Евразийство. Том II. Евразийский временник. Книга 4, 1925 год
- -
- 100%
- +
18
Характерным явлением для помраченной и болезненной эпохи 1900 гг. была яркая личность ныне совсем забытого архим. Серапиона Машкина. Будучи экзальтированным мистиком, аскетом, активным исповедником и творчески сильным богословом, он, в то же время, проповедуя об «общинах справедливых тружеников» и «кружке справедливых», называл социал-демократов братьями во всем мире и открыто оправдывал идею справедливого террора, что отожествлялось у него с красным террором. Интересно, что революционно-марксистские круги с благожелательностью, и не без основания, противопоставляли активный «подвижнический» мистицизм С. Машкина «кабинетно-салонной», «словесной мистике» Чулкова, В. Иванова, Мережковского и других мистиков-«модернистов».
19
Порою западает даже кощунственная, может быть, мысль, что христианство вызывает по отношению к себе такое страшное противоборство вследствие того, что в нем слишком много дано и раскрыто, что человеческая психика и сознание без добровольного и сознательно-предрасположенного искуса не в силах просто выдержать такую степень обнажения трансцендентной реальности. Труднее поверить в реальное чудо, нежели в отвлеченно-рациональную схему или утопию. Именно поэтому придает христианство такое значение покаянию и общей душевной благообращенности, без коих обнажение Тайны делается невыносимым, ожесточающим соблазном. «Бог свет есть и сообщает о светлости Своей тем, с коими соединяется по мере очищения их» (Преп. Симеон, Нов. Богосл. Слово 25-е).
20
С полной основательностью критикуя в настоящее время различные социально-хозяйственные концепции славянофилов, следует, однако, неизменно понимать всю значительность их основного замысла, заключавшегося в обретении русского синтетического миросозерцания, которое давало бы возможность весь практически-действенный распорядок государства и общества координировать с онтологически-первоосновным бытием русской веры.
21
При попытке обозначить основные течения в русской предреволюционной общественности, встает, между прочим, и факт «кадетства». Сколь ни велика была его роль за весь промежуток времени от первой до второй революции, внутренно можно было бы охарактеризовать кадетскую деятельность как «политическое эстетство». Будучи лишена существенных религиозных и органических корней и не имея чувства русской реально хозяйственной и национальной стихии, «кадетская» партия целиком определялась политическим формализмом и тенденциями к просвещенно-западнической «благопристойности» (англоманством), причем объединяла она вокруг себя большое количество квалифицированных людей не внутренно сильными тяготениями, а признаком некоторого специфического «хорошего тона», что было вполне естественно и в известной мире даже законно при уродстве и бесстильности тогдашнего правительства. Однако «кадетский ренессанс» русской общественности и его стиль политического снобизма очень скоро обнаружили всю свою призрачность и оторванность от организма России и существенное непонимание закономерностей его бытия. Характерно, с какою готовностью «кадеты» ушли от власти…