Философия существует! Вопросы теории и методологии философских исследований

Философия и занятия философией непосредственным образом связаны со становлением личности, осуществлением человека в качестве свободного существа, это есть, как пишет Фуко, «наша собственная работа над нами самими в качестве свободных существ»[17]. По Хайдеггеру, «философствование есть один из видов присутствия»[18].

Философия как сложившаяся теория представляет собой основание научного метода и необходимым образом сопровождает научные исследования, нуждающиеся в новых концептуальных средствах. Современные философские концепции могут быть рассмотрены и как актуальная философия какой-либо отрасли, и как аналитика современной культуры. Они представляют собой арсенал понятий, мыслительных ходов, откуда начинающие исследователи могут черпать материал для размышлений, язык описания, методологические средства. В этом состоит методологическая функция философии и философских предметов в системе образования.

Итак, философия предстает двояко: в мировоззренческом и методологическом аспектах. Первый аспект – мировоззренческий – связан с определением философии как рационального мышления о мире, критикующего мифы и иллюзии. Исходя из такого понимания, философия нужна для воспитания независимо мыслящих индивидов – личностей с развитым рациональным мышлением, которое человек практикует на протяжении всей жизни, поскольку мышление не есть результат, которого можно достичь, а способность, которую нужно применять всегда. Только на основе критического рационального мышления можно осуществить научное познание мира, с чем связана вторая функция философии – методологическая. В соответствии с этим философия определяется как «творчество концептов»[19], методов, категорий, которые ученые – представители конкретных наук не открывают заново, а применяют для исследования мира. Концепты, категории, понятия появляются в конкретную эпоху, развиваются в последующие века, т. е. имеют историю. Возникает вопрос об отношении философии к своему прошлому, об отношении философии и истории философии.

Сложность и противоречивость отношений мыслителей с прошлым, борьбу с истинами, доставшимися от прошлого и потому кажущимися неприкосновенными, можно описать словами Ж. Делёза и Ф. Гваттари, хотя они в данном случае пишут не о философах, а о художниках: «Живописец пишет не на чистом полотне, а писатель – не на белой странице, но на странице или холсте, уже настолько испещренных предсуществующими, предзаданными клише, что материал приходится сперва оттирать, отчищать, отскабливать, даже разрывать, чтобы пропустить свежий ветерок хаоса, приносящего нам видение»[20]. Философы современности не только отвергают, вымарывают мысли и клише, переданные им в наследство мыслителями прошлого, освобождаются от них (как это ярко описывают Делёз и Гваттари), но очень часто и находят в прошлом основания для собственной мысли, в философах минувших эпох – собеседников и даже союзников по борьбе с нынешними врагами. Важной частью философского знания с начала XIX в. становится история философии.

По поводу отношения философии к своему прошлому в российской научной литературе последнего времени существует довольно обширная дискуссия, которая активизировалась в связи с переводом на русский язык очерка американского философа Р. Рорти «Историография философии: четыре жанра»[21]. Публикация этой работы, снабженная большой вступительной статьей и комментариями И. Джохадзе, во многом способствовала развитию дискуссии, выразившейся в том числе и в коллективной монографии «Аналитическая история философии: методы и исследования» И. В. Берестова, М. Н. Вольф, О. А. Доманова[22], учебном пособии М. Н. Вольф «Философия и ее история. Дискуссии»[23], ряде статей, одна из которых касается вопроса возможности цифровизации историко-философского знания[24]. В данной главе мы не претендуем на то, чтобы подвести итоги этой обширной и глубокой дискуссии, выходящей к обсуждению важных вопросов – различие аналитической и континентальной философии, особый статус истории античной философии, вопрос о возможности цифровизации историко-философского знания, понимание философии как культурной политики, а скорее попытаемся, основываясь на своем понимании философии, ответить на вопрос о соотношении философии и истории философии. Свое понимание философии мы уже изложили выше, теперь обратимся к вопросу: чем же отличается философское знание от историко-философского?

