Хроники пепельной весны. Магма ведьм

9

– Значит, ты породила чудовище три лета назад?

– Да, пастырь.

– Для чего ты, Анна, убеждала епископа, что чудовище было рождено от него?

– Я его не убеждала. Епископ сам это знал. Всю неделю, что у меня была течка, он держал меня взаперти. Хотел своего собственного ребенка. Кроме Сванура, ко мне в ту течку никто из мужчин ни разу не прикасался.

– А Злой Брат?

– Что – Злой Брат?..

– Злой Брат, он же Пожиратель Душ, он же Сатана, он же дьявол – в ту течку к тебе прикасался?

– Нет, пастырь.

– Значит, ты утверждаешь, что три лета назад зачала чудовище от епископа, а не от дьявола?

– Да, пастырь.

– Но чудовища ведь есть порождения дьявола, ты разве не знаешь, Анна?

– Знаю, пастырь.

– Как же ты объясняешь это противоречие?

– Мои дети не были чудовищем, пастырь. Это были два несчастных сросшихся мальчика.

– Сросшиеся мальчики – это и есть чудовище. – Кай отвернулся от Анны. – Ты согласна со мной, повитуха Эльза?

Повитуха тяжело прислонилась к увешанной пыточными инструментами бурой стене из вулканического туфа. Она страшно устала за этот день. Вот, казалось бы, кому повитуха нужна зимой, когда нет ни рождений, ни мертворождений, ни умерщвления бездушных младенцев, ни откачивания тех, кто рожден с душой, но не дышит? Но, однако же, в этот зимний день к ней сначала явилась Юлфа со своим климаксом, а потом пришлось бежать по сугробам на шелкопрядильную фабрику, причем совершенно зря, потому что швея ее не дождалась: умерла от потери крови. У девиц бывает по юности паталогически бурная течка; если б Эльза прибежала минут хотя бы на десять раньше, швею можно было бы попытаться спасти… А когда повитуха наконец вернулась домой и собиралась прилечь, ее вызвали в пыточную по приказанию инквизитора Кая. Как свидетельницу. Но этот статус мог легко измениться.

– Почему ты молчишь, свидетельница Эльза? Подтверждаешь ли ты, что сросшиеся младенцы – это чудовище?

Если свидетельница не говорит инквизитору ровно того, что он хочет услышать, то висящие на стене инструменты могут быть применены не только к ведьме, но и к свидетельнице. И тогда она станет пособницей ведьмы. Еще одной ведьмой.

Но она так устала. Она слишком стара и слишком устала, чтобы врать и бояться.

– Я не подтверждаю этого, пастырь.

Лицо Кая наливается кровью. Его огненные брови кажутся светлыми на этом багровом фоне. Что за имя чудно́е – Кай?.. Она слышала его в детстве, в какой-то сказке…

– Поясни свои слова, повитуха Эльза.

– Я встречала такое раньше. Я была тогда молода, а ты еще не родился, пастырь. Как-то летом я приняла у женщины мальчиков, сросшихся боками. Наш игумен был добрым человеком и дозволил им жить. Он решил, что раз они – одно целое, то и душа у них общая, а значит, ни один из них не бездушен. Эти братья дожили до семи лет, выступали в цирке, смешили народ и ни разу никому не сделали зла. А когда один из них заболел и умер, через час за ним последовал и второй. По ним плакала вся деревня.

Повитуха умолкла. Игумен тоже молчал. Кровь отхлынула от его лица, теперь он был бледен.

– Что ты сделаешь со мной за эти слова, пастырь Кай? – не стерпела Эльза.

Игумен неспешно подошел к стене, рассмотрел инструменты и снял с крюка железные острогубцы. Повитуха зажмурилась.

– Ты сказала мне правду и была готова за правду понести наказание. Я ценю таких свидетелей, Эльза.

Он прошел мимо повитухи и, сжимая в руке острогубцы, приблизился к Анне. Каждый шаг его отдавался эхом под туфовыми сводами пыточной.

– Пожалуйста, не надо, – заныла Анна. – Меня уже пытали. Я все признала. Я ведьма! У меня нет души! Я навела на всех порчу! Я переняла у алхимика рецепт изготовления порченой краски! Я брала кровь зверей, пришедших из ада!

