Дьявольские пряники

Предисловие

Если бы правда действительно была исключительным благом, разве существовали бы те, кто от нее бежит?

Глава I. Послание

В сверкающем зале Нижнего Дворца Искушений – привычный хаос. Повсюду разбросаны эскизы вечерних платьев, недопитые бокалы шампанского и меню лучших ресторанов преисподней. За огромным столом из черного оникса сидит Люциус Великолепный – глава Низшего Света, верховный куратор всех земных удовольствий.

Его обычно безупречная укладка слегка растрепана, а алый шелковый халат небрежно распахнут. В одной руке он держит бокал игристого вина, взгляд рассеянно скользит по россыпи бумаг на столе. В воздухе витает аромат жасмина и едва уловимый запах ладана и табака – верный признак того, что в зал только что вошел кто‑то из младших слуг преисподней.

Люди веками рисовали в воображении картину ада – яркую, пугающую, полную зловещих образов. Чаще всего ад представляется как дорожка, вымощенная благими намерениями: будто каждый добрый порыв, обернувшийся ошибкой, укладывает очередной камень в эту мрачную дорогу. Вслед за этой мыслью воображение дорисовывает огромный кипящий котел, в котором мучаются грешники. Воздух там, как принято считать, дрожит от невыносимой жары, а пламя лижет стены преисподней; краснокожие черти с вилами в руках подталкивают души к котлам и строго следят, чтобы никто не избежал своей участи. Все вокруг черное и унылое: кромешная тьма, подсвеченная лишь отблесками огня, у самых врат ада стоит грозный страж – то ли Цербер, то ли могучий демон с тяжелым взглядом, – он не пускает обратно и строго следит за порядком в преисподней. А рядом, словно символ высшей справедливости, возвышаются весы, на которых взвешиваются грехи и добрые дела: малейший перевес в сторону зла – и судьба души решена.

Но вопреки ожиданию человечества ад оказался на удивление… офисным. Никаких огненных рек – вместо них ковролин цвета «вальяжная серость», который, кажется, поглощает не только шаги, но и волю к сопротивлению. Вместо чертей с вилами – менеджеры среднего звена в слегка оплавленных галстуках, вечно спешащие на планерки у начальника отдела вечных мук. На входе в ад никаких грозных стражей с трезубцами и огненными мечами не оказалось. Ни Цербера, ни демонического великана с пылающим взором – ничего подобного. Вместо этого за массивной, внушительно скрипящей дверью сидит некий образ обыкновенной женщины лет пятидесяти с лишним весом – в строгом сером костюме, с туго стянутыми в пучок волосами и взглядом, способным заморозить даже пламя преисподней. Перед ней на столе красуется самодельный плакат: «Соблюдайте очередь! Вход строго по талонам». Рядом терминал электронной очереди. А любимая фраза дамы: «У нас тут не санаторий, а система!»

Дед Матвей, проживший долгую жизнь – никак не ожидал, что его путь в загробный мир начнется с очереди.

Он очутился перед массивной дверью с потускневшей табличкой «Вход в ад» и, перекрестившись по привычке, толкнул ее. Вместо пламени, чертей и котлов его встретил просторный холл с линолеумом в елочку и стойкой, за которой сидела дама с железным взглядом и папкой «Текущие грешники».

– Талончик возьмите, – строго сказала она, не поднимая глаз.

– Чего‑чего? – опешил дед.

– Талон! На прием. Видите очередь? Все по талонам.

Дед оглянулся. Действительно, вдоль стены выстроились души – кто‑то листал потрепанную газету «Загробные вести», кто‑то нервно поглядывал на часы, кто‑то уже успел задремать, привалившись к стене.

– Да я ж не за собой, – попытался объяснить дед. – Меня, значится, за грех какой‑то сюда определили…

– Все за грех, – отрезала дама. – У нас тут не санаторий. Берите талон и становитесь в конец. И не толкайтесь!

– Да какой толк в талонах‑то? – возмутился дед. – Я ж помер уже! Чего еще ждать?

– Порядок есть порядок, – дама наконец подняла глаза, и дед почувствовал, как по загробной спине пробежал озноб. – Нарушение регламента – плюс сто лет к сроку.

