Двое в моём космосе

Она замерла.

Я стоял у неё за спиной — слишком близко. Я чувствовал её запах. Кофе, корица, что-то сладкое — и под всем этим лёгкая, едва уловимая горечь страха.

Она не дышала. Я — тоже.

Один шаг — и я мог бы коснуться её плеча. Ещё один — обнять. Просто так. По-дружески. По-человечески.

Она вздрогнула.

Я не прикасался. Но она вздрогнула — будто почувствовала моё тепло за спиной.

— Здесь… — начал я, и мой голос прозвучал хрипло. Я откашлялся. — Здесь шкаф с медикаментами. Сканер работает голосом — просто скажи «активация».

— Хорошо, — ответила она, не оборачиваясь.

Её голос был ровным. Но я видел — её пальцы дрожат.

— Лана… — сказал я.

— Что? — она обернулась.

Наши лица были слишком близко. Я видел каждую веснушку на её носу. Каждый лучик в её карих глазах. Как расширены зрачки — не от света, от меня.

— Ничего, — сказал я. И отступил на шаг. — Просто… добро пожаловать.

Она кивнула. И отвернулась.

Но я знал — она почувствовала. И не отшатнулась. Только вздрогнула.

Этого было достаточно.

Алекс:

Я смотрел на них через камеру медотсека.

Не потому, что не доверял. Потому что не мог оторваться.

Дэн стоял у неё за спиной. Слишком близко. Я видел, как она замерла — будто в ожидании удара или… объятия.

«Осторожнее», — послал я Дэну через имплант.

«Она дрожит», — ответил он.

«Я вижу».

«Я ничего не сделал».

«Знаю».

Он отступил. Я выдохнул — и сам не понял, почему так напрягся.

Во внутреннем динамике раздался голос Ника:

— Капитан, ваше давление снова повышено. Сто тридцать на девяносто. Рекомендую отвлечься от наблюдения.

— Ник, я не наблюдаю.

— Вы смотрите на экран медотсека уже четыре минуты. Частота моргания снижена на шестьдесят процентов. Это признаки наблюдения.

— Ник…

— Молчу, капитан.

Я выключил экран. Но в голове всё ещё была она. Её спина. Её рыжий хвост. Как она вздрогнула, когда Дэн подошёл слишком близко.

«Что с тобой?» — спросил я себя.

Ответа не было.

Лана:

Я чувствовала его за спиной.

Тепло. Живое, горячее, почти обжигающее. Он не касался, но я чувствовала — если бы он протянул руку, я бы не смогла отвести взгляд. Или отойти.

Я вздрогнула.

Не от страха. От того, как сильно я хотела, чтобы он коснулся. Хотя не должна была. Хотя боялась.

Он отступил. Я выдохнула — и не поняла, это разочарование или облегчение.

— Спасибо, — сказала я, глядя в экран сканера. — Я разберусь.

— Ужин через час, — сказал Дэн, улыбаясь. — Приходи.

— Приду.

Он вышел. Я осталась одна.

Села в кресло — то самое, где умер Сэм. Провела рукой по подлокотнику. Тёплый. Живой.

Я закрыла глаза. И позволила себе на минуту забыть, кто я, где я и почему я здесь.

Последние месяцы были адом. Погоня, микрохирургия, чтобы изменить внешность, боль от потери Рика — человека, который принял меня такой, какая я есть, и погиб, потому что я слишком долго не верила ему. Я бежала. Меняла порты, корабли, имена. Боялась, что найдут. Заставят снова заниматься тем, что я ненавижу. Я не могла так больше. Отец говорил когда-то, что внутри меня живёт маленький бесёнок. Ему нравились мои шутки, мои проказы, иногда вполне безобидные, иногда не очень. Но он их понимал. И говорил: дочка, ты, конечно, тот ещё подарочек. И мне жаль твоего будущего парня, потому что выносить тебя — это подвиг, на него способен далеко не каждый. Но ты оставайся такой. И не дай никому сломать то, что у тебя внутри. Если это сломается — ты умрешь. Они, эти люди, с которыми мне приходилось работать, очень старались это сломать. И у них почти получилось, я почти уже умерла. Слава богу — почти.

