Три грации Петроградской стороны

Глава 1. Три грации и мазня на Малой Посадской

В квартире на Каменноостровском проспекте пахло так, как пахнет только в старых петербургских домах, где время течет иначе: смесью книжной пыли, воска для паркета и едва уловимого аромата ванили. Было ровно девять утра — время, когда три судьбы, сплетенные в тугой узел еще в блокадном детстве, сходились за круглым столом под матерчатым абажуром с бахромой.

Серафима Павловна Нестерова, историк и экскурсовод Русского музея, уже водрузила на нос очки в роговой оправе и с выражением крайнего возмущения на лице читала свежий выпуск «Коммерсанта». Её седые волосы, собранные в тугой пучок на затылке, были сколоты шпилькой с перламутровой головкой — той самой, что помнила еще лекции в университете.

— Нет, вы только послушайте! — воскликнула она, шлепая газетой по столу так, что фарфоровые чашки тонкого кузнецовского сервиза жалобно звякнули. — «Молодой художник из Екатеринбурга представил инсталляцию "Душа асфальта", представляющую собой холст, густо вымазанный черной смолой». Смолой! Аглая, душа моя, ты слышишь? Это же просто мазня! Где линия? Где светотень? Где божественная пропорция? Это не искусство, это профанация!

Аглая Эдуардовна Лебедева, бывшая прима-балерина Мариинки, сидела напротив с идеально прямой спиной. Она не спеша помешивала серебряной ложечкой чай с молоком — её неизменный утренний ритуал. На ней был строгий шелковый халат цвета слоновой кости, перехваченный поясом с кистями.

— Серафима, душенька, не кипятись так с утра. Это вредно для давления, — мелодично произнесла она, не поднимая глаз от своей чашки. — В наше время в Мариинке тоже были свои... экспериментаторы. Помнишь того хореографа-модерниста? Он заставлял нас танцевать босиком на осколках стекла во имя «нового прочтения Жизели». Я тогда сказала: «Милый мой, если вы хотите увидеть кровь на сцене, я могу просто пырнуть себя ножом в кулисах. Это будет честнее».

Серафима фыркнула в салфетку. Аглая же сделала маленький глоток и поставила чашку на блюдце с едва слышным стуком.

— Искусство — это дисциплина. Это выверенный жест. А то, что ты описываешь... Это просто неумение держать кисть или карандаш. Пусть этот юноша из Екатеринбурга сначала научится рисовать гипсовую голову Сократа с натуры, а потом уже изливает свою душу на холст.

В этот момент в кухню вплыла Эльвира Генриховна фон Клейст. В отличие от подруг, она уже была полностью одета для выхода в свет: элегантный твидовый костюм цвета грозового неба (подарок от благодарной ученицы из французского консульства), нитка жемчуга на шее и неизменная шляпка-таблетка, сдвинутая чуть набок.

— Bonjour, mesdames! — провозгласила она, присаживаясь к столу. — Я слышу ваши крики еще из прихожей. Вы снова обсуждаете современное искусство? О-ля-ля. Я вам как лингвист скажу: это не искусство. Это le charabia. Тарабарщина. Когда я вижу "инсталляцию из смолы", я вижу лишь отсутствие словарного запаса у автора. Он просто не знает, как назвать это по-другому.

Эльвира Генриховна изящным движением взяла с блюда круассан (купленный вчера в пекарне на Чкаловском) и макнула его в свой кофе.

— Но я знаю одного местного художника... — продолжила она после паузы, промокнув губы салфеткой. — Павел Петрович. Он пишет виды Петроградки. Не эти ваши абстракции, а настоящие пейзажи. Мокрый гранит набережных, свет в окнах доходных домов... У него сейчас персональная выставка в галерее на Малой Посадской.

— Тот самый Павел Петрович? Который раньше преподавал в Мухе? — оживилась Серафима.

— Именно он. Я вчера была у него на вернисаже по случаю открытия. Там было человек пять ценителей и один очень пьяный критик из Москвы. Но работы... Работы чудесные. Он пишет город так, как его видим мы с вами — без прикрас, но с огромной любовью к каждой трещинке на фасаде.

Аглая отставила чашку.

— Дамы, а ведь это прекрасная мысль для прогулки! Погода сегодня располагает к созерцанию: тот самый ленинградский моросящий дождь, который делает гранит мокрым и блестящим, как спина тюленя.