Игумен Кай поднес острогубцы к ее рукам и перекусил веревку. Анна уставилась на багровые следы у себя на запястьях, потом на лежащую под ногами веревку. Повитуха настороженно наблюдала за Каем.

– Разденься, Анна, дочь Ольги, – скомандовал тот.

Анна скинула тюремную робу и осталась нагая. Ее тело было в синяках и кровоподтеках. Пыточная заполнилась вязким запахом течки. Кай провел рукой по ее груди и надавил на сосок; оттуда брызнуло молоко.

«Поддался… – подумала повитуха. – Ведьма в течке может полностью овладеть сознанием и волей мужчины».

– Что ты хочешь с ней сделать, пастырь? – осторожно спросила Эльза.

– Я хочу ее осмотреть и провести необходимые процедуры. Что еще я могу с ней сделать?!

«То, что делает всякий мужчина с голой женщиной в течке», – подумала повитуха, но вслух сказала другое:

– Епископ Сванур в таких случаях откладывает осмотр до окончания течки. Во избежание соблазна и искушения.

Игумен опять покраснел:

– Да какого черта меня обязательно должна соблазнять любая… – Он остановился на полуслове. – У нас с епископом разные методы и подходы.

Игумен Кай принялся изучать тело ведьмы – как показалось Эльзе, действительно без всякого вожделения, скорее с таким выражением, будто выполнял работу довольно скучную, хоть и важную. Повитуха за всю свою жизнь – а жизнь ее была длинной – только трижды встречала мужчин, которые не реагировали на течку. Один ударился головой и после этого вообще потерял обоняние. Другому нравился лишь запах его жены, а остальные течные женщины почему-то не возбуждали. Третьим был алхимик Альвар – ведьмак, которого год назад казнили. Он утверждал, что человек сильнее своих инстинктов, а разум сильнее плоти. И что Великий Джи – сын не божий, а человечий. Он много чего утверждал, этот еретик, даже что Священные тексты служители Церкви трактуют неверно и Бог под плодами Добра и Зла вовсе не подразумевал близнецов…

У Анны на спине имелось родимое «пятно гнили», причем довольно крупное; Кай внимательно осмотрел его и ощупал. Дьяволовы родимые пятна – признаки бездушия, метки зла. У повитухи тоже такие были, и в молодости она их сдирала, чтобы никто не видел, а в старости их вылезало все больше, но раздеваться ни перед кем старухам, по счастью, не надо, поэтому она спокойно скрывала их под одеждой. И ведьмой себя не считала. У многих женщин есть пятна гнили, и далеко не все эти женщины – ведьмы. Вот если пятно в форме черного яблока с выемкой слева – тогда конечно. Или если женщина свою гниль отодрала или сковырнула, а гниль от этого не ушла, а только окрепла, распухла, обернулась кровоточащей язвой – тут всем понятно, что это пятно злокачественное, то есть от Злого Брата. А если на коже просто темная точка, или кружочек, или круглый нарост – это еще ничего не значит. Так полагала Эльза, но вслух никому об этом не говорила, чтобы ее не сочли еретичкой. Зря Анна не содрала свою гниль. Возможно, она про свое пятно и вовсе не знала, не видела – оно ведь у нее на спине…

– Сцеди у обвиняемой молоко, повитуха. – Игумен протянул Эльзе ковшик.

– Зачем? – изумилась та.

– Для анализов.

Повитуха подошла к Анне. Ее много дней не доили, и обе груди были красные, отечные и тугие. Эльза осторожно размяла их, подставила ковш и принялась сцеживать.

– …Ты мне сказала, Анна, что епископ Сванур рассек твое чудовище надвое, – под мерное треньканье молока о жестяное дно ковша произнес Кай.

– Да, пастырь.

– Но ты считала свое чудовище двумя несчастными мальчиками, не так ли?

– Так, пастырь.

– За то, что епископ убил твоих мальчиков, ты его возненавидела, Анна?

Ведьма молчала.

– Поэтому от твоей порчи епископ страдает сильнее всех?

Анна опустила глаза и, глядя, как последние струйки ее порченого молока льются в ковш, сказала:

– Необязательно быть ведьмой, чтобы его ненавидеть. Его ненавидит даже собственная жена.

– Где ты похоронила младенца, Анна, дочь Ольги?