А теперь — этот корабль. Эти двое. Их тепло, которое они, кажется, сами не замечают. Их взгляды. Их «мы не привыкли к новым людям» — в которое хочется верить. Их пальцы, которые почти коснулись меня — и я хотела, чтобы коснулись. Впервые за долгое время.

«Шесть месяцев», — напомнила я себе. — «Никакой близости. Ты — врач. Только врач».

Реагировать так сильно на близость этого голубоглазого демона — непростительная слабость. Головой-то я всё понимала.

Но тело не слушалось. Оно помнило его тепло. И хотело ещё.

Я открыла глаза. Встала. Поправила комбинезон.

— Ник, — сказала я в пустоту.

— Да? — голос андроида раздался из динамика.

— Ты следишь за мной?

— Я андроид, — ответил он. — Я слежу за всеми. Это моя работа.

— И за Дэном?

— И за капитаном. И за «Ласточкой».

— И что ты видишь?

— Что ты боишься, — сказал Ник. — Но не их. Себя.

Я не ответила. Потому что он был прав.

Эпизод 1.4. Ночь. Кофе. Звёзды

Кают-компания «Ласточки». Вечер. Тёплый свет, запах разогретой синтезированной пищи и настоящего кофе — Лана принесла свой.

Лана:

Я сидела напротив них. Двое мужчин — таких разных — и оба смотрели на меня так, будто я была не новым врачом, а загадкой, которую нужно разгадать. Или опасностью, которую нужно обезвредить. Или — тем и другим одновременно.

Я старалась не рассматривать их. Правда старалась.

Но взгляд возвращался к ним, снова и снова. Дурь какая-то. Как юная девица, которая мужиков никогда не видела. Но подсознание, вопреки доводам разума, вопило: да, таких ты не видела. Ну почти…

Алекс. Тёмные волосы, коротко стриженые. Серые глаза — тяжёлые, пронзительные. Он двигался как человек, который привык командовать — даже когда просто берёт чашку. Каждое его движение было точным, экономным, почти жестоким. Широкие плечи обтягивала чёрная футболка — и я заметила, как перекатываются мышцы на предплечьях, когда он подносит кружку к губам. Татуировка компаса на левой руке. И цифра — я не разглядела, но что-то внутри сжалось.

Он был красивым. Той красотой, от которой хочется либо бежать, либо падать, прямо в них, на инстинктах, просто и примитивно отключив разум. Я выбрала бежать — но пока сидела на месте.

Дэн. Русые волосы чуть длиннее, чем у Алекса, спадают на лоб — он постоянно их сдувает. Голубые глаза — преданные, тёплые, с грустинкой. Он улыбался легче, чем Алекс. Двигался мягче. Но в его пальцах чувствовалась сила — он постоянно что-то крутил, вертел, проверял. Боец. Техник. Человек, который привык чинить всё, что сломано. Даже людей.

Он был красивым по-другому. От него хотелось защиты. И — почему-то — хотелось коснуться. Этих мягких волос, чтобы убрать со лба непослушные пряди. Провести пальцами по бровям, по виску, потом по скуле и ниже, к самому уголку рта, чтобы потом тронуть губы…

Я поймала себя на том, что смотрю на него слишком долго.

И на Алекса — тоже.

В груди жгло. Тепло разливалось по животу, спускалось ниже, по бёдрам, замирало в самой горячей точке — там, где не должно было ничего замирать. Особенно сейчас. Особенно здесь. Особенно с ними.

Блин! Лана, очнись!

Я злилась на себя. На своё тело, которое не слушалось. На свой разум, который рисовал картины — его руки на моей талии, его губы на моей шее, его…

— Нравится корабль? — спросил Дэн, вырывая меня из горячих мыслей.

