Известные и неизвестные открытия XX века

© Санкт-Петербургский государственный университет, 2016

От составителя

Некоторые комментарии к веку XX: переход из тайного в явное

Международная научная конференция «Известные и неизвестные открытия XX века» (4–5 декабря 2013 г., СПбГУ, Факультет свободных искусств и наук) стала первой в цикле, посвященном осмыслению феномена XX столетия в науке, культуре и искусстве; она вводит в научный оборот новые трактовки хорошо известных и скрытых от широкой публики открытий, феноменов, личностей, событий.

Конференция задумана как междисциплинарный разговор специалистов различных отраслей гуманитарного знания об известных и неизвестных реалиях и людях, которые изменили мир, общество, личность. Понятие «открытие» понимается организаторами конференции как установление неизвестных раньше, но объективно существующих закономерностей, свойств и явлений материального мира, которые вносят коренные изменения в науку и культуру. В докладах отмечены яркие проявления индивидуальных талантов в науке, музыке, литературе, кино, живописи…

Ход рассуждений исследователей образует в совокупности более полную картину, казалось бы, изученного столетия (гуманитарные явления и техногенные прорывы медицины, звуковые ландшафты, онтологическая парадигма, диалог исследователя с мозгом и многое другое).

XX век оказался богат открытиями в разных областях человеческой деятельности; в наступившем XXI в. переосмыслить целые пласты мировой культуры помогает необходимая временна́я дистанция.

Всякое подлинное, ценное исследование всегда строится на данных внутреннего опыта. Каждого ученого притягивает определенный круг имен, который a priori может быть как общепринятым, так и спорным. Приблизиться к истине помогает дискуссия, обнаруживающая точки сближения разных позиций.

Чрезвычайно важным представляется выявить имена исследователей, которые вели поиски на пересечении естественных, точных и гуманитарно-художественных научных проблем своего времени. Данный подход оказывается актуальным и в настоящее время.

Невозможно оставаться равнодушными и к истории как таковой, и к пониманию того, что каждое общество, каждый человек есть в какой-то степени результат определенной истории, которая не может быть описана как бесконфликтный нарратив. Бесконфликтный нарратив не значит ничего – он не имеет смысла. Лишить смысла историю можно разными способами, и хуже всего, если этот процесс отражается на учебниках среднего и высшего образования. История не знает предсказуемости, и в ней нет непройденных дорог, как нет и сослагательного наклонения. Непонимание – притворное или настоящее – обошлось человечеству, и России в частности, предельно дорого.

Сегодня, когда творчество многих и в культуре, и в искусстве стало историей, мы можем оценить глубину анализа, точность описания симптоматики и прогнозов, а также степень историчности и объективности тех специалистов, которые обращаются к различным концепциям.

Как и следовало ожидать, историки, философы, социологи активно обсуждают поставленные, но не всегда позитивно решенные в свое время вопросы, обсуждают превратности Первой мировой войны, дают портреты политических деятелей XX в., крупных и известных ученых, часто не оцененных современниками. Здесь доклады о кино, балете, музыке, литературе, изобразительном искусстве XX в., которые по-новому акцентируют личностные качества создателей и их художественные достижения. Поставлены вопросы, связанные со школьным и либеральным образованием, и даны четкие ответы на них.

Еще А. С. Пушкин писал: «Следовать за мыслями великого человека есть наука самая занимательная» («Арап Петра Великого»). Полагаем, что в опубликованных докладах есть новое и о значительных явлениях человеческой культуры, и о личностях, достойных не просто упоминания, а именно подлинного исследования и определения их значения в истории науки и культуры.

На обложке программы конференции нами не случайно были использованы произведения В. Кандинского и О. Тобрелутс (начало и конец XX в.). Про открытия гениального Василия Кандинского известно. Ольга Тобрелутс – представитель «Новой Академии», основанной Т. Новиковым; ее концептуальные открытия в области видеоарта, компьютерной графики и фотографии заслуживают внимания. Создавая в XX в. «Новую мифологию», художница не раз обращалась к различным мифологическим сюжетам, в частности к образам Адама и Евы, увидев в них Элвиса Пресли и Мадонну, с которых и началась массовая культура 1970-х гг. – одно из проявлений многогранного XX в.

