ЖИЗНЬ, ПОСЛЕ КОТОРОЙ СЛОЖНО НЕ СТАТЬ ПСИХОмТЕРАПЕВТОМ

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Думаю, об этом важно сказать сразу.

У меня нет желания обличать или обвинять моих родителей, или же предъявлять им счёт. Я люблю их и искренне благодарен за многое, что они для меня сделали. И я уж точно уверен в том, что они сделали для меня все, что было в их силах.

У меня нет цели выговориться, тем самым сделав свою боль меньше. Нет, прошел уже не один год с момента, как я все это прожил. С тех пор эти ситуации не вызывают во мне боли, только теплую улыбку (порой грустную, а порой – веселую или ироничную) о них самих и об их участниках.

Я также знаю наверняка, что в отношениях родителей и детей значение имеют не только действия или бездействия родителей, но и настройки самого ребенка, причем, явно не меньше. И это можно хорошо увидеть на примере двух моих клиентов-мужчин: один из них обижается на своего папу, который не замечал его и не поддерживал, в то время как второй искренне считает своего папу, который лупил его до восемнадцати лет, лучшим в мире.

Моя цель в этой книге - показать, как одиноко и невыносимо может быть чувствительному ребенку в семье, которую большинство из нас называют «нормальной», как сложно может быть ребенку там, где контакт с ним не выстроен, а поддержка и любовь в том виде, который ему очень важен и нужен, отсутствуют.

Ещё одна моя задача — записать светлые, живые эпизоды моего детства. Те самые, что навсегда впечатаны в мою личность — не блеклой строкой, а крупным, насыщенным шрифтом памяти. Зафиксировать те истории, которые для меня по-настоящему дороги и которые до сих пор звучат во мне. Которые я искренне считаю очень прикольными, живыми и знаковыми. Их атмосфера не просто осталась в моей памяти — она во многом сформировала мой вкус к жизни.

И третья цель.

Мне хочется, чтобы, читая мои истории, вы прикоснулись к своим, и вам стало понятнее. К историям, которых у вас, наверняка, множество. Которые оставили на вас след. Которые в какой-то момент дали вам жизнь, а в какой-то – ее забрали. Особенно это касается тех, кто считает, что он рос в «нормальной» семье, и все у него было «в порядке».

Благодарен каждому, кто прикоснется к этой книге, друзья.

Для меня это очень ценно.

Стас Веречук,

Психотерапевт

28.02.2026

1

Самая, пожалуй, ранняя история обо мне,

которую я когда-либо слышал от мамы, была такой.

Когда я, Стас Веречук, психотерапевт и просто хороший (а местами – и не очень) человек, пребывал в самом своем нежном возрасте и было мне всего пару месяцев от роду, моей маме вдруг понадобилось куда-то в город по делам, и она решила на часок оставить меня на попечение моего папы, которому в то же самое время по делам в город было не нужно.

Была зима, я был укутан в пеленки по самой высокой моде (haute couture 1978), и возлежал в высокой совковой коляске с большими колесами, которая, видимо, заменяла мне кроватку. Что, собственно, было удобно – коляска была лежачая, пружинила неплохо, и спал я в ней, как убитый. К тому же, это точно позволяло нам сэкономить, что было очень кстати (денег у нас было не много). Во рту у меня была соска, на голове – застиранная шапочка грязновато-голубоватого цвета, настроение было ровным и умиротворенным, потому что, конечно, я был вкусно накормлен и пребывал на дежурстве на базе космических кораблей в районе Альдебарана.

Папа вряд ли был очень рад перспективе нашего сближения, но мамины дела сами себя сделать в тот день не могли.

Настал почти полдень.

Мама оделась, обулась, постучала каблуками по деревянному полу старого бабушкиного дома, и с надеждой посмотрела на папу. Папа собрался и взглядом дал маме понять, что даже под охраной американского спецназа мне надежней не будет. Бросив виноватый взгляд на своего сына, со словами: «Я через час буду», мама вздохнула, перекрестилась и вышла в морозный краснодонский день луганской области.