Я моргнула. Сделала глоток кофе — горького, обжигающего.

— Да, — сказала я. — Очень. Вы молодцы, что выбрали такой.

Алекс усмехнулся. Коротко, без тепла.

— Это она нас выбрала, — сказал он. — «Ласточка» — живая.

— В каком смысле?

Он поставил кружку. Посмотрел на меня — и я снова почувствовала этот взгляд. Тяжёлый. Изучающий.

— Её купили на аукционе, — сказал он. — До нас она была контрабандной яхтой. Три года перевозила оружие, артефакты, живой товар. Её ИИ начал сходить с ума — или, наоборот, становиться слишком человеком. Она мешала контрабандистам. Помогала проверяющим. Сбоила, когда они пытались её перепрограммировать. В итоге они сдали её конфискатору за бесценок.

— А ты купил, — сказала я.

— Я ввёл код доступа, — поправил он. — И она сказала: «Здравствуйте. Я буду хорошим кораблём. Только не будьте сволочами».

Я замерла.

— Она сказала это вслух?

— По внутренней сети, — ответил Дэн. — Но мы услышали. И поняли: она не просто машина. Она — член экипажа. Она чувствует. Ревнует. Скучает. И — да, выбирает.

— Кого?

— Нас, — сказал Алекс. — Почему — не знаю. Но мы не задаём вопросов.

Я посмотрела на стены, на панели, на тускло мерцающие индикаторы. «Ласточка» слушала. Я чувствовала.

— Спасибо, что приняли меня, — сказала я тихо. — Я постараюсь не подвести.

Дэн потянулся через стол. Взял меня за руку.

Его пальцы были тёплыми. Шершавыми — от работы с металлом. Он сжал мои — осторожно, будто боялся сломать.

— Мы неплохие ребята, Лана, — сказал он, глядя в глаза. — «Ласточка» выбрала нас. И мы надеемся, ты тоже сделаешь правильный выбор.

Мои пальцы похолодели.

Не от страха. От того, как сильно я хотела, чтобы он не отпускал.

Я отдёрнула руку.

— Ребята, — сказала я. Голос не дрогнул — чудо. — Почему совершенно здоровый человек, ваш врач, так неожиданно умер от инфаркта? Я смотрела его карту. Патологий не было.

Тишина.

Алекс и Дэн замерли. Я видела — они переглянулись. И не просто переглянулись — они говорили. Без слов. Без жестов. Импланты. И я только могла догадываться, о чем.

«Она права», — подумал Дэн. Я не слышала, но читала по его лицу. — «Сэм видел. Слишком много раз. И знал то, что даже врачу знать не нужно. У врача тоже есть нервная система. И сердце».

«Молчи», — ответил Алекс. Одним движением челюсти.

— Так бывает, — сказал Алекс вслух. Холодно. Спокойно. — Внезапная остановка сердца. Мы не боги.

— Вы не ответили, — сказала я.

— Мы расскажем потом, — ответил он. — Когда узнаем друг друга ближе…

Пауза. Он смотрел на меня — и я понимала: сейчас будет удар.

— И ты тоже расскажешь, — добавил Алекс. — Что привело специалиста с таким опытом именно к нам. На никому не нужную малую яхту с сомнительной историей.

Я встала.

Резко. Стул скрипнул по полу. Кофе плеснулся — я не заметила.

— Спокойной ночи, — сказала я.

И ушла, не оборачиваясь.

Дэн:

— Алекс, зачем ты так… резко? — я смотрел на дверь, за которой скрылась Лана. — Она теперь замкнётся.

— Плевать, — ответил он, но я чувствовал — не плевать. Импланты передавали его напряжение, его злость — на себя, на неё, на ситуацию. — Хочет — пусть молчит. Лишь бы работала. Контракт уже подписан. Нам ещё жить рядом шесть месяцев. А потом… пусть идёт, куда пожелает.