— И туман над Невой! — подхватила Серафима, уже складывая газету. — В такую погоду город становится акварельным. Мы просто обязаны это увидеть! Я возьму свой зонт-трость с ручкой в виде головы пуделя?

— Возьми лучше мой новый японский зонт-автомат, — предложила Эльвира Генриховна. — Он помещается в мою любимую сумку от Шанель и не протекает.

Через полчаса три дамы чинно шествовали по улицам Петербурга. Аглая Эдуардовна несла себя так, словно за ней вот-вот должен был спуститься партнер для поддержки фуэте; Серафима Павловна размахивала зонтом-тростью, комментируя архитектурные детали соседних зданий; Эльвира Генриховна держала над головой изящный автоматический зонтик и брезгливо обходила лужи в своих замшевых туфлях.

Они свернули с Каменноостровского на улицу Мира и направились к набережной Карповки. Галерея находилась в полуподвальном помещении старого доходного дома: узкая дверь вела вниз по ступенькам в теплое нутро, пахнущее скипидаром и свежесваренным кофе из автомата в углу.

Внутри было тихо и сумрачно. На стенах висели полотна: Петроградская сторона без парадного лоска центральных улиц. Вот двор-колодец на Песочной набережной, где белье сушится на веревках между окнами; вот угол Большого проспекта с одиноким фонарем; вот вид на Петропавловский собор сквозь голые ветви деревьев.

Дамы медленно переходили от картины к картине.

— Смотрите, здесь он поймал тот самый серый свет... — шептала Серафима, наклоняясь ближе к холсту.

— А здесь фактура камня передана божественно... — вторила ей Аглая.

— Magnifique, — резюмировала Эльвира Генриховна. — Он пишет наш город так, как мы его чувствуем изнутри.

Они уже собирались покинуть галерею через черный ход, который вел прямо во двор-колодец (это был любимый маршрут Эльвиры Генриховны для сокращения пути), когда их внимание привлек тихий звук. Это было не всхлипывание даже, а какой-то надломленный выдох отчаяния.

В углу двора, прислонившись спиной к холодной кирпичной стене и обхватив руками большую спортивную сумку, сидела девушка лет двадцати пяти. Её плечи мелко дрожали под тонкой курточкой не по погоде. Рядом стояла клетчатая китайская сумка-тележка на колесиках — верный спутник тех, кто приехал покорять большой город с одним чемоданом надежд.

Серафима Павловна замерла на месте и толкнула локтем Аглаю Эдуардовну:

— Смотри-ка... Кажется, кому-то нужна помощь.

Эльвира Генриховна поправила шляпку и решительно направилась к незнакомке. Подруги последовали за ней, инстинктивно выстраиваясь привычным треугольником: Аглая чуть позади (поддержка), Серафима сбоку (готовность к диалогу), Эльвира — вперед (инициатива).

— Mademoiselle? — мягко произнесла Эльвира Генриховна по-французски, останавливаясь в паре шагов от девушки. — Вам нездоровится?

Девушка вздрогнула от неожиданности и подняла заплаканное лицо. В её глазах плескался такой ужас и растерянность, что даже у видавшей виды балерины Аглаи Эдуардовны кольнуло сердце.

— Я... я жду... — пролепетала девушка по-русски с легким акцентом маленького города. — Он должен был приехать...

Она снова уткнулась лицом в колени, не в силах продолжать.

Серафима Павловна решительно раскрыла свой огромный зонт-трость над девушкой, защищая её от мелкой водяной пыли, сыплющейся с крыш.

— Ну-ну, милая моя, не надо так убиваться под дождем. Вы простудите почки. Давайте-ка мы вас отсюда уведем. В нашем возрасте сквозняки — это смерть для суставов. А вам еще жить да жить... Расскажете нам всё за чаем с малиновым вареньем.

Девушка подняла на них огромные, полные слез глаза:

— У меня нет денег... И он обманул меня...

Эльвира Генриховна тонко улыбнулась той самой улыбкой, которая обычно предвещала разоблачение нерадивых учеников или некомпетентных официантов:

— Милая моя девочка. Если вас обманул мужчина — это повод выпить чаю у камина в компании трех старых интриганок из Петербурга. А деньги... Деньги — это самая эфемерная субстанция на свете после мужского обещания быть верным до гроба. Поверьте моему опыту лингвиста: слова «я тебя люблю» стоят дешевле бумаги в туалете вокзала. А вот малиновое варенье Аглаи Эдуардовны имеет реальную ценность для здоровья.