Факультет свободных искусств и наук СПбГУ рад возможности объединить на нашей конференции ученых из разных стран и городов России, стремящихся внести научный вклад в эту привлекательную для многих проблему.

Т. С. Юрьева

Официально признанное «неофициальное искусство»

Первый вопрос, на который должен ответить исследователь, – для чего и для кого он предлагает свою идею конференции. Отвечаю: прежде всего для студентов. Сейчас время изменившихся смысловых связей. У старой культуры размываются границы, и мы медленно, но верно проваливаемся в пространство неопределенности. Самое трудное – поймать новую идею и поставить старый вопрос. При общей туманности смыслов сделать это трудно, но необходимо. Обратим внимание на то, что фраза «Я политикой не занимаюсь, я далек от политики», так часто звучавшая из уст талантливых творческих людей, сегодня неактуальна и, более того, опасна.

Я думаю, что основная драма времени – потеря Памяти.

Во всех эпохах был этот фактор, когда манкурты отрицательно влияли на развитие человечества. И сейчас такая опасность есть. Современное общество уязвимо. В эпоху глобализации, когда идет всеобщая универсализация, национальные культуры во многом утрачивают свои возможности, что может привести к манкуртизму. Лишенный понимания собственного «я», манкурт обладал целым рядом преимуществ – он был равнозначен бессловесной твари и потому абсолютно покорен и безопасен.

Все вместе взятые национальные культуры могут оказаться под одним колпаком тоталитарной массовой культуры. И все же я надеюсь, что демократические тенденции будут вести нас к прогрессу и не допустят зловещего развития событий. «Громокипящее» слово «газаневщина» обозначает в общем-то достаточно безобидное, доброе, но безусловно протестное явление в истории советского искусства 1970-х гг. Мифы и легенды, порожденные тем временем, остроумны и блестяще «работают» и по сей день. Прошло несколько юбилеев со дня открытия выставок в ДК им. Газа (22–25 декабря 1974 г.) и ДК «Невский» (правда, второе открытие состоялось в 1975 г.). Отмечу сразу: многие «старые» имена тогда еще молодых художников доказали, что газаневщина имеет право на существование в искусстве. Конечно, корни ее уходят в традиции русского авангарда.

Незамечаемое творческое поколение питерцев 1950-х гг. – Арефьев, Васми, Шварц, Гудзенко и единственный среди них поэт Р. Мандельштам – превратилось в классиков. Смысл, идея, философия – столпы их искусства, и именно они, как неотъемлемые составляющие их произведений, делают их искусство актуальным и сегодня. Новый век, новые скорости не могут привести к забвению подлинные традиции как русского авангарда, так и нонконформизма. Именно художническая память помогла им с чувством собственного достоинства пройти дорогу свершений, открытий, страданий и побед.

Ценимая как петербуржцами, так и гражданами России в целом, своя история с разными по содержанию страницами, познавшая и трагедии, и фарс, и предательство, и горе, и радость, привела к особому проявлению «инаковости», что видно при сравнении с московским концептуализмом.

В газаневщине меня привлекает сильная личностная составляющая, без которой это движение просто не состоялось бы. Первым мистически-карнавальным началом ленинградского андеграунда следует считать штаб-квартиру Михаила Шемякина на Загородном проспекте. Мастерская Владимира Овчинникова в Кустарном переулке, где за один день могли перезнакомиться сотни художников, жаждущих показать свои картины, стала логичным продолжением развития ленинградского подпольного искусства.

Поэты и летописцы – Р. Мандельштам, К. Кузьминский, О. Григорьев, В. Кривулин, музыканты – Б. Гребенщиков, В. Агафонов, А. Ардановский, художники – В. Шагин, А. Арефьев, Р. Васми, И. Иванов, О. Сидлин, Е. Рухин, А. Окунь, Ш. Шварц, Г. Богомолов, Ю. Петроченков, А. Васильев, В. Герасименко. Эти знаковые и абсолютно разные в своем творчестве фигуры и составляли фундамент ленинградского «нонконформизма». Они и в XXI в. не утратили художественного обаяния.