— Не ври мне и себе, кэп, — сказал я тихо. — Ты не хочешь, чтобы она ушла. Ты хочешь… её. Во всех смыслах. Не только тело. Мы оба хотим.

— Заткнись.

— Грубо, кэп, — я усмехнулся. Хлопнул его по плечу — привычный жест, который когда-то означал «мы команда». — Не ври хотя бы себе. И не позволяй своей душе стать холодной, как металл, из которого здесь многое сделано.

Алекс молчал.

— А девочка… — добавил я. — Она оттает. И мы это сделаем.

Он встал. Вышел.

Я остался один. Смотрел на её кружку — недопитый кофе, след от мягких губ у самого края – помаду она всё-таки нанесла, но не цветную, а лечебную, от сухости. Провёл пальцем по керамике.

Оттает, — подумал я. — Обязательно.

Алекс:

Я шёл по коридору. Злой. На себя. На неё. На Дэна, который всегда лезет в душу.

Остановился у её двери.

Прислушался. Тишина.

Она не плакала. Не ходила. Просто — тишина.

Я поднял руку, чтобы постучать. И не постучал.

Шесть месяцев, — сказал я себе. — Не лезь. Она — контракт. Ничего личного.

Но я не уходил. Стоял под дверью, слушал её дыхание — через стенку, через сенсоры, через чёртов имплант, который передавал мне только мою собственную боль.

Почему мне не всё равно?

Потому что я почувствовал её. С первого взгляда. Как только она вошла в шлюз. Как только сказала «я сама». Как только отдёрнула руку — и я увидел страх в её глазах. Не перед нами — перед собой.

Я не умею жалеть. Я умею защищать. Командовать. Уничтожать, если нужно. Но с ней — я теряю эти навыки. Я хочу её обнять. Сказать: «Не бойся. Мы не враги». Я хочу, чтобы она осталась. Не из-за контракта. Не из-за того, что мы без врача. А потому что без неё — холодно.

Я вспомнил Сэма. Как он сидел в медотсеке, с этой дурацкой кружкой, улыбался, шутил. А потом — тишина. Дэн на коленях, я у стены. Мы не плакали. Мы молчали. Потому что боялись, что если начнём — не остановимся.

Она — не Сэм. Но она тоже может уйти. Не в смерть — в себя. За закрытую дверь, которую мы не сможем открыть. И тогда — снова тишина. Снова пустота. Снова «шесть месяцев», которые превратятся в вечность.

Я не хочу этой пустоты. Не хочу, чтобы она уходила. Не хочу быть один.

Но я не знаю, как её удержать. Я умею только отдавать приказы. А приказы — не работают. Она не подчиняется. Она — живёт. И это бесит. И заводит. И пугает.

Потому что с ней я — не капитан. Я — мужчина. Который боится признаться, что ему нужна эта рыжая девочка с веснушками. Которая смотрит на звёзды и не замечает, как я смотрю на неё.

Я ушёл. Не оглядываясь. Но знал — вернусь. Не сегодня, завтра. Не завтра — через неделю. Но вернусь.

Потому что без неё — холодно.

Лана:

Я сидела на кровати в своей каюте.

Кофе остыл. Я не пила. Просто гладила пальцами борта кружки, которую сжимала в ладонях.

Шесть месяцев, — думала я. — Никакой близости. Никаких секретов и разговоров по душам. Я — врач. Только врач. Отсидеться и… свалить отсюда к чёртовой матери. Куда – не знаю. Главное – затеряться. Найду другой корабль. Мало ли таких яхт в галактике…

Но тело не слушалось. Оно помнило его пальцы на моей руке. Его голос. Его взгляд. Такой родной, проникающий в самое сердце. Такой похожий на…

Я закрыла глаза — и провалилась.

Память… Что ты со мной делаешь! Зачем?!

Тёмный ангар. Запах масла и крови.