– А за что ж меня, скажите, сюда‑то? – решил уточнить дед, беря бумажку с номером тысяча триста сорок семь. – Я ж вроде как…жил как все. Огород сажал, внуков учил, на лавочке посиживал…

– Секунду.. сейчас посмотрю, – недовольно ответила женщина, открывая данные на компьютере. – По данным отдела учета грехов вы в 1987‑м году у соседа с грядки три огурца сорвали.

– Так то ж Петька сам сказал: «Бери, Матвей, не жалко!» – всплеснул руками дед.

– Показания свидетеля не подтвердились, – сухо отрезала дама. – Он утверждал, что молчал, а вы воспользовались его молчанием в корыстных целях.

– Да какие корыстные? Три огурца! – дед чуть не топнул ногой, но вовремя вспомнил, что теперь он вроде как бесплотный.

– Грех есть грех, – поджала тонкие губы с морщинами дама. – Если вы не согласны с решением отдела учета грехов, – бесстрастно продолжила женщина за стойкой, – имеете право подать заявление на пересмотр вашего дела. Вот бланк.

Она ловко вытащила из стопки лист желтоватой бумаги с заголовком «Форма № 666‑А (ред. от 13.06.1213 г.) „Заявление на пересмотр решения о направлении в ад“» и протянула деду.

– Заполняйте разборчиво, в трех экземплярах. Один остается у нас, второй – в архив, третий – для личного пользования, пока идет рассмотрение.

Дед Матвей растерянно взял бланк:

– И сколько ждать‑то?

– Рассмотрение заявления занимает от трехсот до пятисот лет, – отчеканила дама. – В зависимости от загруженности комиссии по пересмотру загробных дел.

– Да я ж за пятьсот лет тут пять раз еще помру! – всплеснул руками дед.

– Это не является основанием для ускорения процедуры, – строго заметила дама. – Это вам не рай, где святые на облачках вечно катаются, – фыркнула женщина за стойкой, аккуратно раскладывая талоны по папкам «Принято», «На рассмотрении» и «Отказано».

Кто‑то из очереди сочувственно хмыкнул:

– Я вот подал заявление еще при Иване Грозном. До сих пор жду. Говорят, мой пакет документов где‑то в канцелярии затерялся. Теперь вот жду, когда найдут – а это, по предварительным оценкам, еще лет двести.

Дед Матвей вздохнул, положил бланк в карман и побрел в самый конец очереди.

– Ну и дела, – бормотал он себе под нос. – Огурцы эти проклятые… Да у нас в сельсовете в 70‑х и то быстрее дела решали!

Он оглянулся на даму за стойкой – та уже деловито закрыла окно регистрации, выставив табличку «Прием душ: 9:00–17:00, обед 13:00 –14:00». Опоздавших не принимаем, только по предварительной записи на следующую вечность.»

Так что да, ад – это, по сути, обычный офис. С бюрократией, дедлайнами, совещаниями и чувством, что ты застрял здесь навсегда. Все как у всех.

В воздухе также витает запах перегретого принтера и дешевого растворимого кофе из автомата, который почему‑то всегда выдает напиток с привкусом отчаяния. На стенах – мотивационные плакаты: «Страдание – путь к просветлению» и «Кайся эффективнее: внедряй KPI в раскаяние».

Коридоры заполнены душами, толкающими тележки с папками «Незавершенные грехи», «Отложенные раскаяния» и «Документы на пересмотр приговора». Кто‑то нервно листает регламенты, пытаясь найти пункт, позволяющий обжаловать решение. Кто‑то стоит у кулера, обсуждая с коллегой: «Ну да, опять эти квартальные муки перенесли на следующий век…»

Обеденный перерыв в офисе Низшего Света, безусловно, тоже имеется. Проходит в столовой с меню «Грех дня» и очередью за порцией «Вечного сожаления с гарниром из угрызений совести». Кто‑то достает из сумки контейнер с котлетами из домашних скандалов, а кто‑то листает демонический аналог соцсетей – «Инфернограм», где все выкладывают фото с горящих огнем компьютеров и подписи вроде: «Опять вечные муки… Но хотя бы вид красивый!»