Те, кто остался в живых, встретились через тридцать лет. Никакой ностальгии по старым временам не было, ибо время того не заслуживает. Ностальгия была лишь по друзьям и атмосфере их бурных или тихих сборищ. Прекрасные живописцы А. Манусов и А. Раппопорт, как и многие ушедшие из жизни, были представлены картинами тех далеких лет.

Семнадцать художников, приехавших из разных стран, были растеряны, им с трудом верилось, что отмечают их прошлое и приветствуют их настоящее. (Принцип акции – экспонировать ранние произведения и последние работы.)

Они приехали в иную реальность, в город Санкт-Петербург, которому, как и всей стране, не свойственно покаяние. Диалога с властью не состоялось – и, к счастью, в этом уже нет необходимости.

Они часами бродили по городу, который их воспитал, притягивал и отталкивал. Местом притяжения и олицетворением их молодости в царско-дворцовом Петербурге стал Эрмитаж.

Я не уверена, что сам город отличается толерантностью – безмолвие строений, скорее, отражает безразличие. В их судьбе гранитные набережные сковывали не только Неву. Зато в их летописи «течет портвейн в канале Грибоедова».

Художники разной степени одаренности, неожиданно ставшие знаменитыми, явили миру ленинградский «нонконформизм». О таком пронзительном и шумном подпольном синтезе музыки, поэзии, живописи в те годы знали только их единомышленники. Но их было много. «Сайгон» стал их резиденцией и полностью выполнил свою роль места духовного сплочения мятежных, бедствующих людей. Здесь, в сочиненном ими мире, провозглашались свои лозунги и говорили на своем языке.

Если поколение Блока как пароль произносило «Тень несозданных созданий…», то в шестидесятые-семидесятые годы тень созданных созданий была огромной, запретной и бесконечно привлекательной.

Они явили мир другого искусства и другого образа жизни, далекого от циничных и «зловеще-оптимистичных» по сути идеалов «социалистического реализма». Ажиотаж, часовые очереди, логичные для тех десятилетий запретные акции, – все это в их биографии сыграло свою роль. Молодые люди мгновенно стали известны на Западе, они полюбили себя («Я – человек, до неприличия, страдаю манией величия», – так заканчивалось стихотворение В. Нестеровского). Они избрали опасную для жизни форму игры. И этот перформанс 1974–1975 гг. по своей непредсказуемости остался непревзойденным.

Придуманный ими «орден нищенствующих живописцев» был ироничным включением себя в культуру средневековья. С упорством верующего они «расписывали свой собственный саркофаг», как саркастично отметил Рихард Васми.

Светящиеся изнутри лица «газаневщины» навсегда запечатлены на черно-белых фотографиях Г. Приходько, ставших еще одним петербургским документом того времени.

Факт биографии и факт искусства – не одно и то же. В истории искусства биография важна как отражение неких культурно-исторических пластов в самих произведениях. Ценят за осуществленное – несмотря на то что тебе постоянно портили кровь, нервы, и струны души натягивались до последнего предела, за которым могла возникнуть лишь темнота. Кто смог, тот и уехал. Личные трагедии людей, вынужденных уехать, были связаны с жутким, чисто ленинградским антисемитизмом. Расставание с друзьями стало еще одной постоянно действующей акцией вплоть до 1985 г.

В этой акции мне было вновь интересно и важно увидеть произведения, которые обрели новое звучание. Имена тогда еще совсем молодых – А. Белкина и Е. Фигуриной, Ю. Петроченкова, А. Басина, В. Духовлинова – стали известны в России и далеко за ее пределами. Живопись В. Шагина, Г. Зубкова, А. Геннадьева, И. Тюльпанова, Е. Абезгауза, Г. Устюгова, В. Гаврильчика, Ю. Жарких, С. Ковальского принадлежит петербургскому искусству. А концептуальное искусство Ю. Календарёва способно наполняться потрясающей музыкой…

Без нонконформизма современная петербургская культура вряд ли имела бы такую многогранность. Звучат закаленные тем временем стихи Т. Буковской, востребована проза Д. Дара. Представителям газаневской культуры было чему сопротивляться и, развивая традиции русского авангарда, они смогли победить себя и время.

