Байки седого дракона

Глава 1 – Всё возвращается на круги своя

В мрачном свете заката, когда небо окрасилось в алый цвет, на горизонте замаячил силуэт величественного города – Драконбурга. Лучше всего его было видно в полёте: высокие стены, сложенные из камня, казались неприступными. И каждому из местных было не всё равно, что о них подумают соседи. Потому что проблемы все были как раз из-за живущих поблизости. Работать соседи не хотят, вечно в чём-то нуждаются, а хуже того – пытаются забрать то, что пригодилось бы самим жителем «Королевства дракона», как его называли повсюду, рассказывая, как небылицы, так и завидуя достижениям местных.

«Королевство» дракона как начало формировать себя по округе, так и не могло остановиться. Всё дело было в правителе – Драконе Драконовиче, что на месте пепелища Деревни Дракона целый город возвёл, а из него уже начал республику формировать. Потому что очень удачный город получился.

Многое наворотил за последний год Дракон. От того обутые-одетые, сытые и образованные люди больше не сжигали других людей на кострах, не протыкали друг друга шпагами, саблями и не рубили мечами. Они же не вешали всех на всеобщее обозрение и не обезглавливали, если были с чем-то не согласны.

Признаться, честно, в Драконбурге никого даже на кол не сажали. Казалось бы, чего там смотреть на центральной площади? Но отринув всякое насилие меж собой, как раз на площадях и среди дворца совета, на партсобраниях и на заседаниях местных учреждений, люди дракона больше спорили на научные темы, вроде возможной тепловой смерти Вселенной чем обсуждая войны соседей.

Умные все по округе стали, образованные и говорили друг другу «товарищ», как и самому Дракону.

Подойдёт такой к Дракону, значок покажет и скажет:

– Спасибо, товарищ дракон, за нашу беззаботную жизнь без чумы и проказы. И за детей благодарим, за счастливое детство без заячьей губы и свинки.

Всё-таки медицина за последний год далеко ушла. Никто никому в глаз не плюёт, когда чирий вскочит. Да и мышей не толкут в труху, чтобы зубы почистить, зубной порошок предпочитают. Который – «драконий». Хорошо же, когда свои зубы лет до тридцати-сорока останутся! А дальше – кто знает?

А Дракон только оскалится в ответ своими зубами, размерами с коготь медведя и переспросит:

– Как там новая школа? Построили? Садики работают? А как насчёт университета? Нормальные преподаватели? Профессор тот толстый из Рима кроме латыни что-то путное рассказывает?

Всё-всё ему расскажет случайный человек из местных. Обо всём доложит. И на всякий случай свои советы даст. А то как же Дракон без его совета обойдётся?

Кипит трудовой город, обустраивается Драконбург, коптят небо фабрики и заводы, ума набираются люди, вместо того, чтобы в Крестовые походы ходить или набегами на дракарах вдоль всей Европы плавать. А чтобы почтить основателя такого разумного подхода к управлению Алой республики, (как сами того пожелали люди на собрании, устав, что их королевством называют), в благодарность за суету товарищу Дракону Драконовичу построили целый замок! Или Красному Дракону, сыну Золотого Дракона, внука Змея-искусителя, если касаться полной биографии.

Не дворец пионеров, конечно, как повелел выстроить сам Дракон для местных детишек, но и не филармония – лишние люди не сунутся. Считай, дом для своих. За былые заслуги под старость лет. Ему, да товарищу Нюри. Она же – бывшая королева Нюри, а ранее – похищенная драконом принцесса Нюри, которая теперь не только читала книги, но и свои писала. Для местной библиотеки. А кому надо – копию сделают хоть для Рима, хоть для Лондона, где пока по губам читают. И только – монахи.

Чтобы Дракон не ютился среди плотно застроенных каменных городских улиц, а спокойно себе приземлялся на крышу без разрушений своими могучими лапами, замок был не только с высокими смотровыми башнями для наблюдательной Нюри, но и с плоскими как блинчик площадками, на которые крылатый руководитель трудовой партии, избранный единогласно, мог приземляться с разбега, с наскока, с прискока, или даже с криком «уйдите все, что-то ветрено сегодня!».

