Образовательная модель свободных искусств и наук. Мировой и российский опыт

Что утверждает современная социология, изучающая общественное мнение посредством опросов, о стремлении к знанию людей постиндустриальных обществ? Ответ, насколько я смог установить, симптоматичен: ее этот вопрос практически не интересует.

По инициативе Шалома Шварца, одного из наиболее авторитетных современных исследователей ценностных ориентаций, предпочтений и систем, в период с 1988 по 2002 г. были собраны анкеты с ответами, характеризующими ценности студентов из 66 стран и преподавателей из 54 стран (Schwartz Value Survey). Исследование охватило все континенты, разные языковые, культурные и религиозные группы. Опросник содержал перечень из 56 или 57 ценностей, но не включал в себя «стремление к знанию»; Шварц довольствовался понятием «любознательность»[6]. Продолжающееся Европейское социальное исследование (ESS) использует модификацию разработанного Ш. Шварцем Портретного ценностного опросника (Portrait Values Questionnaire). Респондентам предлагается 21 описание условного индивида, характеризующее его ценностные установки. Например: «для него очень важно быть простым и скромным; он старается не привлекать к себе внимание», «для него важно показать свои способности; он хочет, чтобы люди восхищались тем, что он делает»[7]. Каждый «портрет» оценивается респондентом по шестибалльной шкале в диапазоне от «очень похож на меня» до «совсем не похож на меня». В этом опроснике нет ни «стремления к знанию», ни «любознательности».

В ежегодниках «Общественное мнение», публикуемых Аналитическим центром Юрия Левады, раздела или какой-либо рубрики, посвященных науке, нет. В некоторых опросниках наука фигурирует в пакете с культурой и искусством. Так, вариантом ответа на вопрос: «Что, по Вашему мнению, входит в понятие „великая держава“?» – является словосочетание «великая культура, наука, искусство»; и ответ этот в последние десять лет стабильно – правда, с большим отрывом – следует прямо за тройкой лидеров: «высокое благосостояние граждан», «экономический и промышленный потенциал страны», «военная мощь, наличие ракетно-ядерного оружия» (Общественное мнение 2018, 33, табл. 3.1.11). Однако относительно высокое место упомянутого «пакета» связано скорее с «великой культурой», нежели наукой, как располагают думать данные анкеты, где «российская культура» и «современные достижения российской науки» выступают порознь (Там же, 30, табл. 3.10). В ответах на вопрос: «Какие события и явления в истории нашей страны вызывают у Вас чувство гордости?» – достижения российской науки оценены сравнительно высоко (причем в последние годы наблюдается тенденция роста), но такая оценка, вероятно, навеяна фигурирующим в анкете пунктом о «ведущей роли страны в освоении космоса» (Там же, 30, табл. 3.1.2). В ответах на вопрос: «Какие темы в новостях из социальных сетей вас интересуют больше всего?» (тут данные только за 2018 г.) – наука занимает последнее место, интерес к ней обнаружили 17 % опрошенных (Там же, 107, табл. 15.3); достойно внимания, однако, что в возрастной группе от 18 до 29 лет доля интересующихся оказалась несколько выше средней – 20 % (Там же, 112, табл. 15.13)[8].

Сам Юрий Александрович Левада отношением к знанию интересовался. В обследованиях, осуществленных им вместе с коллегами в 1989 и 1999 гг., опрашиваемым предлагалось продолжить утверждение: «Дети должны…». Один из вариантов гласил: «Стремиться к знаниям». Соответствующий ответ оба раза оказался в лидирующей тройке – наряду с одобрением таких качеств, как уважение к родителям, честность и порядочность (Окольская 2017, 477–478). Между тем с 1990 по 2011 г. Россия четырежды участвовала во Всемирном исследовании ценностей (World Values Survey); в этом исследовании вопрос о стремлении к знаниям (или аналогичный ему) не ставился.

Все это говорится не в упрек социологам – они решают собственные задачи. Приведенные факты используются здесь лишь как симптом угасания общественного интереса к познавательной деятельности.