Зимы в те годы у нас были снежные, жили мы в частном доме на краю города, и до центра топать было неблизко. План у мамы был прост: она надеялась побыстрее добежать до остановки у школы, а там, втиснувшись в проходящий мимо автобус, ускориться благодаря машинной тяге, добавив к одной своей человеческой силе еще порядка 150 лошадиных.

Она оставляла меня в первый раз.

Сердце стучало, как колокол местной церкви.

Мама вернулась раньше, чем через час. Очень переживала и дела не сделала.

Но папе хватило и этого времени.

Еще с улицы она услыхала какие-то странные грохочущие звуки, смахивающие на выступление рок-бэнда, вокалист которого скримил в лучших традициях хэви-метала.

Разобрать, что происходит, с улицы было невозможно, терять время было нельзя, поэтому мама с силой толкнула дверь и вошла, не разуваясь. Снежок на ее коричневых сапожках сразу почувствовал тепло и грязноватой водичкой заструился на пол, добавляя маме работы (понятно, не мужское ведь это дело). Но маме в тот момент было не до гендерных игр, гораздо важнее было понять, what the fuck.

Вокалистом, в общем, был я.

Я почему-то лежал на полу и, захлебываясь, вопил, как Оззи Осборн вперемешку с Энгусом Янгом в лучшие годы.

Пеленки все размотались, и я весь был в говне.

Сколько это продолжалось, сказать было сложно. Разве что мой охрипший голос, радиус разброса говна и степень моего загрязнения могли помочь эксперту сформировать кое-какие косвенные подозрения.

Папа был на бэк-вокале. Он сидел рядом на стуле, и, нависнув надо мной, как коршун, напористо наваливал мне на гитаре, сопровождая все это академическим пением.

Надо сказать, что у папы был неплохой голос. И, вероятно, в его логике, именно в таких обстоятельствах мы могли сблизиться с ним максимально, а я мог получить подтверждение, что меня любят и принимают любым. Кроме этого, видимо, именно в этих обстоятельствах я должен был получить от папы пример того, как взрослые решают проблемы, и захотеть стать на него похожим.

Я не знаю, что там было дальше.

Точнее, знаю.

Я не получил подтверждения.

А музыка навсегда вошла в мою жизнь. Вперемешку с говном.

P.S. Но Оззи, кстати, я не люблю. Как, впрочем, и Энгуса Янга.

2

Когда мне было полтора года, я заболел.

Я, конечно, болел и до этого. Но в этот раз я заболел чем-то таким, что сделало мое нахождение дома совсем невозможным. Выяснилось это тогда, когда, отстояв огромную сопливо-кашляющую очередь в детской поликлинике, мы наконец попали к нашему лечащему врачу. Звали ее Клара Васильевна. Когда я чуть подрос, я начал про себя называть ее Клара Коралловна. В честь поговорки.

Это не входило в мамины планы. И уж тем более, не входило в мои.

Лежать в больнице?! Ребята, побойтесь Бога. У меня дома собака, которая старше меня всего на 2 месяца. И вообще, я там все знаю.

Но это было еще куда ни шло.

Гораздо хуже стало, когда оказалось, что в больницу положат только меня, а маму - нет. Не говоря уже о папе.

Мне было полтора года.

Я не знаю, какие диалоги были у мамы с Кларой Коралловной по этому поводу. И были ли они вообще.

Но я знаю, что согласно советской педиатрической доктрине, дети (даже самые маленькие) гораздо лучше адаптируются к больничному режиму, если они находятся под присмотром врачей, а не родителей.

Я также знаю, что оставление малыша в детском отделении без мамы должно было помочь ему сформировать стрессоустойчивость и подготовить его к коллективной жизни, что безусловно создаст прекрасный фундамент для светлого будущего этого маленького члена этого большого социалистического общества.