Хорошая была и центральная площадка, удобная. А если дождь или снег, то Дракон прятался погреться от непогоды. Но уже не в промозглую пещеру, а Драконью залу, где заботливая Нюри не только за Дракошкой ухаживала и волком, но и о супе для Дракона не забывала, а ещё сама вела всякое хозяйство, из посторонней помощи лишь доставку товаров к двери принимая.

Волк в Драконьей зале появился сразу. Ещё до начала строительства замка посреди поля стояла его конура, которую Дракон повелел каждой городской собаке поставить, если рядом с человеком жила, а не в питомнике местном обитала на разведении и заботе. От того волка каждый из местных жителей собак развёл. И теперь каждый одомашненный пёс на улице подбегал к Волу и валялся на спине, подставляя ему пузо и принимая главенство волка-патриарха четвероного клана, который не в лесу где-то себе бегал, а целый город под охрану взял и на гостей города с подозрением смотрел. Тогда как местных не трогал. Потому жители намордников на собак своих никогда не одевали. Умные у них собаки в Драконбурге. Своих не тронут. А чужие лишний раз задумаются.

Но если с волком в замке Дракона всё понятно, а с Нюри тем более, то откуда же взялась в просторной зале Дракошка? На эту тему спорили даже местные. Одни говорили, что из яйца. Другие, что Дракон без всякого яйца принёс. Волка же он где-то добыл. Вот так и Дракошку добыл, а та привязалась и не уходит.

А ещё люди спорили, что появилось первым в городе, Дракошка или Вол? Потому что их часто видели вместе. Как и вместе с Нюри, которая выгуливала обоих по узким городским улицам или широким паркам и площадям.

Самой матери драконницы и хозяйке волкопса не нужно было большого пространства, чтобы приземлиться на улицу. Она не застревала среди каменных строений, не сносила деревянные постройки с разбега и не сдувала потоком ветра от крыльев крыши, (которые все как одну в соломенном виде запретили, как бы чего не вышло).

Глядя на то, как Нюри выгуливает маленькую розовую драконницу, люди уже гадали насчёт будущего цвета настоящего серьёзного дракона, когда вырастет. А пока у Дракошки от всей серьёзности были лишь зачатки крыльев и торчало два зуба из-под верхней губы. Тогда как внизу был целый ряд зубов-тёрок. Такими зубами она легко перетирала в кашу даже самые твёрдые косточки. И местные жители всякий раз пытались подсунуть ей ещё косточку. И ещё.

Маленькая же, растёт же!

– Так, Дракошка, оставь кости Волу, – советовала всякий раз мать крылатого создания, так как однажды действительно снесла яйцо. Но деталей того совершенно не помнила. Более того, его даже высиживать не пришлось. Однажды просто вернулась в замок с покупками в руках, а посреди залы сидит Дракошка размером с кошку и глаза голодные-голодные, а папа-Дракон её вылизывает и заботливо говорит так:

– Ох, яйцом ещё пахнет. Ну ничего, мы это дело сейчас подправим. Молока ей принеси.

– А Драконам можно молоко? – сразу поинтересовалась Нюри, привыкну, что её Дракон есть всё, хоть рыцарей в полном облачении, правда, доспехи потом погнутые выходят, но зато с той формы люди научились консервы на заводе делать. Супы в них закатывают и пюре, чтобы долго хранились. Полезно!

– Маленьким всем молоко необходимо, – кивнул Дракон. – Даже змею его пьют! Видела хоть раз, как уж корову доит?

– Нет, – призналась Нюри.

Она хоть и начитанная, но жизнь по книгам не освоить. Это Дракон всю жизнь наперечёт знал, за людьми из-под облаков поглядывая. А она только из башен на них смотрела. И то, чем дальше и интереснее, тем меньше видно. И так было ровно до тех пор, пока Дракон для неё подзорную трубу не придумал, потом бинокль, потом очки для чтения, чтобы смотрела куда хочет: вдаль, вблизи, снова в даль, но уже двумя глазами.

Стоило Нюри принести Дракошке молока в мисочке, как она тут же начала лакать его, лезть лапами, разлила половину, но и того, что попало, хватило, чтобы напиться в волю, а потом сонно заморгать и улечься прямо посреди залы.