Такое положение дел неудивительно для общества потребления. Об идеально-типическом представителе этого общества можно сказать то же, что Ортега-и-Гассет в свое время (1930) говорил о человеке массы: ему свойственно считать, что та цивилизация, которую он видит и использует со дня появления на свет, так же естественна, как природа; он не понимает, сколько таланта, усилий и вековой работы стоит за тем или иным научным открытием или техническим устройством. Человеку общества потребления привлекательность познавательной, исследовательской деятельности, в сущности, непонятна – у него нет опыта такой деятельности. Он мог бы уважать научное образование и научную деятельность как средство социального лифта, но в наши дни спорт или шоу-бизнес в этом качестве намного привлекательнее[9]. Человек общества потребления слышал о глобальных проблемах и знает, что и к их возникновению как-то причастны ученые. В его восприятии ученые скорее колдуны, нежели жрецы. Они имеют какое-то отношение к грозным силам: глобальное потепление, ядерная угроза, манипуляция людьми. Он, правда, слышал и то, что только ученые тут могут помочь. И если научное знание способно выступать как полезным, так и вредоносным, то нужно быть начеку: в ряде стран неравнодушные граждане уже разворачивают движение за то, чтобы взять науку под общественный контроль (Makarovs, Achterberg 2018). Общество потребления, судя по всему, просуществует еще долго, и вместе с ним подозрительное отношение к науке окажется долгосрочным трендом.

Университеты и расходы на них

Университеты глубоко укоренены в системе современной жизни, и как институт они обладают огромным запасом прочности. Тем не менее их существование в обществе, которому непонятно, зачем затрачивать огромные усилия на приобретение знаний, обречено на трудности. В последние годы мы со всех сторон слышим жалобы на состояние дел с университетами – в Европе, Америке и России[10]. Юрген Миттельштрасс, философ, историк науки, университетский преподаватель с огромным опытом, эксперт, консультировавший правительства Германии и Австрии, констатирует утрату университетами теоретического представления о себе – у современных университетов нет философии университета (Mittelstraß 2012). Это заключение находится в полном согласии с нашим общим диагнозом.

В эпоху отсутствия ясных масштабных целей возрастает роль такого критерия, как краткосрочная финансовая эффективность. Во многих странах отмечается тенденция к превращению университетов в бизнес-компании по продаже образовательных услуг. Наряду с оптимизацией в отношении мелочей это, как правило, ведет к снижению качества образования – например, вследствие все возрастающей нагрузки на преподавательский состав или же в результате расширения практики краткосрочных контрактов, выравнивания оплаты труда вновь нанятых преподавателей с оплатой труда тех, кто давно связал себя с данным университетом: все это ведет к растущей отчужденности там, где как раз требуется дух вовлеченности в общее дело.

В переходную, после Нового времени, эпоху зарплаты университетских преподавателей на Западе остались высокими, однако в наступившем XXI в. их реальный рост много где остановился[11], и во всяком случае очевидно, что в сравнительном плане уровень материального благополучия университетских преподавателей стал ниже. Сто или 50 лет назад профессор воспринимался в Европе как человек весьма солидного достатка, теперь это далеко не так. Когда в Америке или Англии заходит речь о плюсах и минусах академической карьеры, возможность для способного человека зарабатывать лучше за пределами университета принимается как факт, не подлежащий сомнению.

Если до последнего экономического кризиса, вплоть до 2009 г., доли ВВП, затраченные на все сферы образования, росли практически во всех странах Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), то после кризиса рост этот, в общем и целом, не возобновился; более того, наступил легкий спад (Двенадцать решений 2018, 15, рис. 7; ср. OECD 2017, 180). Картина расходов российского бюджета здесь демонстрирует общую тенденцию: в 2009 г. доля ВВП в расходах на образование достигла 4,1 %, а в последнее время она составляет около 3,5 % (против 5 % в Евросоюзе и более 6 % в США (Двенадцать решений 2018, 14–15, рис. 7)). Правда, в большинстве стран ОЭСР произошло перераспределение внутри расходов на образование в целом в пользу расходов на высшее образование (OECD 2017, 180). В результате в 2014 г. страны ОЭСР в среднем потратили 1,6 % своего ВВП на высшее образование, тогда как расходы 2005 г. были меньше – в среднем 1,4 % (OECD 2017, 181)[12].

