю своим молоком, и вырастет райский сад». Кормилица сделала, как ей было велено, и выросли плодоносящие апельсины, груши, и персики, и прочие фрукты, а на Божественном Древе распустился прекрасный белый цветок, и стало светло и тепло.
Тогда Бог сказал: «Вкушай от любого плода и поливай мой сад из своих грудей в течение тысячи и одной ночи. Лишь только сухой росток, что пробился из трещины в северной части сада, никогда не смей поливать».
«А что случится, когда минет тысяча и одна ночь?» – спросила у Бога женщина.
«Тогда созреет мое дитя – Священное Яблоко, в котором заключена божественная душа. И имя ему будет Джи, и после тысяча первой ночи я дам тебе вкусить от него, и ты познаешь Добро и ответы на все вопросы».
Кормилица ела сладкие фрукты и поливала все деревья в саду, кроме сухого ростка. Росток же каждый раз умолял ее горестным шепотом: «Полей меня, добрая женщина! Помоги мне!» Но женщина выполняла повеление Господа.
Шли дни и шли ночи, и цветок на Божественном Древе превратился в крошечный плод. То было неспелое яблочко, которое медленно вызревало и наливалось соком и цветом.
На тысячный день Священное Яблоко стало большим и сияющим.
«Твой плод уже созрел, – сказала Кормилица Господу. – Позволь мне его отведать и узнать ответы на все вопросы».
«Нет, срок еще не настал, – отозвался Бог. – Осталась последняя, тысяча первая ночь. Я дам тебе причаститься от плода завтра».
Когда наступила долгожданная ночь, Кормилица принялась поливать райский сад молоком из своих грудей. «Спаси меня, умоляю! – прошептал ей сухой росток. – Пролей на меня хоть капельку молока, ведь его у тебя так много! Иначе это будет моя последняя ночь. Если ты не польешь меня, я погибну!»
Кормилице стало жалко сухой росток: «Как это несправедливо, что все деревья уже тысячу ночей пьют мое молоко, и только он один страдает от жажды. Я дам ему всего каплю, только чтобы его спасти. Уверена, Бог меня за это простит. Я все еще не познала Добро, но тут и без плода познания ясно: помочь умирающему – это доброе дело». И женщина пролила на сухой росток каплю молока из своей груди.
Как только эта капля впиталась в землю, сухой росток зазеленел и начал расти. За считаные секунды он превратился в цветущую яблоню, и тут же цветы облетели, а на их месте возникли большие и сияющие спелые яблоки.
«Спасибо, что спасла меня! – промолвило дерево. – В благодарность за доброту я хочу тебя угостить. Попробуй мое яблочко наливное!» – и с этими словами оно протянуло к Кормилице ветку с самым красивым плодом.