Она протянула девушке руку в тонкой кожаной перчатке:

— Вставайте же. Нас ждет чайник величиной с ведро и история о самом большом обмане в вашей жизни... пока мы будем решать, как наказать вашего проходимца.

Девушка неуверенно ухватилась за протянутую руку и поднялась на ноги...

***

Квартира встретила их знакомым теплом и запахом воска. Девушка, которую старушки, не спрашивая имени, уже окрестили про себя «бедняжкой», переступила порог и замерла, словно наткнувшись на невидимую стену. Она ожидала увидеть типичное жилище одиноких пенсионерок: продавленный диван, сервант с дешевыми слониками и запах валерьянки. Но реальность оказалась совершенно иной.

Это был музей, в котором продолжали жить. Высокие потолки с лепниной, дубовый паркет, натертый до зеркального блеска — в нем отражался свет хрустальной люстры. На стенах, оклеенных шелковыми обоями в мелкий цветочек, висели не репродукции из журналов, а настоящие картины в тяжелых рамах. В углу гостиной стояло черное пианино «Бекштейн», накрытое кружевной накидкой.

— Раздевайтесь, душенька, — мягко скомандовала Аглая Эдуардовна, принимая у гостьи мокрую от дождя куртку. — И обувь снимайте. У нас паркет штучный, дубовый, ему больше ста лет. Мы его постоянно натираем замшей, а вот лишнюю воду он не любит.

Девушка послушно стянула кроссовки, оставшись в тонких носках, и с опаской ступила на пол. Ей показалось, что она идет по льду на катке — так гладко и скользко было дерево.

— Какая... красота, — выдохнула она, проводя рукой по резному подлокотнику кресла в стиле модерн. — Это же... это же целое состояние стоит.

Серафима Павловна, колдовавшая у старинного буфета красного дерева, обернулась и усмехнулась:

— Состояние? Милая моя, в блокаду за этот буфет нам выдали бы полбуханки хлеба. А за эту люстру — может, целую. Но мы не продали ничего.

Эльвира Генриховна, уже успевшая снять шляпку и накинуть на плечи кашемировую шаль, грациозно опустилась в кресло и жестом пригласила девушку сесть напротив.

— Видите ли, деточка, — начала она своим бархатным голосом. — В сорок втором году мы были детьми. Мне было восемь, Аглае шесть, а Серафиме почти десять. Наши семьи дружили. И вот однажды ночью к нам постучали. Это были не грабители в привычном понимании... Это были люди из «трофейных команд» или просто мародеры с ордерами на изъятие ценностей для нужд фронта или обмена на еду.

Серафима поставила на стол вазочку с малиновым вареньем — густым, рубинового цвета, в котором застыли целые ягоды.

— Они пришли за серебром моей прабабушки. Чистым серебром георгианской эпохи. Ложки, вилки... Мы сидели в темноте и слышали их шаги в гостиной. И тогда моя мама... Она была очень умной женщиной. Она взяла все серебро и завернула его в грязную ветошь вместе с остатками еды и картофельными очистками.

Аглая Эдуардовна подхватила рассказ, разливая чай из пузатого серебряного самовара.

— А я... я была самая маленькая и юркая. Я спряталась за портьерой в бабушкиной комнате. И когда один из них полез в комод за шкатулкой с драгоценностями, я так закричала... Представила себя Одеттой, которую обижают злые силы. Я кричала про призраков прадедушки и про то, что он придет за ними с того света. Они так испугались этого детского визга в пустой темной квартире, что просто сбежали.

Девушка слушала их, открыв рот. Она переводила взгляд с одной величественной старушки на другую и не могла поверить своим ушам. Перед ней сидели не просто пенсионерки, а живые легенды.

Её внимание привлек стол. Он был накрыт не клеенкой и даже не простой скатертью. Это было белоснежное льняное полотно с ручной вышивкой гладью по краям — тонкий узор из виноградных лоз и павлинов. В центре стояла серебряная конфетница с шоколадными трюфелями ручной работы (покупка к празднику от Эльвиры Генриховны).

Но главным чудом был чайный сервиз. Девушка никогда не видела ничего подобного. Это был знаменитый кузнецовский фарфор «Времена года». На белоснежных чашках танцевали пастушки и пастухи под цветущими яблонями.

— Присаживайтесь к столу, дорогая, — пригласила Аглая Эдуардовна, указывая на стул с гнутой спинкой. — Не бойтесь испачкать скатерть. Эта скатерть пережила три эвакуации и одну стирку в Неве во время наводнения семьдесят седьмого года. Ей уже ничего не страшно.

