Дневник призывателя

Предисловие

Все написанное – правда.

Да, представь, что я ничего не придумала, а лишь рассказала историю из жизни. Пусть не моей, но подслушанной в автобусе. Абсурд, если глянуть на жанры, но абсолютная правда, если считать все сном. Многим же снятся сны? Цветные, чёрно-белые. Кто-то запоминает их, кто-то теряет все воспоминания с наступлением утра. Порою бывает и так, что одно видение имеет продолжение – на следующую ночь человек видит то, что начиналось еще прошлой. Иногда сны повторяются. Раз, два, больше. Но гораздо реже они сбываются. Становятся реальностью.

Впрочем, никто не говорит верить снам. Вполне можно воспринимать их, как бонус к отдыху. Ну, видим что-то, ну и что?

Так же существует мнение о том, что человеческий мозг не способен придумывать лица, а значит все, кого мы видим во сне, встречались нам и в реальности. Но тут загвоздка. Выходит, что и монстры тоже? Получается, что да.

Пугает, не так ли?

Все наши сны основаны на реальных событиях. Каждая деталь была увидена нами в настоящей жизни, просто мы боимся признаться себе в том, что наши страхи могут оказаться чем-то большим, нежели пустым образом, мелькнувшим в нашем сознании. В самом деле, нельзя же бояться того, чего нет? Вот мы и убеждаем себя, что этого не существует.

Но вдруг все это не сон?

Весь мир стал маленьким. Он вмещался в карманные часы. В нем только цифры и стрелки. Но время не двигалось. Оно застыло. Нервное, напряженное, натянутое, как стрела. Вот сейчас! Сейчас что-то произойдет!

Но нет. Тишина. Ничего, кроме тишины. Так всегда, когда чего-то ждешь. Так всегда, когда…

Жди.

Жди еще. Еще и еще. Дольше. А время не идет. Оно разучилось ходить.

Мир маленький. Он помещается в карманные часы. Он всего лишь механизм. А все, что за его пределами не реально. Размыто. Серо, точно в тумане. Нарисовано на стекле. Поезда, платформы, ждущие люди. Все застыло, подобно мухам в янтаре.

– Вы все еще ждете? Зря. Не знаете что ли?

Непонимающе отрываю взгляд от своего часового мира и смотрю на мужчину в оранжевом жилете. Что он от меня хочет?

– Зря ждете, говорю. Поезд-то уже того… Тю-тю. Неделю как отменили. Неужто не знали? Не ходит он больше тут. Пути там толи размыло, толи наоборот засыпало. А нам-то что? Мы одно знаем. Этого поезда нет. Идите вон лучше на автобусную остановку. Может, еще успеете на последний рейс. А так и его профукаете. Что стоите? Али не надо вам и вы за просто посмотреть пришли?

До меня медленно доходят его слова. Я так давно жду, что уже привыкла быть тут. Моргаю.

Оглядываюсь, будто думаю, что меня разыгрывают, а поезд уже давно стоит у меня за спиной.

Часовой мир трещит и лопается. Вот он нервно выдыхает и выпускает пойманное время. И оно, безумное, несется вскачь. Люди начинают торопиться, прибывают и отбывают поезда на соседних платформах, быстро сгущается вечер, раскрашивая небо темно-серым и зажигая желтые фонари.

– Совсем не придет? – спрашиваю, почти утверждаю непослушными губами. Оказывается, я успела замерзнуть. Куцая черная куртка слишком тонкая, чтобы согреть меня. Все же на дворе не май месяц. До мая еще далеко.

– Совсем, – энергично кивает рабочий и тоже на автомате поправляет жилет. – Вам бы поспешить.

– Да, конечно, – соглашаюсь больше со своими мыслями, чем с ним. Если я не уеду сегодня, то когда еще? Так ведь и передумать можно. Если решился на какую-то глупость, то ее следует делать сразу, пока желание не успело остыть, пока не придумал причин, почему не стоит и почему это глупо. Может, оно и правильно, но если всегда поступать так, как надо, не сдвинешься с места. Самое лучшее – случайно.

Хватаю с земли пестрый рюкзак, усыпанный значками, и бегу туда, куда указал мужчина. Вроде автобусная остановка именно там.

«Как выйдете за ворота, так поворачивайте направо. Там ее, родимую, и увидите».

