Байки седого дракона (*30 иллюстраций)

– Ох, какие люди невежды… – выдохнула, утирая слёзы. – Взаправду думают, что драконы на злате спят, а самоцветами любуются? Вовсе не для того нам сокровища!

– Для чего же? – вновь задал правильный вопрос стрелец.

– Для зелья бессмертия! – призналась собеседница. – Пока дракон пьёт в день миску расплавленного золота с одним толчёным алмазом, двумя яхонтами и тремя смарагдами – до тех пор не старится!

– Ничего себе у вас расценки!

– А ты как думал? Долго жить – дорого стоит.

Иван сразу поверил драконьей красавице. Он всегда чуял неправильность в байках о драконах, одержимых страстью к самому блеску злата. Нет, здесь страсть иного рода – сильнее и глубже.

Стрелец вновь оглядел красавицу: чешуя блестит, как зеркало, зубы сверкают белизной, глаза лучатся, хвост от бодрости кренделя в воздухе рисует. Не то, что Горыныч: шкура тусклая, морщинами изрезана, видно, дряхлость уже подступает… Он-то зелье бессмертия не готовит, всё для любимой бережёт.

– Неужто вовсе не жаль тебе Горыныча?! – в гневе крикнул стрелец. – Он весь извёлся от любви!

– Не жаль! – прорычала драконица, сбрасывая благожелательность. Приподнялась на задних лапах, крылья затрепетали, гоня ветер в лицо витязю, хвост выпустил шипы. – Не жаль, ибо я знаю истинную цену любви!

– У любви нет цены, это чистое и святое чувство! – заспорил человек.

Драконица втянула когти и шипы, расслабила могучее тело, но и смеяться не стала. Переспросила только:

– Чистое? Святое? Ох и зелёный ты, Иваша, похлеще Горыныча. А хочешь знать правду: что такое любовь и откуда берётся?

Иван кивнул. Хоть не верил, что драконица правду знает – откуда, если ей любовь неведома? – но и брехня сгодится, чтобы пересказать кому следует. К примеру, Горынычу, который, видно, ослеплён любовью и поныне не разглядел истинного лица невесты…

Хозяйка растянулась на подушках: шея красиво изогнута, крылья раскинуты вольно. Стрелец, приняв это как приглашение, сел напротив. Драконица подхватила со столика у входа чашу, через всю комнату – благо лапы длинные – протянула её Ивану.

– Взгляни! Это – напиток любви, – молвит крылатая. – Каждый, кто его пригубит, влюбится в первое же существо, которое увидит. Неважно, какое – глупое, злое, безобразное. Любовному зелью подвластны драконы, люди, звери… всё живое, окромя дракониц. Ибо оно – наши слёзы.

Иван рассматривал влагу, что колыхалась в золочёном сосуде. Чистая, прозрачная, на взгляд не отличишь от ключевой воды.

Драконица вновь опустила чашу на столик, вздохнула:

– Так в меня влюбился и Горыныч. Я была в ту пору девчонкой, училась летать. Упала, больно расшибла лапу, расплакалась. Он утешал меня, слизнул со щеки слезинку – и с тех пор ходил по пятам, как привязанный. Я сама была не рада. Я люблю волю, простор и вовсе не хочу замуж! Увы, от любви нет лекарства. Я отослала Горыныча подальше, сказав, что выйду за него, только если соберёт сокровищ ещё больше, чем я – иначе бы не отделалась вовек.

– Но это же не выход!

– А что тогда вообще, выход? – возразила драконица.

Глядя на неё, Иван разрывался между желанием рубануть холодную, бездушную гадину по шее (авось шкура понежнее, чем у Горыныча и поддастся мечу!) – и пожалеть её, так же, как жалел горного разбойника.

А главное – витязь не мог смекнуть, что делать и говорить дальше. Его хвалёное хитроумие впервые подвело. Чай, не харчевня с байками, а жизнь как есть!

Змеица молчала, ожидая от гостя ответа.

– Твой Горыныч грабит на дороге купцов, – нашёлся, наконец, Иван. – Чем же промышляешь ты, если ещё богаче?