Девушка осторожно опустилась на стул. Он был мягким и удобным.

— Я... меня зовут Катя... Екатерина из Вятки... То есть из Кирова.

Серафима Павловна щедро положила ей в розетку варенье.

— Вятские — ребята хватские! Ешьте варенье, Катенька. Силы вам понадобятся для рассказа. Мы внимательно слушаем вашу историю о том самом проходимце.

Катя взяла в руки чашку. Она была невесомой и теплой от налитого чая. От контраста между этой изысканной обстановкой и её собственной катастрофой у неё снова задрожал подбородок.

— Я приехала к нему... К Андрею... Он сказал, что мы поженимся... Я продала свою квартиру там... Все деньги ему перевела...

Она всхлипнула и поставила чашку на блюдце так резко, что чай выплеснулся на скатерть. Девушку охватил ужас: она испортила эту невероятную вещь!

— Ой! Простите! Простите меня! — залепетала она, пытаясь промокнуть пятно салфеткой.

Эльвира Генриховна лишь небрежно махнула рукой:

— Mon Dieu! Катенька, это всего лишь чай! Пятно от слез на душе вывести гораздо сложнее. Пейте чай и рассказывайте всё по порядку. Мы должны знать имя врага в лицо.

Катя подняла глаза на трех женщин, которые смотрели на неё с таким участием и спокойной уверенностью в своих силах, что ей вдруг стало немного легче. Она поняла: эти дамы не просто выслушают её историю. Они будут её расследовать.

***

Катя сделала глоток чая. Напиток был удивительно вкусным — крепким, ароматным, с нотками каких-то трав. Он обжигал горло, но вместе с теплом по телу разливалось спокойствие. Эти три женщины слушали так внимательно, что сбиваться или стесняться не получалось. Они просто ждали продолжения, и Катя продолжила.

— Бабушка... она меня вырастила. Отца я никогда не знала, а мама... Мама много болела. У неё было слабое сердце. Я её почти не помню, только запах лекарств и то, как она лежит. А потом её не стало. И остались мы с бабушкой вдвоём.

Аглая Эдуардовна тихо вздохнула и чуть заметно кивнула. Серафима Павловна подлила ей ещё чаю.

— Жили мы в Кирове, в старом доме недалеко от набережной. Не богато, конечно. Бабушка до последнего работала в библиотеке. Говорила, что книги — это единственное богатство, которое нельзя проесть. Туда же и меня пристроила после школы. Так и жили. Я думала, так будет всегда...

Голос Кати дрогнул. Она снова посмотрела на свои руки, сжимающие хрупкую фарфоровую чашку.

— Когда бабушки не стало... мне показалось, что мир рухнул. В квартире всё напоминало о ней. Каждая книга на полке, каждая трещинка на паркете. Стало так пусто и одиноко... Что я зачем-то зашла на сайт знакомств. Просто чтобы услышать чей-то голос. Там были одни хамы с неприличными предложениями или мужчины, выдававшие себя за бизнесменов с «Лексусами». А потом появился Андрей.

Она подняла глаза на старушек.

— Он был другой. Простой инженер из Питера. Работал на заводе. Никаких понтов. Мы сначала просто переписывались. О книгах, о погоде... Потом он попросил мой номер телефона. Мы созванивались каждый вечер. А когда поняли, что говорим часами напролёт, перешли на видео-звонки. Мне казалось, что я знаю его всю жизнь.

Эльвира Генриховна слушала молча, постукивая длинными пальцами по столу. Её лицо оставалось непроницаемым, но в глазах читался профессиональный интерес филолога к тексту чужой жизни.

— Через месяц он сказал: «Кать, приезжай. Давай попробуем жить вместе». Я испугалась, конечно. Но... очень хотела. Очень-очень. Он сказал, что своего жилья у него нет, снимает комнату, но есть небольшие накопления. Если я продам свою квартиру, доставшуюся от бабушки, нам хватит на первоначальный взнос. Мы купим студию где-нибудь в новостройке, возьмём ипотеку, будем платить вместе...

Катя замолчала, собираясь с силами. Аглая Эдуардовна легонько коснулась её плеча своей сухой ладонью.

— Продолжайте, голубушка. Худшее уже случилось. Остались детали.