Родимая, конечно, громко сказано. В здравом уме, я бы обошла ее десятой дорогой, а тут иду прямо к ней. Грязная, покосившаяся, вся изрисованная граффити и покрытая мусором. От нее стойко пахнет мочой и дохлятиной. Точно это и не остановка вовсе, а общественный туалет, который некто избрал местом своего упокоения.

Морщусь, останавливаюсь чуть поодаль, не решаясь приблизиться вплотную к этому сооружению. Вот и знак остановки лежит подальше от нее самой, будто стесняясь. Так относишься к чудаковатым родственникам – вроде и свои, а находиться рядом стыдно.

Оглядываюсь. Кто еще решил успеть на последний рейс? Вообще кому-нибудь туда надо так поздно? Видимо надо. Кроме меня на остановке, причем под самой крышей, еще два человека. Старик с потрепанной книжкой в руках сидит на скамейке. Подслеповато щурится, слюнявит пальцы, чтобы перелистывать страницы, периодически вытирает нос, приминая топорщащиеся усы, напоминающие щетку. Он смотрит только в книгу, не замечая у себя под ногами труп вороны. Чуть поодаль от старика пошатывается рыжеволосый парнишка. Мечтательно улыбается и обнимает объёмный зеленый рюкзак, прикрыв глаза. Его щеки покрыты веснушками, будто кто-то невзначай брызнул кистью, а тот не успел стереть с себя пятна. Рубашка заправлена только на половину, кроссовки и носки разного цвета, очки с желтыми стеклами небрежно нахлобучены на голову, а потрёпанная куртка и вовсе грозит сейчас же свалиться с тощих плеч. Сам он высокий, но немного нескладный, как подросток.

Приоткрыл один глаз, заметил меня, тут же подался вперед и замахал рукой, как давнему знакомому.

Обознался? Всякое бывает.

Я покачала головой, но он продолжил махать, улыбаясь все шире. От него за несколько шагов разило запахом алкоголя, и я поспешила отойти подальше, но его это ничуть не смутило. Он просто решил направиться ко мне. Нетвёрдо, но очень уверенно, будто не понимая, почему его не признают. Неужто забыли? Да быть такого не может! Надо напомнить о себе. Вот так.

Странно все это.

Мысли пронеслись бешено. Где попросить помощи, если этот человек окажется агрессивным? Да и просто не люблю я пьяных. Не переношу запах выпивки, особенно такой стойкий. Будто он не пил, а купался в ней. На старика рассчитывать не приходится, он явно живет в каком-то своем мире. Других людей нет. Убежать? А как же автобус?

Затравленно оглядываюсь, пьяница все ближе. Еще пара шагов и он уткнется в меня. Не ходить же вокруг остановки, как ребенок вокруг елки. Или…?

Но тут случается чудо. Никогда бы не поверила, что автобус придет именно тогда, когда он так нужен. Обычно когда ждешь, по закону подлости, его все нет и нет. А тут раз и вот он. Ни разу до этого еще не была настолько рада транспорту, как тогда! Особенно этой старенькой развалюхе, грозящей рассыпаться на составляющие если не сейчас, то уж на следующей остановке точно.

Кинулась к ней, как утопающий к спасательному кругу, однако не понятно каким образом, старик оказался передо мной. Он что ли телепортировался? Осмотрела его еще раз. Люблю всякие паронормальные видео, ищу логическое объяснение каждому явлению, а тут не могу понять. Все чудесатее и чудесатее, как говорила Кэроловская Алиса. Того и гляди появится белый кролик с часами и моноклем. И все ради того, чтобы поехать со мной в соседний городок. Обыкновенный, маленький городок, которых по стране целая уйма, один другого печальнее.

Пьяница чертыхнулся и сменил направление, когда я уже заходила в автобус. Тут не пристроишься на любимое боковое сиденье, парнишка же сразу сядет рядом. Почему-то я была уверена, что все будет именно так. Печально.

Пришлось пройти мимо мамаши с непоседливыми близнецами, один из которых рыдал, а другой изображал паровоз, мимо мужчины с газетой и женщины с банкой огурцов, чтобы сесть на заднее сиденье рядом все с тем же стариком и напротив одиночного места кондуктора. Оно было занято дородной пожилой женщиной в крохотной шляпке с цветами. Пьяница ввалился следом, огляделся и свалил рюкзак на боковое сиденье. Поближе ко мне. Поморщился. Стал отказываться платить, перекрикиваясь с водителем через весь салон, но долгий спор ничего не дал. Водитель грозился вышвырнуть пьянчугу, тот говорил, что имеет полное право ехать и просто так. Впрочем, все было довольно неубедительно, словно репетиция сценки. Водителя можно понять, почему он спорит, но ничего не делает. Последний рейс как-никак – никому не нужны проблемы. А так оставишь человека тут, а его кто-нибудь прибьет или он замерзнет на смерть, потом будешь корить себя, что поставил деньги выше человеческой жизни, пусть и такой. Молодой, симпатичный, и чего ему не хватает?