А вечером, когда огни адских ламп тускнеют, души расходятся по домам. Точнее, по камерам временного содержания. А уборщики с метлами и ведрами с кипящей смолой наводят порядок. И только в дальнем углу кто‑то дописывает на доске: «Завтра – обязательный тренинг: „Как повысить эффективность мук без увеличения бюджета“».

В кабинете начальника, Люциуса, Владыки Низшего света, все тоже как положено: массивный стол из черного оникса, на стене – портрет Верховного Судьи в золоченой раме, а на подоконнике – горшок с чахлым ядовитым кактусом, который, по легенде, выжил здесь еще со времен Всемирного потопа. Только со времен правления Люциуса зал значительно преобразился, наполнившись атрибутами роскоши и великолепия.

По периметру зала возвышаются высокие колонны из полированного базальта с инкрустацией из черненого серебра. Каждая украшена барельефами, изображающими сцены древних триумфов и аллегории искушения – фигуры грешников и демонов переплетаются в причудливом танце, застывшем в камне. Капители колонн венчают скульптурные головы рогатых существ, чьи глаза, казалось, следили за каждым, кто переступал порог.

Между колоннами протягиваются тяжелые бархатные портьеры глубокого багряного цвета с вышитыми по краям символами древних заклятий. Пол выложен мозаикой из кусочков обсидиана и кроваво‑красного кварца, складывающихся в сложный узор – карту девяти кругов ада, где каждый изгиб линии имеет магическое значение. В центре зала, прямо под массивной люстрой, сияет символ власти Люциуса: переплетенные змеи, кусающие друг друга за хвост, – древний знак вечного цикла искушения и раскаяния.

Люстра, свисающая с высокого сводчатого потолка, представляет собой настоящее произведение искусства: сотни кристаллических капель, имитирующих застывшие капли адского пламени, преломляют свет так, что по стенам бегают алые блики. Она питается не электричеством, а концентрированной энергией мелких грехов – каждый раз, когда где‑то на земле кто‑то лжет или завидует, люстра чуть ярче вспыхивает.

У дальней стены стоит витринный шкаф из черного дуба с серебряными накладками. За стеклом хранятся реликвии: перо, которым подписаны первые договоры о продаже душ; миниатюрная модель первого котла; книга с именами всех грешников за последние три тысячелетия.

На столе рядом с кипами документов расположился небольшой фонтанчик – не с водой, а с тягучей темно‑фиолетовой жидкостью, напоминающей густое вино. Она медленно струится по ступеням из черного мрамора, создавая успокаивающий звук, который, как говорили, помогал Люциусу принимать сложные решения.

Даже канцелярские принадлежности выглядели роскошно: пресс‑папье из цельного аметиста, чернильница из черепахового панциря древнего демона, ручки с корпусами из кости мифических существ. Даже скрепки здесь отлиты из сплава, содержащего частицу первородного огня.

Воздух в зале Люциуса был насыщен едва уловимым ароматом чего‑то неуловимо горького, напоминающего о вечности. Все в этом кабинете – от тяжелых ковров с вязью магических символов до позолоченных уголков папок с документами – кричало о власти, но не грубой, а утонченной, изысканной, достойной того, кто когда‑то бросил вызов самим небесам, а теперь правил Низшим Светом с безупречным вкусом.

У Люциуса, конечно же, как и у любого начальника, сложности уже другого уровня – не то что у простых рядовых демонов.

В разгар рабочего дня Люциус с наслаждением делал глоток ароматного капучино – не адского варева, а настоящего, земного, с легкой горчинкой и нотками карамели. Он специально заварил его по особому рецепту: три минуты настаивания, строго 85 °C, щепотка корицы – только так можно было на мгновение забыть о бесконечных отчетах, совещаниях и вечных муках, которые требовали постоянного контроля.

Владыка Низшего света удобно устроился в своем кресле из обсидиана, закинул ногу на ногу и сосредоточенно следил за экраном древнего плазменного телевизора. На экране разворачивалась драма: герои сериала стояли на краю обрыва, злодей произносил пафосную речь, а главная героиня с трагическим выражением лица шептала: «Ты не понимаешь, что натворил…»

– О, наконец‑то кульминация, – пробормотал Люциус, потянувшись за печеньем в форме черепов. Люциус уже оттопырил накрахмаленный лаком мизинец, изящно держа в руках крошечную чашку из тончайшего костяного фарфора, но насладиться моментом до конца ему было не суждено.