– О, чем я только не занималась. Гадала на костях, работала в охране караванов, занималась вымогательством. Но разбогатела на том, что, по твоим словам, не имеет цены! – озорно подмигнула драконица.

– Что же это?

– Я помогаю принцам и принцессам обрести истинную, вечную любовь!

– Как это? – не понял Иван, которому лучше бы на пальцах объясняли, вместо словоблудия.

– Сперва нахожу царя или султана, который всё никак не сбудет с рук дочку-перестарка…

Иван поневоле вспомнил царевну из родной страны. Вот кому уж точно не видать любви без колдовских зелий.

– …затем ручаюсь, что всенепременно найду жениха, да такого, что будет на руках носить! – продолжила собеседница. – Иной папаша за это и треть казны не пожалеет. Да ты рожи тех невест видел? А стать? Иная хромая кобыла краше!

– Так-так, погоди, – старался не запутаться Иван. – Ты приходишь к царям, султанам и прочим шейхам и…

– Я как раз не прихожу. Чего я там не видела? – возразила драконица. – Но засылаю верных людей туда, как посредников, а потом к другому двору, где молодой принц жену ищет, и те мои люди уже советуют ему в Шемахан стопы направить, где мудрая колдунья – я то бишь – в волшебном зерцале лучшую невесту мира покажет. А дальше всё просто. Ко мне приезжает принц – а на дорогах-то наших, Ванюша, пыльно и жарко. Даже зимой. Заходит во дворец, а прямо у входа кубок с питьём. Как выпьет дурачок любовное зелье, так я в верхнем покое за шнурок дёргаю, и перед ним портрет принцессы открывается. И тут уж не важно, какова из себя – слеза драконья и к жабе молодца присушит!

Стрельца передёрнуло, как представил себя влюблённым в лягушку. А ведь сказывают, что с тёзкой-царевичем эдакое приключилось, но то точно – враки, небылицы.

– Истома любовная молодцу в сердце вгрызается, то в жар, то в холод его бросает, все думы, кроме тех, что о милой, прочь гонит. И молит меня принц: «Помоги добыть суженую – ничего не пожалею»!

«Ох, нелёгкое это дело…», – вздыхаю я, будто в печали. – «Прекрасная царевна в башне среди моря заперта, и стерегут её полчища великанов. Но горе твоё и мне душу ранит. За треть казны – добуду!»

«Вот же хитрая бестия»! – подумал Иван с невольным восторгом. – «И Горыныч, и царь наш перед нею – младенцы несмышлёные»!

Но чувств своих не выдал – негоже витязю перед змеевицей крылатой, да говорящей лицо терять.

Спросил лишь насмешливо:

– А ежели принц пожелает сам на тебе верхом за суженой ехать и сам с великанами бой принять? Раскроется ведь обман!

– Эх, Иванушка… Если и были когда отважные принцы, то перевелись. Нынешним бы чужими руками жар загребать. Бывает, пошлют со мной за невестой слугу – так я ему монет отсыплю, чтоб в лучший кабак завалился и не просыхал там. А сама плату с тестя беру и невесту привожу. И никто не в накладе: молодым – совет да любовь, отцам – внуков да старость спокойную, мне – злато. Говорят, любовь чудеса творит, но теперь-то ты, Иванушка, видишь – чудеса все от слезы драконьей!

Вскочил стрелец с подушек, одну руку в бок упёр, другой махнул презрительно:

– Пока что лишь слышу! Любой купец горазд свой товар нахваливать, но хорош ли на деле – не узнать, пока сам не испробуешь!

– Неужто сам хочешь испробовать, Иван? – обворожительно улыбнулась драконица. – Присушить девицу, что прежде неприступной была, как луна на небе? Да так, чтобы лишь смерть вас разлучила? Да? Что ж, возьми, да попробуй!

Достала из посеребренного шкафчика фляжку золотую, протянула молодцу.

– Вот. Мой тебе дар от чистого сердца – за то, что вести доставил и душеньку взвеселил. Порадовал ты меня, когда сказал, что Горыныч страдает.