Не могу понять я таких. Алкоголь ведь не решает проблем, а создает новые. И не только для самого человека. Для его близких, соседей, просто прохожих. Сколько историй, в которых пьянство рушила семьи, отбирало жизни? Не счесть. Но люди не любят учиться на ошибках других. Им обязательно нужны свои.

Наконец парнишка горестно вздохнул, похлопал себя по нагрудным карманам и выудил пару десяти рублевых монет. Ссыпал их водителю, попутно потрепав его по плечу, и вернулся на свое место, где улегся, закинув ноги на спинку впереди стоящего сиденья. Пока еще пустого.

Повернулся и посмотрел на меня. Я вздрогнула. Ну, не бывает у пьяниц таких глаз! Хотя, конечно, я не знаю их всех, чтобы так утверждать. Но глаза этого человека были слишком ясными, почти прозрачными. Еще немного светлее, и его можно принять за слепого. Цепкий, серьезный, не подходящий его лицу взгляд. Такие очи хочется увидеть у старого пастора, повидавшего жизнь и умеющего прощать, а не у пьяного парнишки.

Смотришь, и хочешь стереть, закрыть их. Чувствуешь себя неловко, неуверенно, как нашкодивший ребенок. И это почему-то злит.

Автобус тронулся – больше никто не спешил на последний рейс. Задрожал всем своим естеством, дернулся пару раз и покатил по ухабистой дороге. Забирался вверх на пригорки, скатывался вниз. За окнами мелькали деревья и дома. Ехать пару часов и не в самой лучшей компании.

Хотелось пристегнуться, когда водитель совершал наиболее интересные манёвры. Крепче сжимала рюкзак, боясь свалиться с сиденья. Остальные относились ко всему философски – так и должно быть. Если будет иначе, значит будет, а нет – так нет.

Дети сменили роли. Теперь плакал другой, пока его брат включил мультфильм на телефоне. Их мать смирилась со всем и пыталась дремать, женщина рядом со мной бубнила о своем отношении к этому: «понарожают, а потом честные люди страдают». Старик по-прежнему читал. Хозяйка огурцов завела беседу с мужчиной, отложившим газету. Спокойно, будто все друг друга давно знают. Только я немного не вписываюсь.

Пьяница оглядел меня еще раз, пожал плечами и встряхнулся, как пес.

– Мы уже виделись. Не помнишь? – прищурился он.

Ничего я не помнила. И вообще не надо со мной говорить. Вон еще сколько людей, готовых поболтать! А я тот самый человек, который даже с друзьями чаще молчит.

Достала сотовый. На мои сообщения никаких ответов. Меня вообще встретят? Обещали же. Но никого нет в сети. И ощущение такое, будто меня бросили. В такие моменты очень жаль себя. Аж плакать хочется, но как-то стыдно и глупо.

– Ну, вот. Опять не слушает, – вздохнул парнишка, поправив очки. – Каждый раз знакомлюсь с ней, рассказываю что-то, а она не помнит. Представляете? – обратился он к старику. – Вы-то хоть помните?

Тот отложил книгу. Кивнул. Уставился в окно, тяжко вздохнув.

– Тоже такое было. Словно каждый раз в другом мире оказывался. В мире, где мы еще не встретились. Забавно. Но я помню все, так словно оно было вчера.

За окнами все темнее. Хочется поскорее приехать. А то так скоро начнет казаться, что сходишь с ума. Или все вокруг не в себе? Сложно сказать. А эти двое разговаривают, еще и делают вид, что я тоже включена в их круг.

– Да, если так подумать, то я бы в каждом мире ее нашел.

– А если ее не будет нигде?

– Значит, и для меня места нет. Без нее мне ничего не нужно.

На книге стерлось большинство букв. Можно прочесть только: «Д…к …ля». И видна часть рисунка – левая половина лица мужчины, контур руки и зажигалка. Наверное, он прикуривает. Но вместо рта видно только размытое пятно, похожее одновременно и на кляксу, и на огонь, и даже на бабочку. Разглядываю, пока старик не кладет сверху руку. Сухая кисть с поломанными ногтями и простым кольцом.