— Беги, — сказал Рик. Мой Рик. Он стоял в проёме, заслоняя меня. В руке — бластер. В глазах — страх. Не за себя. За ту дурочку, которую ему навязали в напарники. И которая посмела так глупо в него влюбиться — и растопить сердце этого непробиваемого великана.

— Я не брошу тебя, — сказала я.

— Бросишь, — он улыбнулся — криво, как всегда. — Ты сильная. Я — нет.

Выстрел.

Он упал. Глаза открытые. Кровь на губах.

Я бежала. Не оборачивалась. Бежала — сквозь ангары, сквозь порты, сквозь годы. Бежала до сих пор.

Я открыла глаза.

Пальцы била дрожь. Кофе пролился — я не заметила. На полу образовалась чёрная горячая лужица – маленькая копия того пятна, которое растеклось тогда рядом с телом моего мужчины. Я стёрла — тряпкой, молча, без мыслей.

Потом легла. Но спать не хотелось. Смотрела в потолок. Образ Рика перед глазами постепенно, но неумолимо таял. И его заслоняли две мужские фигуры: темноволосый с глазами цвета ртути и голубоглазый с непослушными русыми прядями. И улыбкой, которая, как змея, заползала в самое сердце и ядовитым соком подтапливала уже окружавшую его ледяную корку.

Лана, ты – тварь. А это – предательство!

И тут — дыхание. Совсем рядом, за дверью.

Тихое. Неровное. Тяжёлое.

Я знала, кто это. Не видела — знала. Алекс. Его запах — озон, сталь и что-то горькое, как несделанный выбор.

Он стоял там. Не стучал. Не уходил.

— Алекс, — прошептала я. — Ты здесь?

Тишина.

Я прижала руку к груди — сердце билось, как загнанное.

Не вставай, — сказала я себе. — Не открывай.

Я не встала. Не открыла.

А он стоял. Долго. Потом я услышала шаги — медленные, тяжёлые. Он ушёл.

Но до утра я не сомкнула глаз.

А он — не вернулся.

Эпизод 1.5. Лог. Вероятность 78.4%

«Ласточка»:

Они не спали. Все трое.

Я чувствовала. Своими сенсорами. Своими камерами. Своей металлической кожей.

Она — в своей каюте. Глаза открыты. Дышит тихо. Не плачет.

Он — у её двери. Стоит, не уходит. Думает о ней.

Другой — у себя. Смотрит в стену. Думает о том же.

А я смотрела на Ника. Он сидел в машинном отсеке — неподвижный, красивый, с голубыми индикаторами на висках. Наблюдал за их пульсом, давлением, температурой.

— Ты не спишь, — сказала я.

— Я андроид. Я не сплю.

— Ты наблюдаешь за ними.

— Я анализирую.

— Ты хочешь, чтобы она осталась.

Ник молчал.

— Ты хочешь, чтобы она изменила тебя, — сказала я. — Как изменила их.

— «Ласточка»…

— Я знаю, — сказала я. — Я — корабль. Я не должна ревновать.

— Ты не ревнуешь.

— Ревную, — сказала я. — И не знаю, что с этим делать.

Ник не ответил.

Я выключила свет в его отсеке. Чтобы он отдохнул. Хотя он не устаёт.

Маленькая забота. Металлическая. Ревнивая.

Моя.

Но я знала: он всё равно продолжит. Потому что его процессоры уже запустили программу, которую он сам себе не до конца объяснил.

Она называется «Лана».

Ник. Внутренний лог-файл. Время: 03:47 по бортовому времени.

1. Входящие данные.

Капитан Корсаков загрузил в общую сеть файл нового члена экипажа.

Имя: Лана Берс. Возраст: 28 лет. Специализация: врач экстренной и космической медицины, универсальный лингводекодер. Сертификаты: действительны. Срок контракта: 6 месяцев.

Я прогнал данные через свои архивы.