На том и разошлись…

А за тридевять земель от града Шемахана, где Иван с драконицей повстречался, у окошка терема бревенчатого царевна грустила. От стрельца всё вестей нет – видать, сгинул. Батюшка кручинится: коль дела государственные не наладятся, то приданого, дочери достойного, не собрать. А без приданого кто ж возьмёт, так и состарится девой…

Поплакала царевна, потужила, да и собралась спать. Только прилегла да свечу задула – глядь, в окно скребётся кто-то! Человек ли, зверь – темно, не различить.

Замерла царевна от страха, даже крикнуть не может, а гость ночной шепчет:

– Прости, что испугал тебя, всего царства отрада. Но меня по делу важному послали. Желает с тобой повидаться тот, кто любит тебя больше жизни… Пойдёшь ли?

«Любит больше жизни – так, может, и без приданого под венец поведёт?! Кто же он? Отчего таился – ни мне, ни отцу слова не молвил? А, была не была – выйду»! – решила царевна и спустилась за провожатым по брёвнам сруба.

Ловкости ей было не занимать – ещё девчонкой этим путём от мамок-нянек сбегала. А там дорога известна: таясь в тени, прокрались через двор к конюшне. Стражи на пороге храпели по-богатырски, брагой несло так, словно целая бочка разлилась.

– Мы что же – коней батюшкиных уведём, ровно тати ночные?! – ужаснулась царевна.

– Батюшки бояться – век в тереме девовать! – отрезал неведомый гость.

Голос вроде знакомый, но чей? Не признает никак царевна…

Беглецы оседлали коней, промчались сквозь ворота, распахнутые настежь – в караульной так же храпели перепившиеся дружинники. Оставили за спиной спящий город, поскакали по степи, под луной и звёздами. Хотела царевна спросить у странного провожатого, куда везёт, да не осмелилась. И боязно ей, и сладкие грёзы сердце сжимают.

Велел провожатый спешиться, привязал коней. А дорога-то в гору пошла, нелегко царевне пришлось: с непривычки запыхалась, коса растрепалась, камни сквозь сафьяновые сапожки ноги колют.

– Не пойду дальше… – простонала, уцепившись за плечо провожатого. – Силушек нет!

– Ещё три шага, пресветлая! Три шага всего!

Незнакомец посторонился, пропуская царевну вперёд, в тьму кромешную. Ступила три шага – и вспыхнули прямо перед девицей огромные жёлтые огни.

Глаза Горыныча!

– Милая, светлая, прекрасная! – пророкотал мощный, но полный ласки и нежности голос. – Ждал я тебя всю жизнь, и счастье выпало свидеться! Приказывай, солнце моё – что ни пожелаешь, всё исполню!

Как же вышло, что Горыныч невесту забыл? Нет ведь силы против любовного зелья!

…Шёл Иван на север, из Шемахана к земле родной, и всё думал – что Горынычу сказать? Правду? Не поверит!

Долго ли, коротко ли – вот и перевал. Змей к витязю в нетерпении подступает.

– Ну что там моя невеста?! Жива ли, здорова? Привет шлёт?

– Невеста твоя за другого вышла, – набравшись храбрости, ответил Иван.

Взвыл дракон так, что земля содрогнулась, слёзы ручьями хлынули, повалился на дорогу, лапами и хвостом по скалам молотит, стенает так, что и мёртвого разжалобит:

– А-а, за что же мне это!!! А-а, оставила, бросила, променяла!!! А-а, за что-о-о?

Дождался Иван, пока горестные вопли немного поутихнут, достал из-за пазухи бутылку.

– Эх, Горыныч, горе твоё тяжкое, но мы, люди, знаем от него лекарство. Водички выпей, вином разбавленной – полегчает!

Змей у стрельца бутылку выхватил и в пасть тут же кинул. Крякнул, дух перевёл.

– Кажись, и впрямь полегчало. Только мало твоего лекарства!

Скрепя сердце, отдал Иван и вторую бутылку.

– Потерпи чуток, я больше принесу! – выкрикнул торопливо и бежать по тропке кинулся.

Дракон ему путь не преградил – как раз песню запевал.

Спел змей одну песню, другую, и вновь ему взгрустнулось. Двух бутылок лекарства народного маловато, на эдакую-то громадину! Когда глядь – на пригорочке третья блестит! Иван ли её оставил или в сокровищах купеческих была, в сторонке завалялась, не примеченная сразу? Раздумывать змей не стал – залпом выхлебал.

