Евразийство. Том II. Евразийский временник. Книга 4, 1925 год

Идеи и методы

Несмотря на все международные и дипломатические успехи советской власти, Россия внутренно продолжает находиться в состоянии острой революционности, и можно с полной решительностью сказать, что все попытки большевиков перейти от революционного правления Россией к закономерной (даже с их точки зрения) стабилизации коммунистического строя ни к чему не приведут. Правда, за последнее время органическая жажда материального благополучия как будто бы усиливается в русском народе за счет национального самопонимания, и это порою заметно уменьшает духовную сопротивляемость коммунизму. Но тем не менее, повинуясь диктатуре, воспринимая и даже усваивая отдельные элементы советского режима, большинство русского народа все-таки продолжает видеть в коммунистах чуждую и враждебную оккупацию, которая рано или поздно будете преодолена и свергнута. Можно, конечно, упрекать нынешнюю Россию в национальной растерянности и пассивности, однако не следует упускать из виду, что духовно-идейная и действенная борьба с коммунизмом – задача нелегкая. С одной стороны, к моменту революционного прорыва религиозно-национальные, государственно-народные и бытовые ценности России были частью забыты, частью опорочены; готовых основ для сосредоточения целостного и положительного миросозерцания, который можно было бы сразу противопоставить нараставшему революционному фанатизму, не оказалось и, в сущности, нет их и по сию пору. С другой стороны, с каждым годом все сильнее дает о себе знать снизу идущий напор чисто экономических сил народа, стремящихся проявить себя в новой социальной обстановке, жаждущих, независимо от общих форм и принципов государственности, реализовать свою хозяйственную энергию. Кроме того, насколько утончается и изощряется с каждым годом владычества правительственный навык коммунистов, настолько же грубеет и элементаризируется вся противобольшевицкая масса русского народа. (Это ясно сказывается хотя бы в нынешней церковной смуте; во многих случаях действия и навыки «живцов» напоминают русские нравы 16–17 вв.). Указанное обстоятельство может быть учитываемо отрицательно только условно, лишь постольку, поскольку русское «одичание» является фактором, притупляющим острие борьбы с коммунизмом. Что касается до этого явления по существу, то оно, конечно, не поддается точной оценке, т. к. за внешним огрубением может скрываться выработка новых внутренних ценностей. Если же помнить о том культурном кризисе, в котором находилась дореволюционная Россия из-за разрыва интеллигентских верхов с народными низами, то можно даже сказать, что частичное огрубение и упрощение русской жизни окажет в будущем и свое положительное влияние… Уже и теперь, наблюдая русскую современность, можно прийти к тому парадоксальному выводу, что если Россия еще никогда не была захвачена столь чуждым ей началом, как нынешнее иго коммунизма, то уже давно не проявляла она с такой очевидностью самозаконную сущность своей стихии, как в некоторых случаях своей ужасной революции…

При слагающейся таким образом обстановке нужно иметь большое духовное и волевое самообладание для того, чтобы не отдаться общему процессу элементаризации и пассивного опрощения и чтобы в некоторых случаях параллельно им, а в иных и наперекор пытаться наново вернуть себя и ближних к пониманию религиозно духовных и государственно-исторических призваний и целей России. Оценивая все случившееся и отдавая себе отчет в причинах столь длительного успеха большевизма, приходится признать, что силы для отстаивания, казалось бы, противоестественных, на каждом шагу себе противоречащих и самоопровергающих идей и идеалов[8] нынешняя российская власть находит прежде всего в умении сочетать отвлеченно-рассудочный фанатизм с конкретной действенностью и тактикой. Произошла роковая встреча интеллигентского доктринерства, нигилизма и атеизма с народным восстанием и черным земельным переделом, в корне изменившими всю структуру русских земельных и социально-правовых отношений, причем большевики ловкостью своей политики сумели внушить народу сопряжение и даже полное отождествление этих двух разнокачественных явлений. Социально-классовый сдвиг, перемещение ценностей и владений из рук бывшего привилегированного класса в руки крестьян сочетались в понимании народном с воинствующим атеизмом, отрицанием родины и гражданско-правовым анархизмом. Вследствие этого образовался в России какой-то средний, массовый и труднопреодолимый тип миросозерцания, в котором самые разнородные фрагменты идей и противоположные психологические настроенности (напр., осколки идей экономического материализма, богоборческого атеизма, психология бунтарства и элементарная хозяйственная расчетливость) срослись в уродливое и сложное целое.