– Мне было приказано похоронить обоих… обе половины чудовища… на Кладбище бездушных. Так я и выполнила.

– А я не про чудовище. Я про младенца, рожденного в несезон.

– Не знаю никакого младенца, – по-прежнему глядя в ковш, ответила Анна.

– Садовник Йон заметил тебя с младенцем на руках две недели назад, как раз перед самым твоим арестом. Он рассказал, что ты заходила с новорожденным в церковь. С тех пор младенца никто не видел в Чистых Холмах: по-видимому, ты его извела.

– Три года назад я родила сросшихся мальчиков. Потом их похоронила, а меня раздоили. Детей у меня больше не было, пастырь, – едва слышно сказала Анна.

Кай кивнул, как будто и ждал такого ответа, отвернулся к стене и, разглядывая орудия пыток, сухо сказал:

– Ляг на пол и раздвинь ноги.

Анна легла на холодные камни и, стуча зубами, заголосила:

– Я призна́юсь! Только не надо меня пытать! Я скажу, я призна́юсь! Не надо раскаленные клещи! Не надо утробный кол! Да, я родила младенца! Зимой! А потом его извела! Что сказать? Что еще сказать?!

– Ничего мне больше не говори, – продолжая стоять к ней спиной, отозвался Кай. – А вот ты, повитуха, осмотри ее и скажи, были ли у этой женщины роды в последний год. Ты ведь можешь это определить?

– Могу, пастырь.

Эльза поставила ковш на каменный пол, осенила себя яблочным кругом, опустилась на колени перед ведьмой и ее осмотрела.

– Эта женщина не рожала в последний год.

Кай повернулся к ним. Он молчал. Просто смотрел повитухе в глаза и молчал. Она тоже смотрела на него снизу вверх, стоя на коленях, не смея ни моргнуть, ни отвести взгляда. Глаза ее слезились. Не от страха и не от тоски, а просто от старости. Она вдруг вспомнила, что в той сказке, которую она слышала в детстве, Кай сначала был человеком, а потом превратился в чудовище с ледяным сердцем. Не отпустит. Конечно, он ее не отпустит. Из этого подвала она теперь если куда и выйдет, то только на казнь – вместе с ведьмой. Но если ее не будут пытать, то это даже и хорошо. Ей давно уже пора встретиться с Господом.

– Встань с колен, повитуха, – сказал наконец игумен.

Эльза тяжело поднялась. Кости ныли.

– И ты, Анна, встань и оденься.

Анна подчинилась. Надев тюремную робу, она протянула игумену руки, чтобы тот их снова связал. Кай наклонился, но веревку с пола не поднял. Вместо этого взял ковш с молоком.

– Не вижу смысла держать тебя в камере связанной. Если ты ведьма, то порвешь любые оковы. Если не ведьма – не причинишь никому вреда.

– А мне тоже не свяжут руки, прежде чем отвести в камеру? – с надеждой спросила Эльза. Руки и ноги в последнее время у нее отекали. Веревки затруднят отток жидкости еще больше.

– Зачем тебе в камеру? – удивился игумен. – Ты вернешься к себе домой. Только прежде скажи мне: когда шестнадцать лет назад родилась эта женщина, Анна, обвиняемая ныне в колдовстве и бездушии, не ты ли принимала роды у ее матери, Ольги?

– Я, пастырь.

– Была ли Анна единоклеточной – или родилась вместе с нею сестра-близнец?

– Я приняла у Ольги двойню, пастырь. Вместе с Анной вышла из чрева ее сестра, и Священное яблоко указало на нее как на бездушную копию.

– Что случилось дальше с бездушной младеницей? Не могло ли так выйти, что она осталась в живых и теперь является в Чистые Холмы и творит злодеяния безнаказанно, пользуясь сходством с Анной?

– Что ты, пастырь! Она была уничтожена и похоронена по всем правилам на Кладбище бездушных.

– А есть ли тому свидетели?

Повитуха обтерла тыльной стороной ладони слезящиеся глаза. Когда живешь на свете так долго, становишься свидетелем многому. И носишь бремя воспоминаний. Даже теперь, когда миновало шестнадцать лет, она помнила – хотя предпочла бы забыть, – как бездушную младеницу, сестру Анны, лишили жизни. И как мать их, Ольга, потерявшая от горя рассудок, впервые спела над свежей могилой свою жуткую колыбельную.