Современное постиндустриальное общество еще очень богато, и в нем немало богатых университетов. Но на что идут средства? На оплату ширящегося управленческого аппарата и на различные спортивные и культурно-бытовые facilities. Где построен новый спортзал, где – центр медитации, где – что-то еще. В здании немецкого университета, который я имел возможность относительно регулярно посещать в течение последних 20 лет, появилось четыре новых кафе, тогда как в электронном каталоге библиотеки, являющейся гордостью этого университета, стали обнаруживаться существенные ошибки. Университетские сайты завлекают будущих студентов не обещанием знаний, а привлекательностью атмосферы, возможностью получить особый жизненный опыт, хорошо провести время.

Университеты готовы затрачивать средства также на инновации, но нужно иметь в виду, что под инновациями понимаются прежде всего меры, направленные на улучшение финансовых показателей. Рядом с “innovation” на университетских сайтах тотчас возникают “entrepreneurship”, “entrepreneurial spirit” и по меньшей мере обещания обеспечить вклад в развитие “technology”. Поиски же новых моделей университета далеко не соответствуют частоте и энергии разговоров о его кризисе. Это неудивительно: в эпоху аномии в умах царит скорее разброд, нежели готовность к целенаправленным преобразованиям. Разумеется, мы были свидетелями Болонского процесса, который в университеты многих стран привнес заметные структурные изменения. Однако эти изменения создавались в значительной мере ради административного удобства, они решали экономические и политические, а не образовательные задачи. Людей, озабоченных современным состоянием университетов, Болонский процесс не успокоил – скорее наоборот.

В Америке, не затронутой Болонским процессом, принципиальных новаций, кажется, немного. При всей остроте споров в американской «академии» здесь слишком большое разнообразие университетов, чтобы сделать проблему преобразований насущной. Разнообразие условий и возможностей, впрочем, породило такой опыт, как модель «нового американского университета» в Аризоне (Кроу, Дэбарс 2017). Логично ожидать, что в Америке и Европе появятся энтузиасты, которые будут пытаться сделать университеты лучше. Однако настоящий кризис еще не наступил, и большинство предпочтет мириться с недостатками, нежели торопить его. Новшества, которые, безусловно, повлияют на университет, начнутся вне его стен. В ближайшем будущем мы, судя по всему, станем свидетелями распространения краткосрочных курсов; их выпускники станут обладателями сертификатов, которые в глазах многих работодателей окажутся ничуть не менее привлекательными, чем университетские дипломы (Кузьминов, Песков 2017, 213). Тогда университетам с высокой платой за обучение придется что-то придумывать.

Упадок ценностей профессионального служения и призвания

Осенью 1917 г. Макс Вебер выступил в Мюнхенском университете с лекцией “Wissenschaft als Beruf” – «Наука как призвание и профессия»: так было переведено на русский язык это заглавие с учетом интерпретации самим Максом Вебером емкого слова Beruf (Вебер 1990, 707–735). Читатель младшего поколения, знакомящийся с наследием классика социологии, не без некоторого удивления, должно быть, заметит, сколь часто в лекции звучит тема служения. Читатель старшего поколения, скорее всего, не обратит на это обстоятельство внимания, ибо выражения вроде «служить людям», «служить прогрессу», «служить науке», «служить Родине» бесчисленное множество раз были слышаны им (или ею) в школьные и, возможно, студенческие годы. Однако специфически советским явлением здесь является разве что гипертрофия соответствующей фразеологии, но не лежащая в ее основе система ценностей. Что произошло с принципом служения? Что возвело его на высоту и почему там его больше нет?

Упоминание Вебера подталкивает мысль в сторону знаменитой «Протестантской этики» с ее особым разделом «Концепция призвания у Лютера». Вебер обращается здесь к постепенному формированию у Лютера учения о том, что выполнение мирских обязанностей служит единственным средством быть угодным Богу, что это диктуется божественной волей и потому все дозволенные профессии равны перед Богом. Такого рода квалификацию мирской профессиональной деятельности Вебер называет «одной из самых важных идей, созданных Реформацией, и в частности Лютером» (Вебер 1990, 98).