Именно поэтому, пытаясь противопоставить ныне создавшейся средней типической психологии русских людей иной строй идеологических положений и верований, нужно осуществлять это намерение путем творческого сложения целостной системы миросозерцания, которая бы, коренясь в глубинах духовных, непосредственно приводила бы к действию и тактике. И начать нужно, конечно, с углубления миросозерцательного устоя. Перед лицом нынешней русской катастрофы, когда сокрушены или подвергнуты переоценке все первоосновные ценности духовной и государственно-бытовой жизни, недостаточно обосновываться при создании противореволюционной идеологии на таких концепциях, как политическое равноправие, гражданская свобода, демократическая республика, монархия и т. п. Поскольку все они являются лишь производными ценностями определенного типа миросозерцаний, их внутренняя значимость не соравна первопринципам коммунистической идеологии, которые ныне непосредственно обнажены и напрямик влияют своею лжеонтологией. Кроме того, самый тонос современной русской психики и возбужденность сознания покрывают и заглушают ту эмоциональность, которая содержится в современных нормах формальной политики и «просвещенной» гражданственности. Для того, чтобы найти верный метод, тон и стиль в оценках происходящего и для нахождения верных путей в будущее, нужно прежде всего не побояться стать религиозно откровенными и патриотически искренними. Это не так просто, ибо вся дореволюционная эпоха болезненно исказила и заглушила самые основы русского органического миросозерцания.

Всякий человек с внутренним сознанием того, что он русский, должен понимать, что перед страшной картиной разрушения родины, пытаясь приступить к восстановлению оскверненных или уничтоженных ценностей, нужно предельно углубить духовную силу, нужно поднять самую проблему России на высоту ее исторического и метафизического смысла. И ставя себе как задание воздвижение волевого строя идей и действий, следует менее всего опасаться, что в процессе осуществления проступят черты прямолинейности и некоторой упрощенности. Ведь поскольку всякий героический акт есть всегда волевое обнаружение внутренней откровенности и непосредственной искренности, он, в известной мере, неотъемлемо несет на себе печать односложности, эмоциональной оголенности и вызывающей прямоты. Сначала нужно преодолеть ложный стыд простых слов и понятий и увидеть, что основополагающие религиозно-национальные ценности человеческого бытия разлагаются и приобретают лицемерно-ханжеский смысл и оттенок лишь при духовной слабости и моральном разложении самих людей. До тех пор, пока не будет найдена верная установка на догматические устои вневременных ценностей русской историософии, можно прямо считать, что не поставлена и сама проблема русского восстановления.