– Я – свидетель тому, – произнесла повитуха.

– А кроме тебя?

– Еще Ольга, мать Анны и бездушной младеницы. Но она ничего не скажет.

– Почему?

– С того дня она только поет.

10

Епископ Сванур наконец согласился принять микстуру и задремал, уткнувшись заострившимся лицом в цветущую яблоню, вышитую на наволочке. Подушка была сплошь покрыта пятнами и разводами, и светлые когда-то цветки из мурского шелка казались гнилыми и бурыми, как будто порча добралась и до вышивки.

Доктор Магнус притворил дверь в спальню старшего брата и пошагал через анфилады комнат и коридоров. Дом Сванура был самым роскошным в Чистых Холмах. Как говорится, полная чаша. Досталась епископу эта «чаша», а также земли, деньги и муры двадцать зим тому назад в качестве приданого – вместе с женой из богатого, но бесплодного рода Ледяных Лордов.

Магнус остановился перед зеркалом в золоченой дубовой раме и пригладил редкие волосы. Ему нравилось смотреться в зеркала в доме брата. Из-за эпидемии, насланной ведьмой, доктор исхудал, побледнел и от этого казался еще неприметней и ниже ростом – в любых зеркалах, но не в этих. Эти ему неизменно льстили. Омолаживали, делали цвет лица здоровей, а фигуру как будто стройней и выше. Какая-то магия была добавлена в амальгаму…

Если золото и даже дерево могли позволить себе в интерьере и другие знатные граждане, то такие вот зеркала в человеческий рост – и не из обсидиана, а из настоящего, прозрачнейшего стекла, покрытого пленкой из заговоренной ртути и драгоценных металлов, – такие зеркала имелись только в поместье епископа. Каждое из них стоило целое состояние. Особенно теперь, когда секрет их изготовления умер вместе с алхимиком, их создавшим.

Алхимик порчу не наводил, однако высказывал еретические бесовские мысли, нашептанные Злым Братом, – за что и был казнен посредством отсечения головы. В отличие от ведьминых небесновидных нарядов, прекрасные зеркала, изготовленные алхимиком, вреда никакого не причиняли. Поэтому от алхимика избавились, а от драгоценных его зеркал – нет; Свануру, как всегда, повезло. Ему с самого детства везло куда больше, чем Магнусу.

Сванур в юности был высок и хорош собой, с одухотворенным лицом, с просветленным взглядом. И именно его, равнодушного и глядящего мимо, а вовсе не посвящавшего ей стихи коротышку Магнуса выбрала в мужья Юлфа, когда они оба попросили ее руки. Жена отдает супругу всю себя, все свое. И Свануру, а не Магнусу достались ее деньги, ее земля, ее дом, постельное белье с ее вышивкой и бремя ее надежд – как оказалось, несбыточных. У Сванура всегда были деньги, женщины, власть. У Магнуса – изъеденные язвами тела пациентов; одна из исцеленных им женщин – на голову выше его, вся покрытая оспинами, из знатного рода, но без гроша за душой – из благодарности вышла за него замуж, а позже умерла в родах, оставив его одного с ребенком. Никто за пределами Чистых Холмов не знал никакого доктора Магнуса – а имя написавшего «Магму ведьм» епископа Сванура гремело над Блаженными Островами.

И все же везение Сванура оказалось не вечным. Теперь он угасал – мучительно, в одиночестве, и ему не помогали ни Бог, ни жена, ни золото. А Магнус, хоть здоровье его и было подорвано порчей, умирать пока что не собирался. У него имелись совершенно другие планы.

Юлфа из рода Ледяных Лордов ждала доктора в обеденной зале. Когда Магнус вошел, служанка Лея как раз подавала на стол грибной пирог из лишайниковой муки.

– Убирайся, нарочно воняешь тут! – шикнула на нее Юлфа.

Лея быстро разрезала пирог и исчезла на кухне. Вместе с ней исчез женский запах соблазна.

Юлфа больше не пахла женщиной. Только ароматической пудрой и подступающей старостью.

– Как там Сванур? – спросила она.

– Он жаловался, что ты к нему совсем не заходишь.

– Когда я хотела входить к нему, Сванур меня не звал. А теперь, когда он немощен, я ему наконец понадобилась?