И я уверен на 100%, что «закаливать» ребенка и воспитывать в нем самостоятельность важно с как можно более раннего возраста, иначе хер мы вам тут коммунизм построим с такими слюнтяями.

В общем, меня оставили.

Прощаясь, мама случайно увидела свою знакомую, которая лежала в этом же отделении (не знаю, как это было возможно, но это было). Слезно попросив ее присмотреть за мной, мама с тяжелым камнем на сердце отправилась домой. Сложно сказать, заменил ли ей этот камень меня, но то, что он меньше орал – это был факт. Хотя, кто его знает…

Уход мамы стал точкой отсчета.

Я один. Я никому не нужен.

Вряд ли можно придумать для малыша более жестокое избиение, чем каждый вечер в течение двух недель подряд быть брошенным своей мамой. Особенно для малыша гиперчувствительного.

Днем мама приходила, а вечером она уходила снова.

Не могу себе даже представить, что происходило в сердце этого маленького щекастого человека, который одной рукой придерживал соску, а второй – держался за край халата доброй и совсем чужой тети, которую попросили за ним присмотреть, бегая хвостиком за ней по всему отделению (меня так там и прозвали - «Хвостик»), но сердце мое сейчас наполняется безграничным состраданием и сочувствием к этому маленькому, беззащитному и одинокому Хвостику.

Конечно, ему говорили важные слова, смысла которых он не понимал. При этом он, вне всякого сомнения, прекрасно понимал действия. И неосознанно делал свои важные выводы, определившие его жизнь.

Я не помню этой истории, все мои воспоминания начинаются примерно с пятилетнего возраста. Узнал я об этом только около года назад, изучая свое детство, в разговоре с мамой. Мама рассказала, как сильно она переживала и не спала ночами, но сделать ничего не могла. Я ее понимаю. Сейчас уже понимаю. Всем сердцем.

Не знаю, насколько сильно отразилось это медицинское происшествие на моей личности, но то, насколько я зависим и насколько глубоки мои раны, может быть косвенным подтверждением разумности советской педиатрической доктрины.

Слава, бл*дь, КПСС.

3

Лето. Мне пять.

Офигезный возраст.

Мое тело работает безотказно. Энергия 100+. Я достаточно небольшого размера, что позволяет не убиться насмерть в случае экстренного непредвиденного падения. Интерес к жизни и к внешнему миру 110+. Коленки содраны постоянно. Отрывать куски запекшейся крови с еще незажившей коленки – удовольствие особенное. Больно, но очень сладко. И совсем невозможно остановиться. «Стасик, ну что ты делаешь?! Шрамы останутся». Да ладно, какие там шрамы…

Я уже могу выходить за пределы двора. Там уже есть друзья. Но об этом чуть позже. Ведь даже в пределах двора (шесть соток землевладений, когда-то полученных моей бабушкой на строительство дома для проживания большой и счастливой семьи) – это огромный и безумный, безумный (и еще пару раз безумный) мир.

Собака.

Туалет на улице. Развлечение не для слабонервных. Но сейчас лето, и это даже в кайф.

Жара так приятно плющит.

Летний душ. Вода нагревается солнцем в огромной бочке на крыше. Не вытираясь, выхожу из душа мокрым и сохну на воздухе. Солнце лично сушит на мне каждую капельку.

Куст крыжовника. Мммм. И прям возле туалета. Лицо сводит судорогой, ведь зеленый еще. Да пофиг.

Смородина – чуть дальше. Красная – с кислинкой, черная – чуть сладковатая. Нравится красная, засовываю в рот всю плодоножку, на которой висит целая куча счастья глубоко-рубинового цвета, и стараюсь вытянуть ее изо рта так, чтобы ягодки остались внутри, а она – нет. Не получается, она рвется и остается во рту вместе со счастьем. Ем все вместе, так тоже неплохо, вкус зеленой палки даже добавляет изюма.

За гаражом – малина. Я ее не люблю, в ней какие-то зерна, которые потом надо полдня из зубов выковыривать, да и вкус какой-то - ни рыба ни мясо.