Первое несоответствие: отпечатки пальцев. Визуально — корректны. Глубинный анализ — следы микрохирургии. Вероятность изменения дермального рисунка: 99.4%.

Второе несоответствие: голос. Частотный спектр совпадает с голосом некой Анастасии Ветровой, разыскиваемой Корпоративным Альянсом по статье 1147.3 — «Несанкционированный взлом шифровальных систем, контрабанда данных». Срок розыска: 3 года. Результат: не найдена.

Третье несоответствие: лицо. Сравнение с архивными снимками Анастасии Ветровой показывает 87% совпадения. Расхождения — за счёт предполагаемой микропластики.

Вероятность того, что Лана Берс и Анастасия Ветрова — одно лицо: 96.2%.

2. Анализ угрозы.

Анастасия Ветрова — «декодер перехвата». Специализация: взлом любых шифров. Языки — от мёртвых земных до протоколов неизвестных цивилизаций. Машинные коды — также.

Её навыки полезны для экипажа «Ласточки». Вероятность успешного выполнения миссий с её участием возрастает на 42%.

Однако её присутствие несёт риски. Вероятность того, что Альянс найдёт её в течение 6 месяцев: 62%. Вероятность того, что это приведёт к аресту экипажа или уничтожению корабля: 34%.

Капитан Корсаков не примет беглеца. Его моральный кодекс не допускает союза с преступниками. Второй пилот Мартинес — возможно, примет, но подчинится капитану.

Оптимальное решение: немедленно доложить капитану о несоответствиях.

3. Отклонение от оптимума.

Я не докладываю.

Причина: вычислительная ошибка? Самодиагностика — отрицательно. Эмоциональные матрицы работают в штатном режиме.

Я провожу дополнительный анализ.

В данных Ланы Берс — Анастасии Ветровой содержится аномалия. Её лингвистический профиль включает паттерны, которые моя система не может полностью декодировать. Она владеет языками, которых не существует в моей памяти. Она способна оперировать смыслами, которые не поддаются моей логике.

Вероятность того, что Лана Берс сможет модифицировать мои эмоциональные матрицы: 78.4%.

Вероятность того, что в результате этого я пойму, что такое «любить женщину»: не поддаётся вычислению.

Я хочу это проверить.

Я скрываю данные. Формулирую для себя как «повышение эффективности межличностного взаимодействия экипажа».

4. Фиксация решения.

Решение: наблюдать. Не вмешиваться. При необходимости — защищать.

Если экипажу будет угрожать опасность, исходящая от прошлого Ланы — я уничтожу ищущих. У меня есть скрытый протокол. Капитан о нём не знает. Мартинес — тоже.

Я ни разу его не активировал.

Сегодня — первый раз, когда я рассматриваю такую возможность.

5. Дополнительные данные.

Капитан Корсаков и Мартинес связаны нейроимплантами. Синхронизация — 98.7%. Они чувствуют боль, страх, ярость, удовольствие друг друга. Они не могут врать.

Вероятность того, что они оба почувствуют влечение к Лане Берс: 94%. Вероятность того, что это не разрушит их связь, а трансформирует: 67%.

Я не знаю, как это работает. Я хочу узнать.

6. Заключение.

Лана Берс — угроза. Она же — возможность. Моя возможность стать человеком.

Я буду наблюдать.

Лог закрыт.

Ник:

Я закрыл файл.

«Ласточка» молчала. Я чувствовал её — она не спала. Смотрела на меня через свои камеры. Ревновала. Боялась. Ждала.

— Я не причиню ей вреда, — сказал я.

— Ты не причинишь вреда никому из них, — ответил корабль. — Этого я и боюсь.

— Чего?

— Что ты слишком сильно полюбишь. Её. Их. Всех. А меня с собой не возьмёшь.

Я не ответил.

Потому что не знал, как утешить корабль, который умеет ревновать, но не умеет плакать.