Бутылку Иван нарочно оставил. Но не вино заморское в ней было и не водица ключевая, а зелье любовное.

Почуял дракон сразу: слабеет горе, отступает. Кровь бежит быстрее, жар по телу разносит, сердце колотится, но мысли о неверной ни одной, даже лица её не вспомнить. Оглядывает змей горы, деревья, камни на дороге с не испытанным доселе беспокойством – словно ждёт дорогого гостя и проглядеть боится. Бродит в жилах зелье любовное, да влюбиться не в кого – никого живого рядом!

Уже среди ночи, тщетно вздремнуть пытаясь, заслышал дракон голоса с дороги, выполз путникам навстречу – а тут царевна! И Иван, что из терема её выкрал, за спиной девицы маячит, но стрельца дракон уже потом разглядел, иначе конфуз бы приключился.

От любви спасенья нет… окромя новой любви…

Что дальше было? Привела царевна змея в стольный град за собой – укрощённого, ручного, разве что не на поводке. Добрые люди и сам царь сперва перепугались, потом дивились, а вскоре пообвыкли. Поселился змей на площади перед теремом. Как царевну завидит – глаза загораются, речи цветистые с языка летят, в другое же время тихий и мирный, никому обиды не чинит, даже на коней зариться перестал.

Дорога через перевал вновь открылась, купцы по весне на торг заспешили. Только теперь гости не просто через царство проезжали, а в стольном граде задерживались – на живого дракона вблизи поглядеть. Царь быстро смекнул за погляд по десять монет брать и разбогател пуще прежнего. Приданое за дочерью несметное пообещал, слетелись женихи, как осы на мёд, – да отказала всем царевна. Так замуж и не вышла, но со змием до конца дней дружила: по головушке гладила, тайные думы доверяла, угощение ему носила.

Дракон её на спине катал и в предгорья подышать свежим воздухом возил – любила царевна там цветы дивные собирать. Змей тоже не женился, а умер вскоре после царской дочери, хоть и не старился, зелье бессмертия исправно выпивая.

Выходит, истинная любовь была? Кто знает, кто знает…

А Иван-стрелец женился на девице, что приглянулась, да не суждено им было в достатке и покое век прожить. Месяц после свадьбы минул, когда царь Ивана в измене государству обвинил и выгнал из страны с позором. Поговаривали люди, что не мог герой, страну от змея спасший, Родину предать – скорей уж государь десяти тысяч рублей пожалел.

Самому пригодится.

Молодая жена пошла за Иваном на чужбину – и впрямь любила молодца, а не жалованье стрелецкое. По гроб ему верна была, невзгоды скитаний делила. И зелье ни при чём здесь оказалось: для себя Иван ни капли не приберёг, всё на Горыныча истратил.

Выходит, всё же любовь? Кто знает, кто знает.

Глава 4 – Дрёмы и грёзы

Дракошка сладко сопела, когда вернулся Дракон. Солнце только-только начинало вставать, когда крылатый руководитель города влетел на площадку, затем сложил крылья, смахнув капельки воды от тумана, и лишь тщательно вытерев все четыре лапы о жёсткий коврик на входе, осторожно раздвинул массивные двери.

Просунув в первую очередь голову внутрь, Дракон присмотрелся. Храпел беспардонно волк, завалившись на спину, как собака, давно привыкнув к его запаху и не него не реагируя, тогда как Нюри уснула с книжкой на коленях, свернувшись калачиком. И только Дракошка сонно подняла голову, лупая на него глазами видящими и не видящими одновременно, как будто до сих пор видела сны.

– Ты ж моя маленькая, – обронил отец, подцепив когтем покрывало, укрыв любимую жену и лапой отворив выход на крышу, куда тут же устремился на утреннюю прогулку подскочивший Вол.

Дракошка неспешно потянулась, похлопала глазами и тут же высунув язык, устремилась к папе. В ней сочетались разные звериные черты. Грация досталась от кошки, преданность от собаки хозяину, а в глазах ума столько от прочитанных книжек, что вот-вот заговорит.