— Да... Покупатель нашёлся быстро. Всё произошло так стремительно... Я подписала документы, получила деньги и перевела их Андрею. Оставила себе только на билет. В ответ он прислал мне на всякий случай адрес, куда ехать. И сказал, что обязательно встретит на вокзале.

Девушка закрыла лицо руками.

— Я вышла из вагона с этой сумкой-тележкой... Огляделась. Его нигде не было. Я позвонила. Телефон выключен. Снова. И снова. Я стояла там, как дура, с вещами... А потом села прямо на эту сумку во дворе-колодце и поняла, что у меня ничего нет. Ни дома, ни денег, ни человека, которого я любила. Только адрес квартиры, которой не существует.

В кухне повисла тяжёлая тишина. Было слышно лишь тиканье старинных напольных часов в коридоре да шум дождя за окном.

Первой нарушила молчание Эльвира Генриховна.

— Quelle bêtise. Какая глупость. Нет, милочка, вы не глупая. Вы несчастная и доверчивая. Это разные вещи. Но теперь вы здесь. И мы, кажется, знаем, чем займёмся этим вечером.

Серафима Павловна решительно отставила свою чашку.

— Для начала нужно проверить факты. Этот ваш Андрей... У вас осталась хоть какая-то переписка? Номер счёта, на который ушли деньги? Хоть что-нибудь?

Катя закивала, роясь в карманах джинсов.

— Да! Конечно! Переписка вся в телефоне! И... вот!

Она достала помятую бумажку.

— Это номер карты. Он прислал мне его для перевода. И... и его полное имя Иванов Андрей Петрович, хотя паспорт я не видела. Собственно, как и Андрея живьем, только на экране телефона.

Эльвира Генриховна взяла бумажку двумя пальцами, словно боялась испачкаться, и прочитала вслух:

— «Иванов Андрей Петрович».

Она брезгливо положила записку на стол.

— Типично. Архетипично. Самый распространённый псевдоним мошенника в России. Иванов. Как банально.

Аглая Эдуардовна встала и подошла к окну, глядя на мокрую улицу.

— Дамы, — произнесла она, не оборачиваясь. Голос её звучал непривычно строго. — Нам брошен вызов. Перед нами стоит юное создание, попавшее в беду по вине проходимца. Мы не можем оставить это просто так. Мы должны найти этого... Иванова. Вернуть девушке её деньги. Или хотя бы убедиться, что этот мерзавец больше никому не причинит вреда.

Серафима Павловна воинственно поправила очки.

— Полностью поддерживаю. У нас есть опыт, связи и главное — знание человеческой природы. Мы видели такое в блокаду, видим сейчас. Подлость не имеет срока давности.

Эльвира Генриховна элегантно промокнула губы салфеткой и улыбнулась Кате той самой улыбкой, которая обычно предвещала разоблачение нерадивых учеников.

— Ну что ж, Екатерина из Вятки. Добро пожаловать в наше детективное агентство. Операция «Антикварный лохотрон» начинается. Для начала вы останетесь у нас. Места предостаточно. А завтра мы нанесем визит в банк. У меня есть знакомый операционист, который должен мне услугу за одну маленькую консультацию по французскому языку.

Катя смотрела на трёх женщин, которые секунду назад казались ей музейными экспонатами, а теперь превратились в боевой отряд. На её грязном от слёз лице впервые за весь день появилась робкая надежда.

Глава 2. Экзерсис на рассвете и гранитная проза

Катя проснулась от странного звука. Не от привычного шума машин за окном или соседского перфоратора, а от тихой, но очень ритмичной музыки. Что-то классическое, возвышенное — то ли Шопен, то ли Шуман. Она открыла глаза. Комната, которую ей вчера выделила Аглая Эдуардовна, была залита мягким утренним светом. На антикварном комоде тикали часы с бронзовыми амурами.

Музыка доносилась из-за стены. Катя накинула халат, который был ей велик размера на три, и выглянула в коридор. Звуки привели её к дверям гостиной, которые были приоткрыты.

То, что она увидела, заставило её замереть на месте. Посреди комнаты, у огромного окна с видом на мокрый после дождя Каменноостровский проспект, стояла Аглая Эдуардовна. Но это была не та уставшая пожилая женщина, которая вчера поила её чаем. Сейчас перед ней была прима. Строгий шелковый халат облегал всё еще стройную фигуру, спина была идеально прямой, шея вытянута вверх, словно лебединая. Её руки порхали в воздухе, выполняя невидимые, плавные движения под музыку, лившуюся из старого патефона.