Аристотель в «Поэтике» пишет, что «задача поэта – говорить не о том, что было, а том, что могло бы быть, будучи возможно в силу вероятности или необходимости. <..> Поэтому поэзия философичнее и серьезнее истории, ибо поэзия больше говорит об общем, история – о единичном»[25]. Исторические истины – истины факта, они случайны, философское же знание связано со знанием общим, имеющим необходимый характер. Как отмечает О. В. Алиева, ссылаясь на Мальбранша: «Мы по-прежнему остаемся внутри картезианской парадигмы, различающей сам исследовательский поиск ответов на “философские” вопросы (например, какова природа истинных пропозиций) от реконструкций того, как люди занимались таким поиском, т. е. от истории философии (что Аристотель думал о том, какова природа истинных пропозиций)»[26].

Сама по себе история философии неоднородна. Рорти выделяет четыре жанра: 1) рациональная реконструкция – попытка сделать мыслителей прошлого современниками в разговоре, обмениваться с ними аргументами, т. е. вести разговор с ними на языке современного философского словаря; 2) историческая реконструкция – рассмотрение идей мыслителя прошлого на его собственном языке и в его контексте, не связывая его идеи с актуальными философскими проблемами, т. е. «рассказы о философах прошлого, незнакомых с философией настоящего»[27]; 3) история духа, которую Рорти называет немецким словом Geistesgeschichte, выявляет не только специфику философских вопросов в определенной период, но и то, какие из этих вопросов суть по-настоящему философские, а какие нет, т. е. формирует дисциплинарный канон; 4) доксография – распространенный и самый сомнительный жанр[28] в классификации Рорти, заключающийся в примити-визирующих и искажающих пересказах идей философов прошлого, направленных на их мумификацию (в противоположность первым двум жанрам, которые направлены на воскрешение мыслителей как собеседников). По мнению Рорти, именно четвертый жанр – доксография – должен сойти со сцены, три других необходимы, представляя собой пример гегелевской триады и в том или ином виде переплетаясь между собой в отдельном конкретном исследовании[29].

Несмотря на полноту представления, обещанных этими тремя жанрами, Рорти пишет о еще одном жанре – интеллектуальной истории, выходящей за пределы проблем отдельных дисциплин и проблем отграничения одной сферы деятельности от другой, в которой философия уравнивается с другими дисциплинами, а потому интеллектуальная история служит жанровым противовесом истории духа, что приводит к обновлению канонов. Несмотря на свой материализм и номинализм, Рорти констатирует, что философия не может совсем отказаться от канонов, поскольку философы нуждаются в самоутверждении, для чего им требуется «воображаемый разговор с предшественниками, плюс малая толика самоуверенности, которая дала бы повод считать, что мы в чем-то разбираемся лучше них»[30]. В завершение краткого очерка о четырех жанрах Рорти описывает более полезную, по его мнению, историю философии – рассказ о людях, которые формулировали вопросы, и их попытках отвечать на эти вопросы. Задавать эти вопросы мы должны сами себе и пытаться найти ответы на них. Решить, какие из ответов правильные, можно, только создав собственный канон, т. е. сформировать для себя историю духа, но при этом нельзя терять чувства сообщества, которое питается непрекращающимся диалогом-разговором с другими спрашивающими сквозь годы и столетия.

Если понимать философию в духе Рорти как продолжающийся сквозь века разговор-диалог о философских проблемах, то история философии, понимаемая как рациональная реконструкция и как история духа, является философией. С этим согласна и О. В. Алиева, которая пишет о том, что нельзя провести непроницаемую границу между философией и историей философии[31], несмотря на институциональные – на кафедрах и в журналах – различия. Исследователи, предпочитающие метод рациональной реконструкции (т. е. реконтекстуализации мысли прошлого в свете современных философских вопросов), который отечественные исследователи называют иногда полемической реконструкцией (В. А. Куренной) или апроприационизмом (присваивающим подходом) (М. Н. Вольф)[32], стремятся к дистанцированию от субъективных оценок философских идей и решений. Исследователи, которые пишут историю духа, наиболее оценочны и претенциозны в своих оценках, они определяют, какие именно вопросы являются философскими в определенную эпоху, и на основании этого определения кого-то включают в философию, а кого-то исключают из нее, таким образом формируют канон. В качестве примера можно привести включение Хайдеггером Ницше в число важных философов, завершающих метафизику, и, наоборот, исключение С. Кьеркегора из числа философов, его описание как выдающегося религиозного писателя, но не философа.