Всякое снижение, схематизация и безответственное упрощение подхода к событиям русской революции с каждым годом все больше начинают приобретать характер злонамеренной профанации, ибо не до шуток, не до гладеньких диалектических выкладок и не до молодеческих выпадов, когда все усложняется русская действительность в связи с разнообразными явлениями русской и европейской жизни, когда становится ясно, что после семи лет большевицкого правления все еще не найдена в России та основная ось, вокруг которой могли бы собраться и утвердиться силы революционного преодоления. Отнюдь не преуменьшая значения экономических и практически-деловых факторов в проблеме русского восстановления, следует, однако, понять, что впереди всего стоит неотложность идеологической замены нынешних руководящих стимулов России, установление подлинных духовных законоположений, могущих быть положенными в основание всей будущей послереволюционной эпохи. Нужно думать, что такой именно подход к революции и современности, такое основное возведение в противовес системе коммунизма нового, целостного миросозерцания, для сознательной противореволюционной России является единственно приемлемой формой глубинного сопротивления коммунизму и борьбы с ним; ибо если советская власть породила страшную ненависть к себе, то она же научила многих русских людей глубокому и внутренно-сосредоточенному отношению к окружающему, научила пониманию всей глубины и сложности причин русского падения. Не следует застилать себе зрение призрачными иллюзиями и планами, тем более не следует упрощать понимание фактов и процессов революции, но стоя лицом к лицу с делом большевиков, понимая всю чужеприродность для России этого дела и воочию видя все разрывы исторических преемств, нужно с особенной ясностью понять подлинный лик России и на основании этого опытного знания – которое может и должно в нынешней обстановке стать для всех русских поистине интуитивным постижением, возвратом к своей давно забытой органической правде – нужно создавать как современный фронт идей, так и метод их осуществления.

Прежде всего следует установить, что в оценке русской революции момент причины (собственно значение условий, при которых революции удалось прорваться) играет второстепенную роль. Важно уяснение самой структуры явления революции, которая и вскрывает ее подлинные основания и смысл. Генетический ряд, приведший к революции, конечно, был, но сам по себе он мало дает, т. к. процессы русского культурного разложения действовали разнообразно, часто в противоположных причинных рядах, в разные эпохи меняя свои аспекты. Лишь теперь, имея факт и явление русской революции в полной развернутости, «завершенности» и «устойчивости», представляется возможность в подробном исследовании и определении вскрыть всю сложную структуру русской деформации.

Два обстоятельства на первый взгляд как будто бы опровергают подобную установку понимания революции как итога глубинно-культурных перерождений русского организма: 1. непосредственным поводом революции послужила война, т. е. внешний факт; и 2. после 1905 года намечалось социально-хозяйственное возрождение. Но, конечно, ошибочно считать войну извне навалившейся катастрофой: участие в ней России[9], равно как и сама возможность всеевропейской войны были обусловлены сложнейшим комплексом культурно-исторических фактов, простирающихся далеко в прошлое. Что же касается до предреволюционного хозяйственного возрождения, то его нельзя учитывать вне связи с идейно-культурным состоянием того времени, в котором соответственного подъема не оказалось.

Идеалистическая и эстетическая реакция на долгие годы упорной нигилистической слепоты и обывательского безвкусия, наметившаяся в 90-х годах, не была дружной; она распалась на ряд болезненных и причудливых течений, не сумев проложить основного русла в тогдашней идейно-общественной жизни. Многосложность идеалистического «ренессанса» 90–900-х гг., его неотчетливость и изломанность изобличали ненайденность и нетвердость основных установок, на которых должно было наново утвердиться русское сознание, извращенное и затуманенное давнишними наваждениями. Неизлеченной, с прояснившимися идеями и без твердого общественного миросозерцания, приняла Россия весть о мобилизации 1914 г.; надрывен и полусознателен был патриотический подъем первых лет войны, который почти незаметно перешел в судорожную и бредовую возбужденность революции, гражданской войны и большевизма…

Естественно, что внутреннее единство только что намеченных этапов-смен русской общественной настроенности отнюдь не опровергает, а наоборот, подтверждает мысль о глубинном кризисе, в котором находилась русская культура перед войной и революцией, и сводит на нет значение «ренессансных» 900-х годов.

Если вообще правомерна попытка в нескольких словах выразить смысл глубинно-сложных исторических явлений, то можно было бы характеризовать сущность русского революционного процесса, как в длительных и многоразличных фазисах подготовления, так и в реальных формах осуществления, тремя словами: самоотступничество, самоненавистничество и самоборство.