Т. С. Юрьева

Высшая школа России под властью советской (октябрь 1917–1930-е годы)

Октябрьский переворот 1917 г. мгновенно остановил процесс демократической реорганизации российской высшей школы, запущенный в краткий период деятельности Временного правительства. Новая власть была по-разному встречена учащимися и профессорско-преподавательской корпорацией высшей школы. Столичное студенчество, растратившее свой протестный пыл в конфликтах с профессурой и Временным правительством, отреагировало анемично, хотя и не испытывало к большевикам социально-политических симпатий. Провинциальное на территориях, захваченных разгоравшейся Гражданской войной, в целом поддерживало противников Советов[1]. Осознавая политическую ненадежность «старого» студенчества, Советская власть задумала срочным порядком пролетаризировать высшую школу. Декретом СНК РСФСР от 2 августа 1918 г. «О правилах приема в высшие учебные заведения» было постановлено, что каждое лицо с 16 лет, независимо от уровня образования, могло стать слушателем любого университета и института[2]. Постановлением СНК РСФСР от 6 августа 1918 г. Наркомпросу предписывалось обеспечить преимущественный прием в высшие учебные заведения представителей пролетариата и беднейшего крестьянства[3].

В результате этих правительственных решений высшую школу заполнили абитуриенты без среднего образования. Но столь же быстро эта волна и схлынула. Профессор Московского университета М. М. Новиков вспоминал о создавшейся коллизии: «В первое время аудитории переполнились полуграмотными рабочими, которые вскоре, однако, поняли, что “грызть гранит науки” не такая простая вещь, как об этом думали политические руководители. Что касается различного рода практических занятий в семинариях и лабораториях, играющих в современной постановке высшего образования часто доминирующую роль, то к ним неподготовленная публика и вообще не могла быть допущена. В результате состав студенчества вновь снизился почти до первоначального уровня»[4].

Пришлось Наркомпросу искать иной путь «осовечивания» состава учащихся высшей школы. И он был найден в виде так называемых рабочих факультетов (рабфаков) в структуре высших учебных заведений для ускоренной подготовки рабоче-крестьянской молодежи к освоению высшеобразовательной учебной программы под руководством профессоров и преподавателей (при их, кстати, благожелательном отношении к данному проекту)[5][6]. Осознав, что на формирование контингента «красного студенчества» потребуется время, Советское правительство вынуждено было черпать остро необходимые кадры высшей квалификации из наличного состава студенчества «буржуазного». По подсчету Е. Э. Платовой, за годы Гражданской войны было издано 30 декретов о срочной мобилизации старшекурсников инженерных и медицинских высших учебных заведений в Красную армию, а также о безотлагательном возобновлении занятий студентов прочих курсов[7]. Высшая медицинская школа была милитаризована переведением ее в подчинение главкома вооруженных сил РСФСР. В ряд первоочередных была поставлена задача обязать студентов-медиков обоего пола продолжить учебные занятия в порядке неотложной трудовой повинности под угрозой судебной ответственности. Учащиеся переводились на полное государственное обеспечение по нормам курсантов военно-учебных заведений[8].

Постановлением СНК РСФСР от 24 марта 1920 г. «О срочном выпуске инженеров-специалистов» ставилась задача подготовки по ускоренной программе инженеров из студентов промышленных институтов, включая возвращение к месту учебы мобилизованных в Красную армию, на промышленные предприятия и в различные советские учреждения. Теперь они считались откомандированными на учебно-трудовой фронт для ускоренного прохождения высшеобразовательного курса. Все эти так называемые ускоренники переводились на государственное содержание, а по завершении обучения в обязательном порядке направлялись в распоряжение народнохозяйственных органов[9].