…

– Скоро дождь будет. Дороги размоет.

– Я думал, что уже и снег близко. А тут все солнце и солнце. Ни тучки, ни облачка. Устал я от этой духоты. Устал…

– Гроза. Перед ней всегда душно. А там… Там вновь будут они. Со своей ярмаркой.

– Сплюнь.

Кольцо сверкает. Точно на том месте, где должно быть нарисовано пламя.

…

– А с городом что?

– Цел еще. Правда, не понимаю, зачем мы все туда едем…

…

Спустя пару реплик невольно начинаю отвечать. Их голоса гипнотизируют, странностям находится объяснение. Да и парень не пьян, голос спокойный, твердый. Наверное, кто-то вылил на него злосчастную бутылку. А ворона? Очки старику надо. Вот и не увидел дохлую птицу. Да и ноги больные, стоять тяжело. Так и на землю сядешь, чтобы отдохнуть.

Автобус едет не спеша, качается. Эти мерные движения усыпляют. Хочется свернуться калачиком и дремать. Мне уже кажется, что я слышу шум дождя, хоть и понимаю, что его нет.

А те непонятные фразы? Просто, чтобы познакомиться. Чего только не придумают, даже скажут, что прибыли из будущего, только ради этой встречи. Ничем не хуже других способов начать разговор. По крайне мере, не банально.

К тому же старик с парнем явно знакомы, вон как дополняют друг друга, точно ездят этим маршрутом каждый день. Женщина в шляпке с цветочками тоже иногда кидает фразы, мимолетно улыбается.

Успокаиваюсь. Не знаю почему, но мне становится легче. Все хорошо. Со мой все будет хорошо.

– Да, странная у меня была знакомая. Как и муж ее. Он еще всегда ел колбасу с шоколадом.

– Разве это съедобно? – морщусь.

– Нам нет, а он иначе не мог. Только с шоколадом. Намажет хлеб маслом, положит колбасу, а сверху кусочек шоколада, и счастлив. Каждому ведь для счастья разное надо. Кому-то самую малость, а кому-то и всего мира мало. И это самое грустное, когда есть все, но чего-то не хватает, и ты даже не представляешь чего. Возможно, что совсем бесполезной вещи, но именно она будет ценнее всего мира. Это как с любовью – мы не выбираем, кого любить, просто однажды понимаем, что именно без этого человека, мир не такой прекрасный, как с ним.

– Ну, шоколад хотя бы безобидно, – улыбается веснушчатый парень. – Да, и странности делают нас собой. Все эти незначительные детали. Что же касается любви, то тут не угадаешь. Порой нам лучше всего с теми, кто уничтожает наши вселенные, оставляя после себя кучу осколков. Сердца, надежд, будущего…

– Это да. Со слишком правильными людьми довольно скучно, – соглашаюсь, вспоминая всех своих знакомых. Каждый чем-то выделяется. Есть в них что-то цепляющее, делающее их особенными. – А на месте разрушенного, всегда можно выстроить нечто новое.

– Но стоит ли оно того?

– Если ты в этот момент счастлив, то да. Почему бы не рискнуть всем?

Молчим. Слушаем тарахтение автобуса, громкие голоса мультгероев, которые развлекают уже обоих близнецов, тихий храп их матери, неспешный разговор других пассажиров об огурцах и рассаде. Отвечаю на сообщение очнувшегося друга. Пишу, что приеду на автобусе. Он обещает встретить.

– Я многих людей знал, и обычных, и странных. Хотя двоих запомнил лучше всего. Вы, наверное, их помните? – парнишка лукаво щурится, кивая старику. – Один все пытался найти ответы, а другой забыть. С первым я познакомился на кладбище. На похоронах второго. Второго… Ох, а это длинная история… – вздыхает. На пару мгновений кажется гораздо старше, чем есть.

И он начал рассказывать на пару со стариком. О метро, о монстрах, о дневниках. О призывателе, который пил с демоном чай, о его пропавшем друге и погибшей невесте.

Столько всего, что было похоже на пересказ романа, но в ту минуту почему-то казалось абсолютной правдой. Историей обычного человека, жившего когда-то.

Руки жгло, хотелось все записать. Как можно скорее, чтобы ничего не забыть. Впрочем, именно так я и поступила. Как только вышла из автобуса, рассказала встречающему другу всю историю, попутно включив диктофон.