Можно ходить в трусах. Как круто, что у нас свой дом. На этажах так совсем не походишь.

Я худой, местная еда мне не нравится. Все эти борщи и каши. Или еще жестче – суп, в котором плавает варенный лук или (не дай Бог) куриная шкурка. Оххх, меня щас стошнит. Колбаса – норм, пойдет. Но только не та, в которой куски жира. Я их выковыриваю и прячу в ладошке, потому что выковыривать нельзя.

Зато все ягоды – мои. Яблоки жду не дождусь. 3 разных сорта. Вся улица в абрикосах. Завидую тем, у кого дома черешни.

Зато у меня есть вишни. Ну… не совсем у меня, конечно. Они растут во дворе у соседей, прямо с обратной стороны нашего дома, на углу. Зато к нам – свисают ветки. Это очень удобно – дерево соседское, а вкуснющие вишни - мои. Их можно рвать через дырки в заборе и закидывать себе прямо в рот. Проблема одна – не достаю высоко. И на забор не залезть.

Смотрю по сторонам – что бы такое подставить под ноги? Как назло, ничего подходящего. Зато дальше за домом – вдруг вижу кое-что поинтересней.

Бычок от сигареты. Огромный. Как будто кто-то закурил сигарету, испугался (ведь курить - плохо), сразу же ее затушил и убежал.

Превращаюсь в агента «Ноль Ноль Икс», за которым возможна слежка. Озираясь, крадусь к бычку. Вообще не палюсь. Молниеносным движением беру его и делаю вид, что это наклонялся не я, и не за бычком. Делаю вид, что это не он торчит у меня из руки. И что это не мои пальцы его держат.

Спрятать некуда, я же в трусах. В трусы настоящие агенты никогда и ничего не прячут. Это неприлично и негигиенично.

Блин, что же делать…

Погоди, а зачем тебе вообще бычок?

Я подвисаю на мгновение.

Но лишь на мгновение.

Как зачем…? Чтобы курить!

Но… курить же плохо… Ну да, плохо… Но папа же курит? Курит… А мамину фотку с сигаретой помнишь? Она еще из такой модной длинной палки торчала… Сигарета, не мама… А мама на фотке была очень довольная. Ну еще бы. Это ж так круто… Курить!

План рождается в доли секунды. Мне не нужно прятать бычок в трусы, выходить и с ним палиться. Мне нужно оставить его здесь на деревяшке, пойти взять в доме спички, вернуться и курить прямо тут. В этом идеальном месте.

Спички находятся быстро – десяток коробков разбросаны по всему дому. Беру один. Не боюсь, что заметят, я ведь и раньше че-то там палил во дворе. Но сейчас все равно есть какой-то стрем – мама так смотрит странно… Неужели знает, что я курить собрался? Да не, ну откуда она может знать… У нас же нет окон с той стороны дома. Обуваю тапки.

А вдруг заметят все-таки?

Страшно…

Но… я уже не могу остановиться.

Глуповато улыбаясь, выхожу из дома.

Я снова агент. Вприпрыжку скрываюсь за углом дома. Бычок на месте. Фух… Сердце начинает трепыхаться, как воробей в коробке из-под зимних сапог.

Вот ща я вам всем покажу!

Сразу же пугаюсь этой своей прыти. Кто покажет? Ты?! Да ты же слабак!

Блин, меня сейчас спалят.

Но пальцы уже достают спичку. Кто слабак? Я?!

Сердце уже стучит в горле. Спичка не зажигается. Сейчас точно спалят… Папы вроде нет дома… Или есть?! Меня прошибает пот. Вторая не зажигается… Чёрт… Точно… Папа стоит за углом и только и ждет, когда я затянусь… Ноги подкашиваются от этой мысли. Глаза сами хотят смотреть на угол. Но я же тогда не увижу спичку…

Зажглась!