Профессура встретила большевистский переворот как узурпацию законной власти Временного правительства, с возмущением восприняв отказ большевиков от союзнических обязательств России в войне с Германией. 20 ноября 1917 г. Совет Харьковского университета принял на этот счет резолюцию, в которой заявлялось: «Нам невыносима мысль, что в муках рожденная русская свобода в сознании нашего потомства будет соединена с воспоминаниями об отвратительном предательстве»[10]. Резолюция была доведена до сведения консулов союзнических держав. Харьковских коллег поддержали профессора Казанского университета, которые считали, что сепаратный мир «исторгнет Россию из семьи народов, создающих общим трудом науки, искусства и промышленность, т. е. творящих те духовные и материальные ценности, которые составляют жизнь народов и без которых этой жизни нет»[11]. Такого рода резолюции были последними широковещательными заявлениями профессорско-преподавательского корпуса о своем отношении к проблеме защиты Отечества.

Полагаясь на непрочность Советской власти, профессорские коллегии высших учебных заведений продолжали жить по академическим законам Временного правительства. По свидетельству профессора М. М. Новикова, «гармоническая согласованность университетской жизни… без особых потрясений царила в Московском университете в первые годы большевистского режима, вплоть до того времени, когда коммунистическое правительство произвело натиск… на принцип академической автономии»[12]. По образу и подобию московских коллег действовала профессура высших учебных заведений Петрограда[13]. А вот что писал о ситуации того времени в Казанском университете его бывший студент и историограф М. К. Корбут: «Университет себя чувствовал, пожалуй вплоть до 1918 г., автономным в полном смысле этого слова! До него не было никому дела, а сам он отнюдь не интересовался принятием на себя каких бы то ни было обязанностей в отношении новой власти, с нетерпением ожидая восстановления status quo и настойчиво посылая официальные бумаги в Петроград на имя уже не существовавшего министерства народного просвещения (Временного правительства. – А. И.)»[14].

Демонстрируя свою независимость, профессура самостоятельно, без санкции Наркомпроса, продолжала пользоваться таким атрибутом университетской автономии, как некогда нерушимое право университетов присуждать по результатам защиты диссертации ученые степени магистра и доктора наук. Вызывающий характер в понимании власти приобрела защита И. А. Ильиным диссертации «Философия Гегеля как учение о конкретности бога и человека» (М., 1918), потому что учителем и оппонентом соискателя был разыскиваемый ВЧК профессор П. И. Новгородцев как деятель «правого центра» кадетской партии. Тогда же диссертационные диспуты с присуждением ученых степеней прошли в Казанском, Петербургском, Харьковском и Киевском университетах.

Ответом на эти «самоуправные» демонстративные поползновения к отстаиванию академических прав профессорской корпорации стал Декрет СНК от 1 октября 1918 г. «О некоторых изменениях в составе и устройстве государственных ученых и высших учебных заведений РСФСР». Он имел откровенно репрессивный характер, поскольку наравне с сословиями и чинами прошлой эпохи упразднял ученые степени с единственной целью обезличить «старую» профессуру и уравнять ее с «младшими» преподавателями». Их судьба решалась голосами новоиспеченных «профессоров» и «преподавателей» из бывших приват-доцентов и ассистентов, прослуживших в высшей школе соответственно три года и менее[15]. Расчет Наркомпроса делался на то, что младшие по возрасту мстительно забаллотируют старших коллег, расчищая себе карьерную дорогу. Но он не оправдался. Профессор-зоолог Московского университета М. М. Новиков так резюмировал эту коллизию: «Консолидация преподавательского состава, счастливо начатая в период Временного правительства, проявилась во всей своей силе. Почти все старики оказались вновь переизбранными. На нашем факультете (физико-математическом. – А. И.), как бы по иронии судьбы, провалился лишь профессор астрономии Штернберг»[16]. Последний был большевиком.