— Battement tendu... Раз-два-три... И плие... — шептала себе под нос балерина, плавно опускаясь в глубокое приседание, а затем так же легко поднимаясь.

Заметив Катю в отражении оконного стекла, Аглая Эдуардовна не смутилась. Она закончила движение красивым жестом и выключила патефон.

— Доброе утро, Екатерина. Простите, если разбудила вас своей музыкой. В нашем возрасте тело требует ежедневной настройки, как старый рояль. Без экзерсиса суставы деревенеют, а душа грустнеет. Присоединитесь? У меня есть второй комплект трико вашего размера.

Катя лишь покачала головой, не находя слов.

В этот момент из ванной вышла Эльвира Генриховна. Её волосы были убраны под сеточку, а лицо покрыто какой-то зеленоватой маской.

— Bonjour! — бодро поздоровалась она. — Я сделала маску из водорослей, которые привезла мне подруга из Англии. Говорят, они творят чудеса. Серафима сейчас колдует над завтраком. Мы решили устроить сегодня французский день: омлет с трюфельным маслом и круассаны.

Завтрак действительно напоминал сцену из кино про красивую жизнь. Стол снова был сервирован безупречно. Скатерть сияла белизной, кузнецовский фарфор ждал своего часа. Серафима Павловна внесла блюдо с пышным, воздушным омлетом, от которого исходил умопомрачительный аромат грибов и чего-то ещё, дорогого и незнакомого. Рядом дымились настоящие французские круассаны.

— Ешьте, Катенька, — велела Серафима, намазывая свой круассан толстым слоем малинового варенья. — Вам понадобятся силы. Сегодня мы идем в банк.

Банк встретил их холодом кондиционеров и запахом строгих бумаг. Отделение находилось в новом бизнес-центре недалеко от Петроградской. Дамы вошли внутрь, ведя за собой оробевшую Катю. Они выглядели здесь инородными телами — три элегантные фигуры из прошлого века среди суетливых менеджеров в дешевых костюмах.

Эльвира Генриховна подошла к стойке информации и произнесла фразу, от которой молоденькая операционистка вздрогнула:

— Нам нужен управляющий. Немедленно. Передайте ему, что пришла мадам фон Клейст. Он знает, о ком идет речь.

Девушка скрылась за дверью кабинета, но вернулась через минуту с виноватым лицом.

— Мадам, простите, но господина Свиридова сегодня нет. Он заболел. Пришел другой менеджер...

Эльвира Генриховна поморщилась так, будто съела лимон целиком вместе с кожурой.

— Болен? Какая досада. Весьма некстати. Что ж, дамы, операция откладывается. Банк без Свиридова бесполезен. Пойдемте отсюда. Здесь душно.

Они вышли на улицу. Небо немного прояснилось, и город, умытый дождем, блестел чистыми стеклами витрин и мокрым гранитом набережных.

— Ну что ж, коль наша юридическая миссия провалилась, займемся культурной программой, — провозгласила Серафима Павловна, беря Катю под руку. — Вы ведь совсем не знаете наш район?

Прогулка превратилась в живой урок истории. Пока они шли по Большой Пушкарской в сторону Кронверкского проспекта, Серафима рассказывала:

— Видите эти дома? Их строили для офицеров и чиновников. Солидный кирпич, высокие потолки... А вот здесь, где сейчас аптека, раньше была мелочная лавка купца Елисеева. Моя бабушка покупала там керосин. А мы с вами живем в самом сердце бывшей Петербургской стороны. Когда-то это был отдельный город-сад, пригород столицы. Отсюда начинался путь на дачи, в Стрельну и Петергоф.

Аглая Эдуардовна, шагавшая рядом, добавила:

— Именно поэтому мы все здесь и оказались. Этот дом — мой. Мне он достался от родителей. Вернее, нам троим. После войны, когда мы остались сиротами, государство выдало семьям погибших жилплощадь. Так наши квартиры оказались в одном парадном. Сначала мы просто дружили, а потом переехали в одну квартиру, самую большую, и стали сдавать остальные две, чтобы выжить в девяностые. Пенсии тогда хватало только на хлеб. Иных родных у нас и не осталось. Были неудачные браки – четыре на троих, но и это было очень давно.

— Вот так мы и создали нашу маленькую коммуну, — улыбнулась Серафима. — Четыре комнаты позволяют сохранять личное пространство. А главное — мы никогда не бываем одиноки. В Петербурге одиночество — это приговор.