Поворачиваюсь в сторону угла. Папы не видно. Но он… он точно там… Я знаю. Это же… Точно, это «Угол страха». Руки дрожат, как у алкоголика дяди Коли напротив.

Блин, как курить-то?

Да быстрее ты, сейчас погаснет!

Во мне живут разные голоса.

И они все говорят одновременно.

Дрожащими руками хватаю бычок.

Еще пару секунд, и я наконец стану крутым! Как папа и мама. Вместе взятые. Как взрослый.

Бычок во рту.

Еще секунда. Еще…

Вот она…

Крутизна близко невыносимо. Уже глаза щиплет.

Так а чё делать-то…?!

Да быстрее ты!!

Подношу спичку к лицу, огонек уже возле пальцев. Так быстро горит…

Да ты слабак!!

Неуклюже ловлю огоньком край сигареты, пальцы уже горят вовсю. Курицей пахнет палёной.

Я не слабак… Говорю и сам себе не верю.

Не слабак, ЯСНО?!

Что есть мочи втягиваю в себя воздух, сцепив губы плотным кольцом…

Мир меркнет перед глазами. Слезы застилают глаза. Кидаю бычок через забор, но он предательски падает мне на голову. Отпрыгиваю, машу руками. Бычок падает мне под ноги. Папы за «Углом страха» нет, фуххх, зато на кашель старого туберкулезника вовсю спешит мама. «Стасик, что ты там делаешь? Ты где?!» Меня тошнит, ща блевану зеленым крыжовником и вишнями, я же ничего не ел больше. Наконец с третьей попытки подбираю бычок, он дымит вовсю. Красноватый огонек смотрит осуждающе, как глаз Терминатора. Еще секунда, и он заговорит со мной. Вытираю слезы. Успеваю почувствовать, что руки пахнут, как у старого деда.

«Стасик, ты меня слышишь?!»

Сердце сейчас выкатится из горла шаром для боулинга и сделает из мамы страйк.

Быстро тушу бычок о забор и все-таки перекидываю его на ту сторону. «Это Дядя Витя курил! Это не я!», так и хочется крикнуть в сторону угла. Легенда, конечно, так себе, поэтому я ее только прокручиваю в голове, а сам – изо всех ног несусь в противоположную сторону и успеваю скрыться за другим углом как раз в тот момент, когда мама показывается из-за «Угла страха».

Начинает гавкать собака. Вздрагиваю от неожиданности. Она тоже за маму, блин. Еще один угол. И со всех ног в огород! Малина, конечно, ягода хреновая, но я знаю, для чего она хороша.

Сижу. Вижу маму. Слышу маму. Малина, сучка, царапается.

С трудом сдерживаю туберкулез.

Во рту как будто мыши насрали. Все. Мыши. Города. Краснодона. Луганской. Области. Мама возвращается в дом.

Смотрю ей вслед и не понимаю, с чего начать – с туберкулеза или…

С облегчением блюю вишнями. Я забыл, что крыжовник сегодня не ел.

Ааа, точно, еще ж ел гречку с сахаром.

Красный с коричневым неплохо смотрятся.

Это был единственный раз в моей жизни, когда я курил сигарету. Сейчас мне 47.

4

Мне три с половиной.

Мама возвращается домой со свертком. Сверток молчит. Он спит. Это мой брат.

Сквозь пелену памяти проступает комната мамы, и в ней на большом раскладном диване лежит маленький человечек.

Помню слова «сёся» и «тяпа».

Без соски и маленькой тряпочки человечек орет. С сёсей и тяпой мгновенно успокаивается.

Я рядом, помогаю поднимать постоянно падающую из рук тряпочку. Разговариваю с ним. Сюсюкаю. Делаю вид. Я его не люблю. Я хочу, чтобы мама меня заметила. Больше мне ничего не нужно.

И мама иногда замечает.

Я все делаю правильно.

Мы не общались никогда. Только дрались по детству. А потом, как только разъехались, перестали общаться совсем.