Из‑за помпезной колонны выскочил чертенок с пушистым хвостом, едва достающий Люциусу до колена. Его глаза горели восторгом и тревогой одновременно. Люциус в панике отбросил кружку с капучино – та, к счастью, приземлилась на мягкую подушку рядом с креслом, не проронив ни звука. Быстро выключил свой телевизор и движением, отточенным годами скрытности, он подхватил с низкого столика бокал насыщенного рубинового вина и демонстративно поднес его к губам, сделав вид, будто пил все это время именно его.

В руках чертенок сжимал внушительную стопку пергаментных свитков, перевязанных белой лентой с печатью Высшего Света.

– О, ваше Греховейшество! – выпалил чертенок, едва не споткнувшись козьими ногами о край персидского ковра. – Срочные послания! Из Высшего Света!

Люциус лениво приподнял бровь. Увидев толстую стопку бумаг, его глаза мгновенно налились дьявольским злом:

– Опять? – он сделал глоток вина, не отрывая взгляда от посланника. – И каким же небесным созданием на сей раз удостоили нас чести? Свиток, перевитый шелком на белых лебедях? Или, быть может, послание от ангелов в бархатных перчатках, скрепленное восковой печатью с божественными перстами?

– Никак нет, Ваше Злодейшество. Это… распечатали на принтере. С тех самых пор, Владыка, как белые лебеди вернулись Высшему Свету в виде «гриль» мы перешли на электронный документооборот. Белые лебеди… оказались непрактичны. А электронная почта – оперативно, гигиенично и без перьевой пыли.

– Ясно. Бюрократия без места веселью. И что на этот раз? Неужели они наконец решили похвалить нашу новую линию соблазнительных ароматов?

Чертенок нервно переступает с ноги на ногу, хвост дергается из стороны в сторону.

– Э‑э‑э… не совсем, Повелитель. Тут… тут, кажется, претензии. Много. – Он протягивает стопку свитков, и те слегка дрожат в его маленьких руках. – Они пишут про «чрезмерное распространение дьявольских тенденций», «необоснованное увеличение удовольствий на душу населения» и… э‑э‑э… «систематическое нарушение баланса искушений в мировой среде». И это только маленькая часть..

Люциус издает долгий, утомленный вздох. Он ставит бокал на стол, берет верхний свиток и пробегает глазами первые строки. Его лицо постепенно приобретает выражение, которое младшие демоны называют «ледяным великолепием».

– «Требуем немедленного отчета по всем случаям распространения искушений за текущий год…», – читает Люциус, и каждая фраза звучит все более ядовито. – «Описать количественно и качественно: число соблазнительных предложений в сегменте „людской соблазн“; объем эмоционально‑увлекательных мероприятий, провоцирующих легкомыслие; интенсивность гастрономических провокаций, ведущих к чревоугодию“».

Люциус резко перелистывает страницу.

– Также надлежит предоставить детализацию по: частоте использования чар искушения в общественных заведениях; количеству случаев злоупотребления эстетическим наслаждением, включая архитектуру, живопись, музыку и парфюмерию; статистике „злоупотребление доверием“ и „беспричинных приступов депрессии“, подрывающих установленный порядок счастья в людском мире.

Люциус отрывается от свитка, взгляд его холоден и резок.

– Подрывающих порядок счастья, – повторяет он с издевкой. – Как будто удовольствие – это болезнь, которую нужно карантинировать.

Он бросает свиток на стол, тот скользит по полированной поверхности из черного оникса.

– Это уже ни в какие ворота! – восклицает Люциус, швыряя письма на стол. – Они что, всерьез думают, что мы тут только и делаем, что заполняем их бесконечные отчеты?!

Чертенок, все еще топчущийся у резной колонны, робко подает голос:

– Там еще… там еще про грехи, Господин. Требуют «анализа распределения греховных активностей по категориям: гордыня, зависть, гнев, лень, алчность, чревоугодие и похоть». С таблицами и графиками.

Люциус закатывает глаза.

– Графики грехов? Диаграммы пороков? – он хохочет, и смех его звенит, как разбитое стекло. – Они хотят превратить всю мою работу истинного кузнеца наслаждений в пустую отчетность! В скучную череду цифр и столбцов!