Однако принцип служения распространялся далеко не только усилиями Лютера и Реформации. Хотя в пору институциализации науки, во второй половине XVII в., были ученые, которые видели в своей деятельности служение Богу, других, однако, воодушевляло представление о том, что наука приносит пользу человечеству[13]. Так, заявленной целью, положенной в основу издания в 1665 г. первого научного журнала, Philosophical Transactions, было “bringing benefit to Mankind”. Этот врожденный, так сказать, гуманизм современной науки имеет еще одно измерение: ученые образуют сообщество, пересекающее не только пространственные (государственные и языковые), но и временны´е границы: они продолжают работу предшественников и передают ее продолжение потомкам[14].

Однако человечество – слишком абстрактный объект для преданного служения. Другое, тоже воображаемое, но более значимое для многих умов сообщество, по-видимому, сыграло более важную роль в распространении ценностей служения. Речь идет о нации. Идея нации апеллирует к солидарности. В своем не строго обязательном, но вполне логичном выражении идея нации подразумевает триаду «свобода, равенство, братство». Поскольку нации сформировались на общекультурном европейском пространстве и поскольку Европа заняла в то же самое время лидирующее или даже доминирующее положение в мире, они образовали как бы семью европейских наций (куда, в общем и целом, вошла и Россия). Нации, однако, выросли в Европе, разделенной на множество государств, и отношения между ними периодически доходили до состояния войны. Нация предстала братством, жизнь которого неизмеримо длительней и значительней, чем жизнь (ценность которой не отрицалась) отдельного ее члена. Поэтому нация рассчитывала на то, что отдельные ее члены будут ей служить, и считалось, что в трудный час нация вправе послать каждого своего члена сражаться и умирать за общие интересы и общую судьбу.

Ситуация стала меняться после Второй мировой войны, когда отдельные европейские нации оказались в военном отношении неизмеримо слабее двух сверхдержав. После ухода Франции из Алжира, распада британской колониальной империи, антивоенного движения в США, при сформировавшейся привычке к мирной жизни нации одна за другой стали формально или фактически отказываться от призыва на военную службу и от того, чтобы считать себя вправе распоряжаться жизнью своих граждан, то есть в известном смысле – от того, чтобы быть нациями[15]. Хорошо это или плохо, такая перемена должна была постепенно, но решительно отразиться на всем комплексе ценностей служения, и в частности на идее служения науке.

Преимущественно гражданская интерпретация нации, в отличие от ее преимущественно этнической интерпретации, была превосходно совместимой с идеей общечеловеческого братства. Между тем отсылки к человечеству исчезли вместе с отсылками к прогрессу. Знаменитая фраза Нила Армстронга при высадке на Луну “That’s one small step for a man, one giant leap for mankind” была последней в своем роде. Призывать к служению человечеству стало так же не принято, как призывать к служению нации.

Для людей науки разрыв с идеей служения не является чем-то безусловно значимым. Фалес и его последователи были далеки от этой идеи, и тем не менее на их счету первые и принципиально важные шаги теоретической науки – такие как объяснение затмений, природы лунного света, обоснование гипотезы о шарообразности Земли и, главное, формирование традиции теоретического исследования (Panchenko 2012). Не следовали идее служения ни Коперник, ни Галилей. Ученые движимы интересом к предмету и проблеме, которую они решают, а также ожиданием, что их достижения получат признание. Но это – когда они уже стали учеными. Между тем воспитывать новое поколение ученых в рамках профессионально ориентированного обучения при упадке ценностей служения становится труднее. И это относится не только к науке, но и к другим профессиям. Все меньшее число людей начинают смотреть на профессию как на нечто их возвышающее и придающее жизни важный, пусть и далеко не единственный смысл.