– Как же это на полу прямо? – тут же разволновалась Нюри, которая всегда за что-то переживала. Сначала за то, как люди за год замок возвели. Потом за то, как это Дракон их инженерии, геометрии и прочему строительному делу научил за тот же год, а потом за то, как механизмы по городу начали ездить неодушевлённые. Самоходами их люди называли. Но они-то с драконом знали, что это первые прототипы роботов. Пока – на пару. А дальше – видно будет.

С тех пор, как Дракошка появилась на свет, а папа съел её скорлупу и вылизал морду родового лица как клубничное желе, Нюри переживала почти исключительно за неё. То полотенцами лицо вытрет, когда с волком поиграются, то лапы ей моет постоянно, пока Дракон не скажет: «но ведь у детей должен быть иммунитет, чтобы на каменном полу спать»!

Скажет и забудет, а ей потом сиди всю ночь под свечой, половичок тки, затем лежанку драконью делай, чтобы помягче было и с бортов не дуло. Ведь что ей иммунитет, если ребёнок косточки грызёт как пёс и ни слова ей не говорит, как Дракон? Да и заговорит ли теперь – вот в чём вопрос… о котором люди вокруг гуляющей с Дракошкой и волком Нюри тоже теперь судачили.

– Заговорит, не бойся, – успокаивал Дракон Нюри, постоянно пропадая днём на заводах и фабриках, чтобы самоходы лучше по улицам ходили.

Куда ходили? Да хотя бы за собаками убирали в автоматическом режиме или брёвна таскали за пределами города на лесопилках, к вящей радости лошадей и дровосеков, которые первый пар тем самодвижущимся механизмам своими дровами и обеспечивали… пока Дракон чёрное как ночь озеро не нашёл, раскопал и бочками приказал черпать, новый завод поставив на окраине города.

– Нефтеперегонный, – произнесла по буквам Нюри для Дракошки и повторила. – Попробуй сказать – «нефтеперегонный»! Ну или просто – нефть. Или – «папа». Слушай, а «мама» скажи, а?

Дракошка в ответ бегала за палками, кувыркалась через голову, пыталась поймать хвост или махать маленькими крылышками, но ничего не говорила. Только тяфкать начала, подражая Волу, которому её игра нравилась. И вспомнив, что он не только прародитель всех волкособак в Драконбурге, но и совсем молодой первопёс, он охотно принимал эту игру, и сам порой лаял от души, когда носились по узким улочкам за мышками или сидели с голодными глазами перед мясником, который сначала старался не обращать внимания, а затем оглядывался и пока никто не видит, кидал им кусочек другой или добавлял с довольным видом:

– Ну ладно, ладно, костей-то у нас пруд пруди! Держите по одной!

– Кости-то хоть не куриные? – тут же подбегала Нюри. – В горло не вопьются?

– Ну что вы, товарищ Нюри. Эти кости я бы сам грыз, если бы в том была нужда. Но нужны у нас никакой в городе нет, – и следов вручал ей окорок в дорогу или почки, чтобы Дракона Драконовича угостила, который сына мясника вылечил, запретив уринотерапией заниматься, как знахари советовали.

– Воду лучше пейте, – советовал всем горожанам Дракон и на фонтаны показывал, да краны общественного трубопровода. Не говоря уже о тех, что в баню заведены, а выводятся канализациями, скрытыми под землёй. Или по поверхности – водостоками, когда дожди идут сильные или снег тает.

А ещё каждый житель знал, что вода у них чистая, но лучше всё равно кипятить. Так потребление вина в городе и упало, а затем и производство. Зачем людям вино, если вода либо чистая, либо кипячёная? Разводить больше с вином не надо. А руки давно не винной водой моют или розовой, а мылом, которое на заводе мыловаренном и варят. И жира различных животных, которых пока ещё мыть не начали. Но кто знает, что ну будущий год будет?