– Будь, пожалуйста, милосердна. Знаешь, мне и как врачу, и как брату невыносимо смотреть на его страдания. Иногда я думаю: быстрей бы уже отмучился.

– Иногда я думаю: он получает, что заслужил, – ровным голосом произнесла Юлфа.

– Это грех, так думать – и как ты, и как я! Медицина бессильна, но мы должны молиться и верить в лучшее. Все в руках божьих.

– Не только в божьих, – сказала Юлфа. – Я сделала кое-что.

Доктор откусил большой кусок пирога и принялся тщательно пережевывать. Пищу следует проглатывать измельченной. Это залог здоровья.

– Очень вкусная грибная начинка, – произнес Магнус.

– Ты всегда был рядом, – сказала Юлфа. – А я тебя не ценила. Ты пытался лечить меня от бесплодия…

– Прости, что я не помог. – Магнус погладил ее по руке.

– Ты помог. Ты поддерживал меня, когда Свануру было плевать. Он женился на мне только ради приданого. Мне надо было выходить за тебя. Если он умрет, я останусь одна…

– Ты должна верить в лучшее, Юлфа!

– Это я и пытаюсь делать. Ты – вдовец. Если я овдовею, ты возьмешь меня в жены, Магнус из рода Хранителей Яблони?

Доктор Магнус молчал. Когда они были юны, он действительно был влюблен не только в ее деньги, но и в нее саму. Но теперь, оплывшая и сухая, как затушенная свеча на морозе, – зачем ему эта женщина? Он молчал – дольше, чем она ожидала. Дольше, чем молчат, когда любят. Столько, сколько молчат из жалости.

Он молчал, а она, наоборот, говорила лишнее:

– Ты возьмешь за мной этот дом… зеркала… и еще муравник…

– Как я понимаю, в случае смерти брата доктор Магнус и так унаследует все имущество, – послышался вдруг голос у них за спиной.

Магнус резко обернулся и увидел, как новоиспеченный игумен – этот выскочка с пятнистым лицом и волосами такого цвета, какой бывает не у людей, а у Огненных муров, – преспокойненько пересекает столовую и направляется к их столу. Как будто у себя дома.

– Возмутительное и абсурдное утверждение, пастырь! – Голос Юлфы противно задребезжал.

– Совершенно возмутительное! – поддержал ее Магнус, однако степень абсурдности счел за благо не обсуждать.

– Все имущество, доставшееся епископу как приданое, в случае его кончины вернется ко мне, – добавила Юлфа уже спокойно.

– Заблуждаетесь! – Игумен Кай нагло плюхнулся на стул напротив Юлфы и Магнуса и потянулся за пирогом. – В законе сказано, что «жена наследует состояние покойного мужа, покуда есть надежда, что она продолжит свой род».

– А надежда есть, покуда эта жена жива, – упрямо сказала Юлфа. – Да, женщины из рода Ледяных Лордов часто бывают бесплодны, но надежда остается всегда. Скажи ему, Магнус. Скажи как врач!

Доктор Магнус молчал, уставившись в стол.

– Магнус! Ты же говорил про надежду! Я пью лекарство! Ты говорил: надеяться стоит!

– Раньше – да, – не смея поднять на нее глаза, отозвался Магнус. – Но теперь… когда закончились течки… детородная функция безвозвратно угасла.

– Таким образом, наследование будет по мужской линии, – весьма довольный таким ответом, заключил Кай. – Все достанется доктору Магнусу и его сыну. Если вы овдовеете, госпожа Юлфа, вам придется освободить помещение.

– То, что вы говорите, недопустимо! – Доктор Магнус постарался добавить в свой голос, и без того довольно высокий, гневный металлический звон, но в итоге просто сорвался на визг. – Если Господу будет угодно забрать к себе моего любимого брата, я позволю его вдове оставаться в поместье сколько угодно. Тем не менее все мы верим, что этого не случится! Я молюсь, чтобы Сванур скорее выздоровел! А вы, пастырь, вместо того чтобы раньше времени его хоронить, разберитесь с бездушной ведьмой, от которой все наши беды! Для начала ее нужно казнить – глядишь, мой брат и поправится! Если, конечно, к тому моменту симптомы его будут обратимы.