Российская специфика

Россия – часть современного мира и при всех оговорках – часть западной цивилизации. Все жанры великой русской литературы пришли из европейских литератур. Европейского же происхождения – русская симфоническая и оперная музыка, русский театр, русская живопись последних веков, русские общественно-литературные журналы и, конечно же, русские научные и образовательные учреждения, все, что относится к сфере знания. Прибавим автомобили, самолеты, футбол, умение добывать нефть и газ, множество прочих технологий, фабрики, заводы, железные дороги, сельскохозяйственные машины, политические институты и проч. Страна живет в современном информационном пространстве, внутри мирового рынка, с его динамикой спроса, предложения, услуг. Высшие учебные заведения сосредоточены в больших городах; значительная часть университетов, причем лучших, приходится на Москву и Санкт-Петербург. Образ жизни здесь мало отличается от образа жизни в больших городах европейских стран. Антизападные настроения, присущие части российского общества и усиленно раздуваемые в последние годы различными агитаторами, значительно больше сказываются в политической сфере, нежели в социальной. Изучение системы ценностей российских граждан, и в особенности ценностей младшего поколения, выявляет существенное сходство с тем, что наблюдается в западных странах – как в самих ценностях, так и в их динамике. В частности, в России растет влияние ценностей открытости изменениям (Магун, Руднев 2010; Магун и др. 2015), а в воспитании детей растет поощрение самостоятельности, независимости в противоположность установке на послушание (Окольская 2017)[16]. Особенностью же России является слабая выраженность надличных, альтруистических ценностей и сильный крен в сторону ценностей индивидуалистических[17]. Итак, с одной стороны, мы видим явления и тенденции, общие со странами постиндустриального мира, а то, что, с другой стороны, отличает российские ценности, – степень выраженности стремления к богатству, власти, успеху в противоположность социально ориентированным ценностям, – не является фактором, формирующим мотивации для упорного труда по освоению сложной профессии с целью послужить затем обществу. Никакое образование невозможно получить без усилий, однако либеральное образование, в сравнении с традиционным для России профессионально-ориентированным, умеет сделать процесс обучения более увлекательным, более соответствующим характеру и склонностям того или иного студента.

Обратимся к данным, специфически связанным с младшими российскими поколениями. Результаты исследования поколения так называемых миллениалов недавно представил В. В. Радаев (2018). Речь идет о людях, родившихся между 1982 и 2000 гг. и, соответственно, взрослевших (то есть проходивших решающую фазу личностного формирования) в период с 1999 до 2016 г., которым ограничиваются данные исследования В. В. Радаева.

Миллениалы заметно откладывают до более позднего возраста многие поступки, которые ассоциируются со «взрослостью», – вступление в брак, рождение детей. Откладывается молодым поколением и выход на рынок труда (в том числе в связи с увеличением продолжительности образования). Когда же миллениалы выходят на рынок труда, то оказываются самым «нетерпеливым» поколением, которое ищет возможности для более быстрого успеха (и материального, и профессионального) и интенсивно пробует разные возможности для его достижения. Это проявляется, например, в более частых сменах места работы, а также профессии.

Миллениалы наиболее активны среди всех взрослых поколений в использовании гаджетов и интернета (хотя решающий количественный скачок в этом отношении произошел скорее в предшествующем поколении); у миллениалов доля пользователей социальных сетей значимо выше, чем в предшествующих поколениях.

Миллениалы – поколение малопьющих и озабоченных здоровым образом жизни. Его представители значительно чаще занимаются физической культурой и спортом – в детстве и юношестве таковых большинство, после достижения 20-летнего среднего возраста их доля стабилизируется на уровне 40–43 %.

Миллениалы – поколение неверующих.

Они – поколение оптимистов, и они демонстрируют наиболее высокий уровень удовлетворенности жизнью (отличия от всех предшествующих поколений статистически значимы). Так, среди миллениалов в 2016 г. доля удовлетворенных жизнью достигала 59,1 %, а в предшествующем поколении в аналогичном возрасте в 2002 г. – лишь 35,6 %. При этом по удовлетворенности работой и уровнем ее оплаты миллениалы в 2016 г. почти не отличаются от предшествующих двух поколений. Их удовлетворенность жизнью, очевидно, обеспечивается сторонами, в меньшей степени связанными с профессией.