Он встает, алый халат распахнут, рубашка из черного шелка мерцает в свете хрустальных ламп.

– Слушай меня внимательно, – говорит он, и голос его звучит как звон проржавевшего колокола в час, когда его имя впервые было вычеркнуто из книги жизни. – Передай в письменном виде, что сейчас я полностью поглощен подготовкой к Великому пиру Теней. А это событие века, знаете ли!

Он обводит взглядом хаос зала: разбросанные эскизы, недопитые бокалы, стопки меню с экзотическими блюдами вроде «Слез падшего ангела» и «Амброзия неверности».

– Предстоит столько работы: согласовать меню, продумать световое оформление, подобрать музыку, которая каждого гостя ввергнет в смертельный ужас… Мне не до бюрократии, право слово.

Чертенок переминается с ноги на ногу, хвост нервно подрагивает.

– Э‑э‑э… Хозяин, – робко произносит чертенок, глядя в пол. – Я уже передавал им почти точно такой же ответ позавчера. Когда вы готовились к «Эпохальному карнавалу искушений».

Люциус замирает на мгновение, затем разражается звонким смехом.

– Ах да, припоминаю… – он проводит рукой по растрепавшимся волосам. – Кажется, тогда я еще требовал особого сорта роз – черных, с алыми прожилками, чтобы они пахли как грех незамужней девственницы и выглядели как вызов целомудрию.

Он встает, подходит к огромному зеркалу в раме из черненого серебра и критически осматривает свой слегка помятый алый халат.

– Этот Черт достоин трона, даже если весь Высший Свет не упадет к его ногам с отчетами и предписаниями! – восклицает Люциус, резким движением расправляя плечи.

Он проводит ладонью по зеркальной поверхности, и отражение на миг начинает искажаться, словно тоже страшится его воли. В глазах Люциуса вспыхивает озорной огонь.

– Посмотри на это, – обращается он к чертенку, поворачиваясь боком и оценивая силуэт. – Линия плеча безупречна. Ключицы – как шепот соблазна. А этот оттенок алого в моих зрачках… Он кричит: «Я здесь, и я не извиняюсь!».

Люциус делает шаг назад, скрещивает руки на груди, критически прищуривается.

– Только придется немного подправить освещение в зале – чтобы этот цвет заиграл как надо. Оттенок тона лица достаточно безжизненный? И еще… – он замолкает, будто мысленно перебирает списки задач, – …розы! На этот раз обставить залы бархатными маками с темными венами. Чтобы каждый гость почувствовал: он попал не на бал, а в самое сердце опьяняющего искушения. Позовите распутных девиц! Мой бокал опустел. И где портной с моим одеянием? Черт его носит! Позовите девиц и портного!

В тот же миг распахнулись двойные двери, и в зал вихрем ворвались распутные девицы – словно порхание черных крыльев мотылька. Шелка шуршали, браслеты звенели, смех разливался, как шампанское. Каждая – воплощение оттенка соблазна: одна со жгучими глазами‑опалами, пожирающими изнутри, другая – с улыбкой на губах, от которой невозможно было бы отказаться ни одному смертному, третья – с движениями, будто танцующая тень во время животного слияния похотливой плоти.

– Мой бокал пуст! – возвышает голос Люциус, и тут же ловкая женская рука наполняет его до краев искрящимся напитком.

– И где, скажите на милость, портной?! – добавляет он с притворным негодованием.

Как по команде, из‑за колонн выступает портной с рогами, на которых искрится камень обсидиана. Худощавый демон с игольчатыми пальцами и взглядом, острым, как лезвие ножниц, держал в руках сверкнувшее в свете ламп одеяние: черный бархат, прошитый нитями чистого серебра, с воротником‑стойкой, напоминающим одновременно корону и клинок.

– Ваше Сквернейшество, – склоняется портной, – вот оно. То, что заставит даже тени теней склонить головы перед вами.

Люциус медленно подходит, проводит рукой по ткани – она отзывается легким мерцанием.

– Наконец‑то, – произносит он, и в голосе звучит нечто среднее между удовлетворением и насмешкой. – А то я уж начал думать, что вы решили оставить меня в этом халате – пусть и великолепном, но все же… будничном.