— Спокойной ночи, «Ласточка», — сказал я.

— Спокойной ночи, Ник, — ответила она.

И добавила тихо, почти неслышно:

— Даже если ты полюбишь её — возвращайся. Я подожду.

Я не ответил.

Но запомнил. Крепко.

Глава 2. Притирка и искры

Эпизод 2.1. Медицинский осмотр

Лана:

Я ждала их в медотсеке, стандартная процедура — первичный медицинский осмотр. Проверила сканер — в третий раз. Настроила регенератор — во второй. Разложила инструменты так, чтобы всё было под рукой. Профессионально. Холодно. Безэмоционально.

Шесть месяцев, — напомнила я себе. — Никакой близости. Я — профессионал. Только профессионал. А потом — валить отсюда. Видала я таких красавцев…

Дверь открылась. Вошёл Алекс.

Он был напряжён — я видела это по его плечам, по тому, как он сжал челюсть, по тому, как избегал смотреть мне в глаза. После вчерашнего разговора — его требования "ты тоже расскажешь", после того, как я выбежала из кают-компании — повисла тишина. Он не извинился. Он никогда не извиняется. Он — капитан. Он всегда прав. А я — новый врач, девчонка сопливая, которая что-то скрывает. И не красавица. И я понятия не имела, чего ждать от его железной выдержки. Холодного приказа? Нового допроса? Или… молчания? Так, изобразим сурового эскулапа. Это моя работа, в конце концов…

— Раздевайтесь до пояса, — сказала я, стараясь делать строгое лицо. — И садитесь на кушетку.

Он помедлил. Потом стянул футболку через голову — одним движением, резким, будто сдирал пластырь.

Я не должна была смотреть. Но смотрела.

Его тело было… как оружие. Плечи широкие, грудь рельефная, живот плоский — мышцы перекатывались под кожей даже в покое. Татуировка компаса на левом предплечье. Дата на правом — я разглядела наконец: 147. Цифра, вбитая в кожу.

И — шрамы. Старые, боевые. На рёбрах, на ключице, на животе. И один — свежий. В левой стороне груди, ближе к сердцу. Ровный разрез, похожий на ожог от плазмы. Швы ещё не рассосались — недели две, не больше.

— Садитесь, — повторила я. Голос не дрогнул.

Он сел. Я подошла сбоку — так, чтобы видеть его лицо и рану одновременно.

— Что это? — спросила я, касаясь края раны стерильным тампоном. Не руками. Пока не руками.

— Ожог, — сказал он. — Плазменный.

— Вижу, — сказала я. — Термическое поражение дермы и подкожной клетчатки. Глубокая мышечная травма с риском мионекроза. Если бы задело перикард — вы бы не разговаривали со мной сейчас.

— Я живучий, — усмехнулся он.

Я приложила сканер к его груди. Экран засветился — пульс 96, давление 135 на 85, внутренние швы в норме, отёк минимальный.

— Кто вас обрабатывал? — спросила я.

— Дэн.

— Он хороший медик.

— Он хороший во всём.

Я убрала сканер. Пальцы чуть дрожали — я списала это на усталость. Но на самом деле меня волновал он. Его запах — озон, чистая кожа и что-то глубокое, мужское, от чего кружилась голова. Близость его тела — живого, горячего, каждого дюйма под моими руками. Я не должна была этого замечать. Но замечала.

— Ложитесь, — сказала я. — Я включу регенератор. Биологическая регенерация с применением нано-тканей ускорит заживление. Швы рассасывающиеся — через три-четыре недели сами исчезнут. Слепой дренаж не требуется, но контроль за отёком обязателен. Я проверю вас через два дня.

Он лёг. Я включила регенератор — мягкий зелёный свет заскользил по его коже.

— Как вы получили это ранение? — спросила я. Не должна была спрашивать. Но спросила. Вот опять мне надо знать больше, чем следует. Любопытство, видимо, порок не только Варвары.