Когда же автобус только остановился, и мне нужно было выходить, старик выудил из сумки помятый конверт и протянул его мне, а парень проводил до самой двери, чтобы приникнув к стеклу показать мне три пальца, крикнув: «Через…». А через что и что будет не понятно. Может через три дня, а может и года. Поживем, увидим. Если это вообще что-то значит.

– Ты не поверишь, что случилось! – начала я пересказывать другу.

– Чувство самосохранения у тебя ноль, – через некоторое время он отобрал у меня конверт. – Тебе повезло, что с тобой все в порядке.

– Да, наверное. Но они хорошие. Честно.

– Психи тоже бывают хорошими, – он заглянул в конверт. Выудил на свет засушенную розу и флэшку. – И зачем?

– Для красоты. А тут что?

Пожал плечами. Покрутил флэшку в руках. К ней был прикреплен брелок с надписью: «Продолжение».

– Так что там дальше? – друг вернул все содержимое конверта обратно и спрятал его в рюкзак. – Дома посмотрим.

– Едем, спокойно, тихо. Говорим о счастье, о любви… А потом о людях. Вот тут они и начали рассказывать о Саше. О каком? Да, вот же, слушай. Он был призывателем. Это как экзорцист, но наоборот. Нет, не в человека, а просто. И мир он видел иначе. Видел призраков, монстров, русалок…Эй, не смейся!

Странно все. Так не бывает. Особенно по датам, словно поговорила с пришельцем из будущего. Может, спустя три чего-то я и получу ответы на свои вопросы. А пока запишу то, что успела рассказать другу.

Пролог

«Если личность или то, что мы называем душой, продолжает жить после смерти, то естественно предположить, что она хотела бы общаться с теми, кого оставила здесь, на земле. Я думаю, что можно создать инструмент, который запишет потусторонние послания».

Томас Эдисон

Призыватель – некто, совершающий призыв.

Нельзя утверждать, что все описываемые события были на самом деле, так же как нельзя говорить о том, что они никогда не происходили.

Так случилось, что эта история была рассказана у могилы сразу же после похорон. Хотя, там многое было. Находились и те, кто утверждал, что видел призраков. Именно так, во множественном числе. Девять людей, бесплотных и безучастных, прогуливались среди надгробий. Были, конечно, и те, кто видел единичные экземпляры, но болтунам больше нравилась девятка. Видимо они наблюдали в ней некий особый символизм, или ощущали, что при упоминании этого числа их слова приобретают больший вес. Но это не так уж и важно – мало ли, о чем шепчутся люди. Особенно если их показания не сходятся ни в чем, кроме числа.

Тогда и возникает вопрос – откуда оно вообще взялось? Те, кто знал правду, молчали. Но число было, обрастало слухами и создавало мифы, в которых терялись все зерна здравого смысла. Неизменным оставалось лишь одно – человек, похороненный тут, под простецким крестом, был тем, кто вызывал демонов.

Глупая сказка. А может, и нет.

Однако нельзя отрицать того факта, что нечто необъяснимое здесь было. Да и не могло не быть. Было бы гораздо страннее, если бы этот земляной холмик оказался простым пристанищем тела. Обыкновенной могилой, каких тут сотни. Ведь, старик, похороненный тут, не прост даже без всяких баек.

Начать хотя бы с того, что его гроб был пуст. В храме, когда его отпевали, отдав дань старым традициям, тело было, а стоило отвезти этот деревянный ящик на кладбище, как оно испарилось, словно никогда тут и не лежало.

Тело искали, но так и не нашли – похоронили пустой гроб. Скудные знакомые молча постояли, да и разошлись. Никто из присутствующих не знал старика достаточно хорошо, чтобы грустно вздыхать или плакать. Все те, кому он был действительно дорог, не могли присутствовать при его отбытии в последний путь. На фотографиях, которые бережно хранил старик, все близкие ему люди были зачёркнуты – он ставил алые крестики, прощаясь с ними. Он не ходил на их похороны, но знал, что их нет. Хоть и отрицал все в разговорах. Он не хотел видеть их мертвыми, чтобы дольше обманывать себя и убеждать, что дорогие люди еще здесь, рядом с ним. Когда-нибудь они еще соберутся, еще сделают общее фото, как тогда, когда ему было тридцать пять. Будут смеяться, обсуждать планы на будущее и верить, что у них все еще будет хорошо, ведь возраст – не более чем цифра.

Но последний алый крест поставлен. Гроб закопан. Все разошлись.

Пусто! Как же… Нет.