Я очень боялся, что так же случится у моих малых, и интуитивно делал все, чтобы этого не произошло. Пронесло. Смотрю сейчас, как они общаются, как вместе в игры компьютерные рубятся, как дарят друг другу подарки на праздники, как делятся друг с другом, как смеются над одними и теми же приколами, и в сердце загорается огонек.

А меня так не пронесло.

Когда в семье появляется второй ребенок, в этот же период первый получает травму, которая определяет всю его дальнейшую жизнь. Я только недавно об этом узнал.

Мы действительно очень разные. У нас нет и не было никогда ни единого общего интереса, ни единой точки соприкосновения.

Но даже при всем этом – ведь есть он как человек, и есть как человек - я. И если мы друг другу максимально родные по крови, то, наверное, можно же в этом месте постараться найти точку, в которой - нащупать связь друг с другом и в этой точке остаться. Независимо от наличия или отсутствия каких-то там интересов.

Но нет. Оказалось, не «можно». Чтобы мы смогли найти эту точку, нам, наверное, нужно было ее показать. Или мы, возможно, должны были быть другими. Не такими, как мы есть.

Я в детстве не понимал, что он мне мешает. А может, он и не мешал мне. У меня ведь и до него внимания не было. И тем не менее, все равно почему-то хотелось ему навешать. Причем, хотелось регулярно. И помню, что папа пару раз ко мне прикладывался именно потому, что я обижал младшего. Ну вот, а говорю, внимания не было. Было, и еще какое. Важное. Телесное.

Я знаю, что у меня есть брат.

Я сожалею, что у нас в жизни все именно так.

Я знаю, что, если ему нужна будет помощь, я помогу.

Но близость и ценность отношений не решается кровным родством.

Чем-то другим решается.

После долгих лет самобичеваний разрешаю себе не делать того, чего мне делать не хочется.

5

У меня была бабушка. Точнее, у меня их было две, но была одна.

Это была мама моей мамы, это именно она строила дом, в котором мы жили с родителями. А когда я родился, она перебралась жить в другой домик, очень маленький, буквально в двух шагах от нашего, на том же участке. Там было всего две небольших комнатки, но это был полноценный отдельный дом. Топили его углем, как и наш, большой, но никто особо не парился – так было у всех.

Бабушка у меня была мощная, единственный по-настоящему интеллигентный человек в нашей семье. Луч света в угольной шахте. До пенсии она работала в исполкоме, дрючила предприятия и организации по вопросам расходования бюджетных средств. Страшный человек. А в свободное от работы время – бегала по городу и ловила своего второго мужа, агента Госстраха, который любил бухнуть со святым отцом из Краснодонской городской церкви, и периодически засыпал в канаве. Я его, к сожалению, не застал, прекрасный мужчина отошел в мир иной за три года до моего рождения.

Бабушку звали Мария. И она меня очень любила, судя по рассказам мамы.

Это очень печально, но я не помню ее вообще, только фотку нашу совместную видел. И мне так жаль, потому что это, по ощущениям, был единственный человек в моей жизни, который давал мне любовь именно в том виде, в котором она была мне нужна. И именно тогда, когда она была нужна мне больше всего.

Мы ходили с ней гулять в парк и на аттракционы, и один такой раз какой-то мимолетной дымкой проступает в моей памяти. Но помню я не бабушку, а то, как я садился в машину, которая везла нас дальше. Я чувствую, что бабушка тоже где-то там есть. А потом еще – карусели. И снова она где-то рядом. Как образ. Как воздух. Как кислород. Но ни одного воспоминания о нашем контакте. Хотя, по рассказам мамы, мы много времени проводили вместе. Зато это чувство присутствия бабушки ни с чем не спутаешь. Ведь это он. Эффект бабушки.

А еще у меня есть одно очень яркое воспоминание. Там тоже она только фоном, но я знаю - она есть, и она рядом.

Мы с ней вдвоем в ее маленьком домике. Она лежит на кровати и читает.