Дракон в очередной раз дав дельный совет, улетел с площади Энтузиастов, оставив Нюри, Дракошку и Вола гулять в тенистом скверике, среди молодых деревьев, пышных кустов и людей, читающих на скамейках и среди беседок книги. В отличие от прочих парков, где люди начали бегать (одни или с собаковолками), причём не на работу или за животными по лесу, а для здоровья, на этой площади было много литераторов и читателей по той причине, что совсем недавно на её окраине поставили Новую библиотеку, тогда как в старый Архив доступ ограничили для узкого круга лиц, работающих с ветхими свитками или скрижалями. И теперь все читатели ходили за новинками в эту самую библиотеку. А чтобы далеко не ходить, по городу уже три новых библиотеки строили. И ещё три сквера и восемь парков разбивали. Для читающих, тренирующихся и бегающих, и музыкантов, которые тоже были не против на свежем воздухе порепетировать.

Взглянув на удаляющийся хвост дракона в облаках, Нюри расположилась на свободной скамейке, сложила очередной окорок в сумку, а оттуда вытащила пару мисок. Наполним её водой, мама-драконица, поставила их перед собой. Вол тут же приблизился, но первым пить не стал. Дождался подруги. Тогда как Дракошка сначала понюхала воду, потом осмотрелась, как учил папа, и только потом осторожно начала лакать, больше не разливая с разбега лапами.

– Так, ну контролировать ты себя потихоньку учишься. Но говорить-то когда будем? – заявила ей Нюри и Дракошка посмотрела на неё с укором. Пришлось погладить. – Ладно-ладно, не тороплю, – добавила мамашка и достала следом новую книгу из библиотеки.

Прочитав на обложке: «Волшебный хлеб», Нюри задумалась. Такого рассказа Дракон ей не рассказывал вечерами. Тогда как понятно, что все местные рассказы, истории, романы и прочие повести о дальнем будущем и совсем скором рассказывает местным только он, но в последнее время кто-то стал записывать. И то и дело попадались писатели, которые выдавали их за свои.

– Что это ещё за Мазур Эс такой? Плагиатор, поди, какой-нибудь. Вечно у моего дракона лучшие идеи воруют. Научили на свою голову, – забурчала Нюри, но книгу открыла и посмотрела на Дракошку. – Читаем?

Перестав лакать из миски, та тут же обвила ноги, как змея и захлопала глазами, давая понять, что вся состоит только из внимания.

– Ну, хорошо, – открыла первую страницу Нюри и погрузилась в чтение вслух.

Вол тяжело вздохнул и прилёг у куста рядом. В это странное время, когда человек открывал рот, а Дракошка хлопала глазами, ему приходилось сидеть без движения рядом и тоже делать вид, что внимательно слушает. Но зачем это делать, он не понимал.

Может, на следующий год дойдёт?

Глава 2 – Волшебный хлеб

Говорят, что в Первороге мечи звенят чаще, чем поют соловьи. И каждый местный житель лишь кивнёт на подобное утверждение, вздохнёт и добавит: «Во истину так»!

Расположенный в пограничных землях между территорией влияния Краснодона и Аркаима, этот пограничный город находится в «серой зоне» и переходит то к Западной Гардарике, то к Восточной. Но ещё чаще просто остаётся предоставленным самому себе. Как перед лицом многочисленных трудностей, вроде нашествия нечистой силы или постоянно терзавших дороги разбойников, так и среди редких светлых моментов, вроде сезона сбора урожая или праздников Солнцестояний.

Именно потому пограничный город умел приспосабливаться к любым условиям существования. И просто ценил редкие дни затишья, которые чаще всего бывают перед очередной бурей.

Запах ржаного хлеба, смешанный с дымом сторожевых костров и терпким ароматом можжевельника, витал над Перворогом лёгким облачком. Чем дополнял мрачный, израненный войнами пейзаж истерзанной Гардарики особым колоритом.

«Истинной Гардарики»! – так местные жители в почтенном возрасте называли былые деньки, когда страна ещё не была поглощена духом противоречий и люди умели стоять друг за друга, а не спорить кому первому рубить можжевельник, чтобы топить печи и не тянуть жребий, кому глубже заходить в чащобу.

Сунешься в марь – назад дороги нет.

Сам Перворог стоял как раз между густым лесом и дорогой на север, куда редкими конвоями отправлялись воины. В основном они уходили, чтобы уже не вернуться. Но если счастливчикам удавалось воротиться, то они гудели в харчевнях города до самого утра. И рассказывали такие небылицы, от которых волосы вставали дыбом.