Эти страшные искажения русского самосознания, имея свою длительную традицию, в то же время всегда обладали способностью оборачиваться в самые различные и нередко противоречивые формы и видимости. Именно теперь, в равной степени как для нахождения реального выхода из создавшегося положения, так и для духовно-идейного самовосстановления, следует углубить понимание тех явлений русской культуры, которые издавна были и продолжают быть по отношению к русской сущности источниками революционного яда.

В двух явственно-различаемых, хотя и прямо друг друга обуславливающих планах приуготовлялась и фактически разразилась русская революция: в плане социально-политическом и в плане религиозно-культурном. Только теперь, когда рухнула старая Россия, подходя к событиям широко, зряче и непристрастно, представляется возможным изобличить все корни и охваты ее страшной революционной болезни, оказывается доступным обнаружить всю степень и разнородность искажения русского предреволюционного бытия. Это именно искажение и не позволило большинству русского общества понять всю реальность надвигающихся ужасов; из-за него же не хватило у руководящих кругов разумения и решительности в нужное время поступиться малым и частным во имя спасения целого и общего.

Если учитывать исторические события с точки зрения их целесообразности, оставаясь при этом в плане чисто материальных оценок, то вторая русская революция предстанет действительно как глупый и бессмысленный акт самоистребления и самовозвращения вспять. Однако вся картина, в которую ныне развернулась революция, ее различные факты, проявления и обращения, самое существо и настроенность, свидетельствуют с несомненностью, что начавшись с аграрно-социального движения, она усложнилась на пути своего расширения каким-то иным смыслом и содержанием, которые и по сей день остаются оклеветанными коммунизмом и потому не распознанными.

Аграрная революция сама по себе еще не предопределяла той страшной войны, которую объявил народ всему своему культурному классу, не понимая, что во многих случаях этот поход означал для народа самосокрушение. Социалисты тотчас же затемнили первичный смысл этой борьбы с культурой своими партийно-фанатичными лозунгами разрушения; и как это ни страшно, нужно признать, что, разрушая подлинные ценности русской культуры, большевики во многих случаях исполняли прямую волю народа. Революция раскрыла всю ненависть и невозможность приспособления русских народных масс к целому ряду фактов и явлений дореволюционной культуры; и воспринял народ так легко и стихийно лозунг классовой борьбы именно потому, что почувствовал в нем не один только случай посчитаться с имущественно наделенными, но и возможность избавиться от господства над собой чужеродной культуры, которая издавна создавала непонятный тип людей и давала им недоступные для других преимущества[10]. Это роковое в сознании народном представление о прерогативах правящего культурного класса[11], а следовательно и об основах власти, в котором факт имущественной наделенности и правовой исключительности «верхов» неразделимо сливался с иноприродностью их внутренней культуры и внешнего облика, свидетельствовало, конечно, о глубоком разложении подлинных и здоровых начал государственности. И в известной мере это народное представление было не ошибочным, ибо уже давно императорская власть и правящие круги вступили на путь разобщения со своим «примитивом» (понимая под последним миросозерцательную первосущность русской стихии, имеющую онтологические истоки и определяющую основной смысл, уклад и стиль как религиозно-национального бытия, так и быта России). Тем самым создавались такие психологические и государственно-бытовые условия, при которых народ чувствовал себя неудобно, был в «нравственном беспокойстве», действительно оказывался «в великом уединении» и не мог органически вложиться во всю систему политической жизни и ее динамику.

Было бы ложной народнической идеализацией думать, что в то время, как поместный класс и интеллигенция безоглядно отдавались западопоклонству, русский народ продолжал непреклонно стоять на страже своей самосущности. Разложение коснулось и его, но, конечно, сугубо виновны соблазнители и показывавшие пример, не сумевшие и не пожелавшие государственно и культурно санкционировать и развить данные народного «примитива».