Остался мальчишка, нервно сжимающий зонт и его собака, крупная шавка, дергающаяся из стороны в сторону. Ей явно что-то не нравилось, но она не могла понять что, лишь нервно скулила, поглядывая на хозяина и периодически припадая к земле.

Возможно, она что-то слышала, что-то, что не принадлежало этому миру. Некий белый шум, стремящийся поведать историю тех, кого уже нет.

Дождь, прекратившийся незадолго до церемонии, вновь начал набирать обороты. Мрачные желтопузые тучи грозились разверзнуть свое брюхо и разразиться грозой, рокочущей и ослепительной, точно само небо зло и недовольно гибелью старика, хранившего свои секреты до самой смерти.

Повеяло непривычным холодом, и мальчишка поежился, натянув махровый клетчатый шарф на подбородок. Пес прижался к нему, жалобно пожаловавшись на свою тяжелую судьбу – ему хотелось поскорее уйти, кинуться прочь со всех лап, но он не мог бросить хозяина. Он считал, что в ответе за своего человека, и если тот решил умереть, то пес обязан погибнуть вместе с ним.

Все же люди не заслуживают собак, способных любить людей так, как другим и не снилось – предано и самоотверженно, больше, чем самих себя.

– Вы мне так ничего и не рассказали! – возмутился мальчишка, точно был уверен, что сейчас старик восстанет из могилы, признает, что его смерть не более чем глупая шутка, и как на духу поведает всю свою историю от рождения и до сего дня. – Вы обещали! Александр Михайлович… – жалобно и по-детски. – Обещали…

Старик не явился. По-прежнему улыбался лишь с фотографии, на которой он был непривычно молод и красив. Живой, смеющийся, отрицающий смерть – такой, каким его запомнили близкие. Наглый и жестокий – такой, каким он представал перед недоброжелателями. И эти глаза, что кажется смотрят в саму душу… Куда бы ты не пошел, эти очи будут следить за тобой. Слишком настоящие, чтобы быть простой фотографией.

Но теперь ему все равно, что о нем думают люди. Ему не важно, сколько обещаний так и остались словами. Мертвые не интересуются тем, что было у них при жизни, только если это не было важнее самого их существования.

– Пожалуйста… – прошептал мальчик и выронил зонт, подставив лицо первым каплям, обжигающе-прохладным, но почему-то приятным. Они приводили мысли в порядок. Приминали волосы, опускали на глаза челку. – Я всего лишь хочу знать правду. О моем деде, о вас, о том, чем вы занимались. О тех странных фотографиях, которые хранила бабушка Марта.

Тихие слова, обращенные в никуда. Здесь и сейчас перестало быть таковым, став тем, что называют никогда.

Собака истерично взвизгнула и затихла. То, что она почувствовала, было гораздо страшнее всего, что она могла представить, а потому лишь молча раскрывала рот и ближе пододвигалась к хозяину, стараясь стать незаметной на его фоне, если и вовсе не исчезнуть.

Мальчишка посмотрел на нее, не понимая, чем вызвана такая реакция.

– Есть вещи, которые лучше не знать, – спокойный хриплый человеческий голос. Некто бесшумно подошел со спины, заставив мальчишку вздрогнуть – он не заметил, как кто-то оказался тут. Ему казалось, что все разошлись. Да и похожего лица он сегодня не видел. Слишком оно правильное, запоминающееся и выразительное. И этот пронзительный взгляд иссиня-чёрных глаз. Или голубых? А может зеленых? Сложно понять из-за круглых желтых очков без оправы.

Мужчина улыбался и изменялся все сильнее, точно не мог определиться с обликом.

Мальчишка встряхнулся, отгоняя видение. Наслушался баек и теперь мерещится черт возьми что. Так недолго начать утверждать, что он увидел самого Воланда, явившегося за очередной Маргаритой. Но нет. Это обычный человек, который, по всей видимости, не захотел толпиться среди незнакомцев. Наверное, он один из немногих, кто действительно знал старика.

Мужчина скосил взгляд на крест, вытянув перед собой руку, точно закрывая дату смерти. Прищурился и кивнул сам себе, признавая, что так оно гораздо лучше.

«Александр Михайлович Винницкий. 1983 –…».

Мальчишка невольно поправил повязанную на лоб черную ленту. На месте ли она еще? Да. Мимоходом зачесал назад волосы, чтобы не мешались. Мокрые каштановые пряди лезли в глаза, заслоняя обзор.