Пограничье… В этой суровой земле и стояла пекарня тётушки Дары. Среди мрачных людей, привыкших ко многим испытаниям. Она была как оазис тепла и заботы, затерянный среди серых каменных стен крепости.

По одну сторону улицы к пекарне вела мощёная камнем мостовая верхнего района, по другую возлежал бревенчатый настил нижнего района города. Люди из разных сословий, всех возрастов и достатка, невольно сходились и пересекались в этой точке, и каждый отстаивал свою очередь без пререканий, не требуя к себе особого отношения.

Всем нужен был хлеб!

Тянулись к пекарне тётушки Дары люди от рассвета и до самого обеда. Свежая выпечка была по вкусу каждому. Приготовленная по пятидневной закваске она выходила словно со вкусом надежды и добавляла по капельке света в уставшие души с каждым куском. А насытившись, люди становились хоть на час, но добрее.

Пекарня трудилась с полуночи и до самого завтрака, а после лишь распродавала остатки, которые обычно разбирали к обеду.

Под руководством тётушки трудились самые разные люди. Так воин в отставке Троян без пререканий месил тесто мощными руками, а бывший беспризорник Лука, которого приютила почтенная дама в возрасте, (которая не имела своих детей), бегал за водой на колодец с парой вёдер в коромысле на плечах. И так по три-четыре раза на дню, за что всегда получал свою краюху.

Хлеб был так же необходим людям, как планы полководца Добролюба на завтрашний день. И заверения, подкреплённые широкими плечами дружины, что городу ничего не грозит ещё одну ночь.

Когда дела шли хорошо, говорили даже – «ещё одну неделю!». А вот планов на месяц вперёд никто не строил. Зато у каждого были планы на следующее утро, чтобы снова выстоять очередь и обменяться последними новостями.

– Слыхали? Слыхали чего? – бывало, спрашивала жена мельника Егора. – На севере дела-то совсем плохи. Люди ремни в кастрюлях варят. А о хлебе лишь мечтать могут.

Толпа тут же начинала пересказывать друг другу весть, что была новостью, а под вечер становилась старостью, а хлеб ценить ещё больше.

Как иначе? Ведь вдыхая запах печёного теста или только готовящейся среди ночи закваски, всякий проснувшийся по утру понимал, что ещё жив. И завтра будет та же сложная, суетливая, тяжёлая, но всё же – жизнь.

Что было известно о хозяйке пекарни? Тётушка Дара была женщиной с лицом, испещрённым морщинами, как старинная карта. С глазами, хранящими мудрость веков. Она любила труд и всякий раз пекла хлеб, словно творила чудо.

Каждый буханка, выходящая из её печи, была больше, чем просто пища. В хрустящей корке словно скрывалась частичка души той самой Гардарики – стойкой, несломленной, пропитанной горечью потерь и сладостью редких побед, да возродит её величие Белобог.

Раздвинулись широкие ставни пекарни! И народ замер в ожидании. Следом Троян показал полный поддон, полный румяного хлеба.

– Кто первый? Налетай! – прозвучал его задорный голос.

Первым в это утро получил булку молодой воин Ярослав и тут же не удержался – откусил кусочек.

Каждый, кто брал хлеб, оставляя мелкую монету в старом кувшине, обязательно делал кусь с края. И не могли устоять ни малые дети, ни взрослые перед этим искушением. Каждый сдавался, что суровый кузнец, что богатый купец.

«Увидел хлеб румяный утром – кусай скорее, а то несчастье будет», – так говорили люди, оправдывая первого покупателя. А вскоре это вовсе стало традицией.

Вот и Ярослав укусил, чтобы с людьми не спорить. Измученный бесконечными сражениями, воин тут же расплылся в добродушной улыбке. И пережёвывая, утёр скупую слезу, поминая павших, кому хлеба уже не отведать. В этот день он нашёл в хлебе тётушки Дары успокоение. Его сердце, огрубевшее от жестокости войны, таяло от вкуса доброго хлеба и ощущения дома, которым наполнялись улицы утреннего города. Вот и сам воин таял как снег под весенним солнцем при вкусе тёплого, насыщенного ржаного аромата.