Каковы бы ни были исторические перепутья и отклонения народа, сколь бы ни была прихотлива его судьба, традиция власти и отбор правящих, как определительные элементы нации, для своего и всеобщего благополучного исторического действования должны обеспечивать и блюсти, чтобы память народная и сознание не утрачивали способности, пусть в редких и решающе-ответственных случаях, обращаться для самопроверки и самонахождения, к своим историческим первопринципам, умели бы восстанавливать через прошлое связь с ними. Для этого, прежде всего, нужна верная государственная интуиция, найденность и органическая направленность хотя бы в основных действенно-исторических становлениях. Необходимо, чтобы в общем балансе исторических ценностей народа, который бессознательно подытоживается в каждый данный момент, ценности непреходящие и образно-значащие реально господствовали бы на путях обнаружения национальной энтелехии, заставляя мириться со всей массой неизбежных исторических грехов, ошибок и злокозней. Положительные устои национальной историософии должны сознаваться интуитивно и непреклонно, чтобы побеждать начало исторического зла, у которого также есть своя память и способность генетически трансформироваться и переходить под разными видами из поколения в поколение, из эпохи в эпоху. Поэтому понятна вся степень ответственности, которая лежит на культурно-ведущем меньшинстве в смысле действенного приобщения новых поколений к религиозно-историческим ценностям их прошлого. Нарушение этого процесса сопричаствования всегда ведет к тому, что народная стихия перестает себя понимать и увлекается злым самоненавистничеством и самоистреблением. Подобный именно факт произошел с Россией, с ее правящими верхами и народом. В русской истории были великие несчастия, роковые неудачи и грехи, была далеко в прошлое идущая цепь обусловливающих друг друга отрицательных исторических фактов. Но был и есть, конечно, также и исторический ряд святых, великих и непреходящих ценностей. Однако цепь положительного преемства была культурно-правящим классом в разные сроки во многих местах разомкнута, и когда понадобилось, в критическую минуту крушения императорской власти, воззвать и вернуться для самонахождения к историческому примитиву, связь оказалась невосстановимой и черпать силы и разумение из глубины русской органики было уже невозможно. Порыв, проявленный добровольчеством, как определительной частью Белого движения, к защите тех ценностей, на которые обрушилась революция, был и жертвенным, и героичным, но исторически он был обреченным уже потому, что сам основывался только на порыве и благородных рефлексах. Поэтому, имея все этические и логические данные на правопреемство русской государственной власти, Белое движение было все-таки сокрушено революцией, сумевшей в короткий срок кумулировать в себе все русское зло, настоящее и прошлое, получая тем самым мнимо-органическую устойчивость и лжеправомочность. В то время как добровольчеству приходилось быть «самому себе предком» и оно неуверенно выставляло свои не всегда основоположные лозунги борьбы, почерпнутые в упадочной и растерявшейся государственно-общественной среде, и выступало скорее как вооруженная группа, нежели как героическое народное ополчение, несущее в себе подлинную идею и волю нации, большевики сосредоточили в свою пользу всю русскую историю в ее отрицательном смысле, тем самым завладев и жизненным ее центром, и с величайшей реальностью запечатали в себе не только черты современного социал-коммунизма, но и элементы движения Болотникова, Шаховского, разиновщину и пугачевщину.

С внешней стороны многозначительным с первого же момента борьбы оказалось расположение обеих боровшихся сторон: революция сразу завладела центром и заставила отстаивающих государственное правопреемство защищаться на окраинах. Это расположение заранее предрешало исход борьбы. Захват центра революционными силами сразу создал обстановку, существенно отличную от обстановки разиновщины и пугачевщины, когда центр все время оставался в руках правительства и поместного класса. Вместе с концом Белого движения закончилась руководящая роль дворянско-бюрократического правящего класса старой России, ибо в лице белых армий потерпели поражение, были внутренно обличены и приговорены не только поколения современности и недавнего прошлого, но и вся двухвековая традиция русского культурно-правительственного водительства в духе европеизации.