Однако лишенная ученых степеней, уравненная в своем академическом статусе с «младшими» коллегами, «старая» профессура попыталась бойкотировать Декрет. Еще в 1919 г. в Московском и Киевском университетах наблюдались факты защиты диссертаций с присуждением ученых степеней. Встретив же сопротивление власти, «старая» профессура изменила тактику. Сохранив в неприкосновенности во всех процедурных ипостасях диссертационный диспут, она стала голосовать по формуле: «считать (не считать) диссертацию успешно завершенной». Неповиновение «старой» профессуры диктовалось не только побуждениями остановить произвол Наркомпроса, но и идеалистическим стремлением сохранить чистоту академических рядов от нашествия провластных назначенцев, не отвечавших сложившимся в XIX – начале XX в. высоким требованиям к научной подготовке преподавателей высшей школы. Новый, неофициальный, тип научной аттестации сохранял академический авторитет вплоть до начала 1930-х гг. И он не остался без позитивных последствий. 8 мая 1926 г. в Москве на заседании Центрального совета секции научных работников ГУС Наркомпроса обсуждался доклад академика В. П. Волгина «Об установлении единой ученой степени» – и этот вопрос не снимался с повестки дня академической политики Наркомпроса до 1934 г.

Своеволие профессуры Советская власть воспринимала выжидательно, правда, не отказываясь от ставших привычными мер выборочно-профилактическо-репрессивного характера (чаще всего в виде краткосрочных арестов).

Можно заключить, что в 1917–1920-х гг. между «людьми науки» и Советской властью установилась ситуация позиционного противостояния, при котором стороны, как бы прощупывая друг друга, воздерживались от решительных действий[17].

Советская власть, в свою очередь, отказалась от первоначальной попытки революционным наскоком расколоть корпоративное единство профессорско-преподавательского корпуса, противопоставив «старой» профессуре «младших» преподавателей (приват-доцентов, ассистентов), традиционно недовольных своим академическим неполноправием. Пришло понимание того, что без старых «буржуазных» специалистов («спецов») не обойтись, пока не будет взращена замена им в лице профессуры коммунистической – «красной». Началась осада этой корпоративной крепости посредством «странной политики», по определению американского исследователя С. Финкеля, замешанной на уступках и давлении, с помощью которой Советское правительство старалось «установить контроль над высшим образованием и устранить худшее из того, что оно считало чуждым, одновременно пытаясь использовать небольшевистскую профессуру и сделать минимальным ущерб, наносимый этим ценным институтам»[18]. Апогеем такого противостояния стал острый конфликт, связанный с принятием Устава высшей школы, кодифицированного подписанным В. И. Лениным Декретом СНК РСФСР «О высших учебных заведениях» (сентябрь 1921 г.). Автономия высшей школы, декларированная Временным правительством, была окончательно сокрушена. Демонстративный протест профессуры с применением забастовок побудил власть к уступке в виде «Положения о высших учебных заведениях» (июль 1922 г.), которое несколько расширило академическую правоспособность профессоров и преподавателей. Но вскоре многие протестующие подверглись как контрреволюционеры арестам, ссылкам, реквизициям имущества. Наиболее «активные контрреволюционные элементы» под угрозой расстрела были изгнаны из страны («Философский пароход»). Большевистская «Правда» от имени Советской власти императивно заявила, что это первое предупреждение «буржуазной интеллигенции». Сопротивление деятелей высшего образования было сломлено.

Вместе с тем в руководстве Советского государства оказались и те, кто в молодости были студентами «старорежимной» высшей школы; вызревало осознание того, что полное устранение с академической авансцены «старой» профессуры грозит катастрофой всей системе высшего образования, наследованной от прежнего режима, и полным исчерпанием научно-технического потенциала России. Во избежание этой цивилизационной катастрофы, для той части научного сообщества, которая оставалась в стране, была запущена в действие тактика вовлечения в деятельность создаваемой Советской властью сети многочисленных разноведомственных научно-практических исследовательских институтов, организационно стоявших вне высшей школы. И эти НИИ, идея которых будоражила умы выдающихся ученых (В. И. Вернадский, К. А. Тимирязев и др.) еще до 1917 г., увлекла многих «людей науки» комфортом чисто научной деятельности, по сути аполитичной по сравнению с научно-педагогической, постоянно напрягаемой необходимостью защиты академической автономии от разрушительных властных поползновений.