Хотя классификацию российских поколений В. В. Радаев строит, исходя исключительно из событий российской истории, тем не менее, описывая миллениалов, он регулярно – и совершенно уместно – отмечает аналогичные черты и тенденции у американцев и европейцев того же поколения.

Презентацию своего исследования, состоявшуюся 27 марта 2018 г. в Высшей школе экономики, В. В. Радаев сопроводил наблюдениями над характерными особенностями своих студентов последних лет. Он констатировал, в частности, такие тенденции, как отказ от чтения сложных текстов; получение знания как поиск готовой к использованию информации; работа с искусственным интеллектом вместо профессиональной экспертизы; трудности с концентрацией; изменение планов, отсутствие длинных линейных траекторий; слабые корпоративные приверженности (профессии, группе, организации); откладывание важных решений (профессиональных, личных); желание быстрого успеха и признания (материального и личного); стремление к самореализации путем индивидуальных креативных проектов[18].

Легко усмотреть, что перечисленные свойства в большинстве своем являются скорее препятствием, нежели подспорьем на пути овладения той или иной сложной профессией. Однако в рамках обучения по принципам либерального образования некоторые из них могут быть обращены в средства для внутреннего роста и развития. Здесь не удастся подменить постепенно формирующиеся знание и навыки готовой к использованию информацией, потому что для выполнения творческих заданий информации недостаточно. Для чтения сложных текстов у студентов, самостоятельно выбирающих курсы для посещения, будут и выше мотивация, и строже обязательства. Изменение планов либеральным образованием, в сущности, предполагается, а самореализация путем индивидуальных креативных проектов им прямо поощряется.

Интересное исследование молодежи в возрасте до 25 лет было проведено в конце 2016 г. по заказу Сбербанка. Поскольку исследование включало, по-видимому, коммерческую цель, а его результатов, представленных научным образом, как будто не видно, то естественно осторожное отношение к его данным. Тем не менее картина выглядит правдоподобной, и вот ее некоторые параметры.

Главная ценность у младшего поколения – поиск своего пути. Только в этом случае можно стать счастливым. Трудности означают, что путь неверный. Жизнь должна приносить удовольствия[19], и это поколение не рвется менять мир или человечество. Каждый волен делать что хочет. Модно «самосовершенствование» и «саморазвитие», под которыми понимаются любые увлечения. Обязательно нужно пробовать разное: жизнь хороша, когда разнообразна. Счастье измеряется разнообразием жизни и удовольствием от нее, а не богатством и статусом[20]. Характерен минимальный горизонт планирования: «лучше жить сегодняшним днем и не строить глобальных планов на будущее»[21].

Кажется ясным, что подобные ценностные установки плохо соответствуют принципам, на которых выстроено европейское и российское профессионально ориентированное образование. Однако стремление к самосовершенствованию, саморазвитию и разнообразию и даже минимальный горизонт планирования совершенно не противоречат образованию либеральному.

Разумеется, было бы неправильным сосредоточить внимание лишь на тех параметрах российской общественной жизни, которые благоприятствуют внедрению и распространению либерального образования. Имеются и препятствия. Либеральное образование требует значительных затрат (Беккер 2014, 38). Между тем по сравнению с абсолютным большинством стран ОСЭР в России образование – начальное, среднее и высшее – из года в год недофинансируется. В долях от ВВП в России расходуется приблизительно в полтора раза меньше, чем в среднем по ОСЭР (Двенадцать решений 2018, 14–15 и рис. 7), и сохранение такого положения дел на протяжении многих лет усугубляет негативный эффект. По относительной численности населения с высшим образованием Россия – мировой лидер, но в рейтинге расходов на высшее образование она занимает 69-е место (Lanvin, Evans 2018, 206). «В ведущих российских университетах сегодня зарплата профессора примерно в 4–5 раз ниже, чем средняя заработная плата в университетах развитых стран» (Кузьминов, Песков 2017, 214), и при этом есть основания думать, что в России все большую долю доходов забирают люди в погонах, и не видно, что их может остановить.