Глядя на него в ожидании своей очереди, люди тоже могли сказать, что Ярослав на ближайший час-другой перестал быть лишь истребителем нежити, но ощутил себя человеком и вновь почувствовал вкус жизни, благодаря простому куску хлеба.

Следом молодая девушка Алёна нервно подхватила булку. Оскорблённая предательством любимого, она пришла в пекарню, разбитая и вновь одинокая. Но едва опустила монету в кувшин, как среди ставен показалась тётушка Дара и сама молча вложила в её руки хлеб с маком – символ надежды и веры в лучшее.

В сладком вкусе мака Алёна нашла силы простить и найти новую любовь, более крепкую и искреннюю. А Дара только улыбнулась ей, кивнула и снова скрылась в недрах пекарни за особой булкой.

А вот и старый волхв, хранитель древних знаний, получил от тётушки Дары хлеб с добавлением лекарственных трав. Этот хлеб поддерживал его силы, помогая бороться с тёмными силами, окутывающими благие земли. Он видел, как сама энергия земли вплетена в каждую буханку, наполняя их защитной силой.

И на всё это волхв мог лишь сказать:

– Добро и славно, Дара… как и всегда.

Тётушка всего города, кивала с почтением и обычно тут же собирала половину поддона на вынос. Ещё одна помощница – легконогая, трудолюбивая Сеша, тут же собирала булки в сумку и отправлялась по адресам тех, кто особо нуждался в хлебе. Это были кормящие матери, потерявшие мужей на войне, старые вдовы, чьи ноги уже почти не ходили от горя. А ещё девушка обязательно забегала в приют для малых деток и оставляла хлеб и свежие булки там, не требуя никакой оплаты.

А когда ей всё же пытались всучить монету, только улыбалась и добавляла:

– Взять никак не могу. Тётушка Дара не велела! – и быстрее убегала.

Глядя вслед этой девушке, никто бы и не подумал, что она уже несколько лет чинит пекарню, лазит латать крышу из подручных материалов, меняет прохудившегося доски пола и трудится среди бела дня по хозяйству по мере своих сил, пока прочие сотрудники отсыпаются после ночной смены в послеобеденные часы. Её заботой в помещении царит уют и комфорт. И прочим приятно работать.

Уж кем только Сеша не трудилась в городе, получив всякий опыт от няньки до посудомойки. Но нашла себя именно в пекарне, где её многочисленные навыки оказались к месту.

Все приходили за хлебом к тётушке… Но не все ценили дары Дары. Так один коварный военачальник, стремящийся к власти, однажды пытался использовать хлеб в своих коварных планах, добавляя в него яды и тёмные заклинания. Ибо вознамерился он свергнуть самого полководца Добролюба, для чего под видом простака нанялся на подработку в пекарню. Но печь тётушки Дары обнаруживала всякое зло, волей волхвов. И всякая злая добавка превращалась лишь в безобидный пепел по воле обережных сил.

Не подвели они и в этот раз, защитив хлеб. Когда Добролюб принял булку из рук негодяя и вкусил его, он лишь улыбнулся и похвалил за отменную выпечку. От чего задумавший недоброе негодяй так растрогался, что тут же сам во всём признался. И почти год работал он в пекарне бесплатно, пока не заслужил всеобщее прощение. С тех пор одумавшийся воитель верой и правдой служил в дружине, больше не творя зла, но стоя лишь за справедливость.

Отпустив Сешу с сумками раздавать хлеб и распродав первые два-три поддона с хлебом, обычно тётушка Дара приступала к десертам, оставив за работой лишь малую печь. И дело касалось уже не только сладких булочек. Пекла она и пироги. На эту раздачу сладкого приходили уже постоянные, проверенные клиенты.

Так пирог со сливами обожал владелец магазина тканей. Открыв свой магазин по утру, он работал час-другой, затем оставлял помощника вместо себя, а сам подходил к пекарне и с нетерпением ждал первых пирогов на прилавке.

Однажды тётушка расспросила его, почему именно пирог со сливами? Оказалось, что такой пирог он пробовал ещё в детстве, когда его родители были живы. С тех пор он так и не нашёл выпечку с тем же кисло-сладким ароматом сливы и нежным сливочным вкусом нигде, кроме как у почтенной Дары.