Дополнение трех жанров истории философии интеллектуальной историей раскрывает герметично закрытые до сих пор «двери философских сфер» вширь, добавляя историко-философскому знанию толику экстернализма. Мы согласны с утверждением О. В. Алиевой[33], что в чистом виде экстернализм в историко-философском знании невозможен, поскольку в этом случае будет потеряна специфика философских размышлений, а сама философия заменена социологией знания. Сам же Рорти замечает, что интеллектуальная история важна для критики конкретного канона и формирования нового, более способствующего солидарности между философами. Можно заключить, что философия не может обойтись без канона, т. е. без оценки различных идей с точки зрения их философской значимости, которая основывается на собственном понимании предмета философии конкретным философом, его собственного выбора, основанного на самопонимании. Таким образом, мы пришли к началу нашего размышления и к обосновываемому выше хайдеггеровскому пониманию философии как такого вопрошания, которое «ставит под вопрос и самого спрашивающего»[34]. Мы философствуем, когда вступаем в диалог с философами, когда говорим с ними о том, что они обсуждают. Эта проговариваемая речь и есть философия[35].

Заслуживают внимания философские проекты современных французских философов конца XX в. А. Бадью и Ф. Ларюэля, которые настаивают на том, что философия должна порвать со своим историцизмом, перестать заниматься своей историей. При этом Бадью, например, говорит о платоновском жесте, который он сам пытается повторить. Это говорит о том, что историю философии Бадью в данном случае понимает как доксографию, от которой призывает отказаться. Опора Бадью на платоновское определение философии, и прежде всего на размеченное в ней размежевание философов и софистов, говорит о том, что он не изгоняет рациональную реконструкцию из философии.

В заключение нашего рассуждения о философии как истории философии хотелось бы отметить еще один аспект рассматриваемой проблемы, связанный с плюрализмом философского знания. Философию невозможно представить как генерализирующую теорию, формулирующую единственный ответ на фундаментальные философские вопросы. Но все же эта невозможность в некоторые времена становится действительностью, пусть и ненадолго. Защититься от такого «тоталитаризма» мысли помогает опора на историю философии, которая дает представление о множественности и непереводимости философских систем и языков. О важности сохранения непереводимости как источника обогащения языков и культур пишет одна из активных участниц дискуссии об истории философии М. Н. Вольф в заключении к монографии «Аналитическая история философии: методы и исследования». Вольф обращается к анализу проекта Б. Кассен «Европейский словарь философии: Лексикон непереводимостей» (2004). Основываясь на принципе несоизмеримости разных научных теорий, сформулированном в философии науки XX в. Т. Куном, отечественная исследовательница предостерегает от иллюзии переводимости с языка на язык, которая сегодня поддерживается надеждой на цифровизацию, на создание универсального языка, на деятельность искусственного интеллекта. Исходя из этого, Вольф, опираясь на выводы Б. Кассен, высоко оценивает важность «несоизмеримости, которая не требует уничтожения, потому что она суть источник обогащения языков, поскольку каждый язык набрасывает на этот мир какую-то свою, новую уникальную понятийную сетку»[36].

История философия, будучи реализована как рациональная или историческая реконструкция, в виде истории духа или даже всеми критикуемой доксографии, тем более в виде интеллектуальной истории, представляет собой номиналистическую картину множества персоналий, языков, систем и мировоззрений; картину, которую невозможно свести к единству, а это значит, что разговор человечества о том, что ему делать с самим собой (Рорти) будет продолжаться, поскольку окончательного, единственно верного и устраивающего всех ответа на фундаментальные вопросы бытия и познания сформулировать невозможно. И потому каждый может, если у него есть такое желание, искать ответы на эти вопросы сам. На этом пути можно поговорить с мудрыми и интересными собеседниками – Платоном, Эпикуром, Р. Декартом, Кьеркегором, Ницше, Хайдеггером или другими по собственному выбору, т. е. создать собственную историю философии.

Примечания