Девицы окружают его, одна поправляет прядь волос, другая невесомо касается плеча, третья шепчет что‑то, от чего на губах Люциуса появляется хищная улыбка, уставленная на бедра одной из дьявольских красавиц.

Чертенок робко подает голос в знак напоминания о своем присутствии:

– Владыка, но вы же сказали, что отчет для Высшего Света…

– Ах, отчет! – Люциус взмахивает рукой, словно отгоняя назойливую муху. – Пусть ждут. У меня сейчас есть дела поважнее. Великий пир Теней не организуется сам. Кто‑то должен следить, чтобы вино было холоднее гробовой плиты, музыка – довольно опасной для психики, а гости – достаточно безрассудными.

Он сделал шаг вперед, и тень его, удлиненная светом свечей, заполнила весь зал.

– Если им нужен отчет, пусть придут сами. Я покажу им, что значит настоящий грех. Не в этих жалких цифрах, а в огне. Не в таблицах, а в громоподобном страхе сердцебиения. Не в бумажках, а в оглушительном крике порочного наслаждения.

Чертенок побледнел. Что удивительно, учитывая его обычный адово‑красный оттенок кожи.

– Ваше Великолепное Сиятельство… – шепчет он, и голос прерывается. – С Высшим Светом… нельзя не ладить. Во времена… во времена Великого Раскола, когда небеса и бездны сошлись в противостоянии, именно дипломатия спасла нас от… от полного уничтожения.

Он судорожно сглотнул, но продолжил, собрав всю смелость:

– Они ведь не просто требуют отчеты. Они следят. За балансом. За тем, чтобы… чтобы искушения не переросли в хаос. Если мы совсем перестанем отвечать, если покажем, что нам нет дела до их правил…

Люциус медленно обернулся. В его глазах – не только искра раздражения, но и отблеск легкого любопытства.

– …они могут послать своих Наблюдателей в земной мир, – едва слышно заканчивает чертенок, опуская взгляд. – А тогда… тогда даже ваш пир может обернуться судом. Так как показатель человеческого несчастья равен экстремуму!

В зале на миг повисла тяжелая тишина. Даже девицы замерли, перестав шелестеть шелком. Вульгарный портной осторожно отступил на шаг, сжимая в руках бархатное одеяние. Люциус сделал два медленных шага к чертенку, наклонился, глядя ему прямо в глаза.

– Ты боишься, – произнес он негромко, почти ласково. – Это хорошо. Страх держит мир в равновесии. Но знаешь, что держит страх в узде?

Чертенок неуверенно поднял взгляд.

– Решимость, – продолжает Люциус, и в его голосе прозвенела сталь, прикрытая шелком. – Решимость смотреть в лицо неизвестности и говорить: «Я здесь. И я не извиняюсь.».

Он сделал шаг еще ближе, вновь наклонился к чертенку, что тот почувствовал тепло его дыхания – странное, нездешнее тепло, будто от тлеющих углей.

– Ты думаешь, я не вижу, как без конца подпирают Империю Низшего Света? Как тянутся к нашим границам их светлые щупальца, как пытаются нащупать наши слабые места, чтобы втиснуть свои предписания, свои никчемные «правила хорошего поведения»?

Люциус резко развернулся, и его халат взметнулся, как крыло летучей мыши с ядовитыми клыками..

– Приказываю собрать Малый Совет Низшего Света. Пригласить старейшин искушений, хранителей теней, мастеров соблазнов!

Он взмахивает рукой, и в воздухе материализуется свиток, сияющий тусклым алым светом.

– Вот. Отнеси это старейшинам. Пусть соберутся через три часа!

Чертенок выхватил сверток, который пульсировал, как живое окровавленное сердце, и поспешно исчез из зала Тьмы.

Люциус повернулся к окну, за которым мерцал город преисподней. Внизу, в лабиринте улиц, пульсировала жизнь Нижнего Города: огни кабаре вспыхивали, как неоновые змеи, из приоткрытых дверей доносились обрывки музыки – то томной, то бешеной. Долго он молчал, глядя на эти огни. Затем повернулся – в глазах вспыхнул знакомый озорной огонь.