Тут же подцепив Дракошку на крыло, папа начал с ней играться, забывая обо всех тревогах и заботах. Он то переворачивался на живот и подбрасывал дочь под самый потолок, то облизывал её с головы до лап, смывая последний сон. Весело фыркая и порой порыкивая на него за излишнюю ретивость, Дракошка окончательно проснулась, разыгралась и пустив под каменный потолок огненный «ик», тревожно замерла, прислушиваясь к ощущениям внутри.

– О, да кто-то учится метать огненные шары. Что ж, вскоре твоё огненное дыхание будет совсем как у папы, – отметил Дракон и скормил дочке сырой бараний окорок на завтрак, что ждал своего часа в области залы, которую Нюри называла «кухней» с его лёгкой подсказки.

Он рад бы там поставить ей хоть холодильник, но пока удавалось собрать лишь «прохладный шкаф», где окорок и хранился в тени среди каменных полок.

Переложив сыто икающую дочь на лапы, следом укутал её в крыло, начиная успокаивать и качать как в колыбели.

– Давно тебе папа сказок не рассказывал?

Дракошка, что уже слушала сказки про разных драконов, лишь сонно моргнула, сытая и довольная игрой. И снова начала засыпать, досыпая то, что забрал утром с мамой.

– Даже и не знаю, выросла ли ты уже из этих сказок? – добавил тихо Дракон и продолжил почти шёпотом. – Как насчёт «Манюни на море»? Признаться, эти рассказы и меня успокаивают.

* * *

Солнце светит яркое-яркое. Под ногами песочек жаркий и мелкий. Нежный, как руки мамины. Где такой песочек взяли? Откуда насыпали?

Топает по нему Манюня, да нарадоваться не может. Ходит вокруг-бродит, да падает. А мягко падать. Удобно.

Поднимается и снова бежит вперёд. Смотрят на неё родители, наслаждаются. Энергии в ребёнке много. Всю никак не расплескать.

Зонтик тень даёт всей семье. Чтобы никто не сгорел, не облез, да солнечный удар не получил.

Под зонтиком на покрывале пикник накрыт. Чтобы каждый сил набрался.

Отдыхать нужно сил много иметь. Хорошо отдыхать – сил немеряно.

Рядом с тем зонтом море шумит. Волны на берег накатываются. Ох и нравится Манюне морской прибой. Волны в белые барашки превращаются. Крабики от волн разбегаются-прячутся. Маленькие, да шустрые.

Не сидится на месте малышке. Бегает вдоль берега ножками. А папа за руки придерживает, не дает упасть.

Набегает волна – поднимет вверх. Только пяточки волны оближут.

Убежит волна – опускает вниз. И босыми ступнями Манюня барашки белые топчет, да смеётся заливисто. Щекотно же.

Весело Манюне. В панамке она. Измазана кремом от светила яркого. А купальный костюм на ней синенький. Да в белую полосочку. Нет таких ни у кого не всем пляже. Модная самая на много километров вокруг. Пусть все завидуют.

Мама вдруг от зонтика поднимается. Да разбежавшись по берегу, в волну прыгнет.

– Ма-ма! – вскрикнет Манюня.

Испугается ребёнок не на шутку. Волны маму поглотили. Да море забрало. Где она?

А мама на глубине вынырнет. Да рукой помашет. Тут и легче Манюне становится. Все с ней в порядке. Можно дальше отдыхать.

Папа подхватит дочку под живот. И с ней в море войдет. Выше колен вода поднимается. Еще несколько шагов – вот уже и по пояс.

Папа дочку на волны положит. Укачивать. Или что рукой маме помахала, что все в порядке? Только не получается уже руками махать. Ножками Манюня активно гребёт. Ручками по воде барахтается. А голову над водой держит. За мамой смотреть. Удивления в глазах ребёнка много. На все море вокруг хватит.

Папа руку из-под живота не убирает. Пристально смотрит. А пока наблюдает, водит дочку по воде кругами. Да вокруг себя. И ещё больше эмоций в глазах Манюни. Вот же папа выдумщик. Вот это придумал развлечение! Качели-карусели из волн и воды устроил.

Устанет Манюня грести и плавать вскоре. Утомится купаться, да водой наслаждаться. Тут и мама подплывёт. Дочку за руку возьмёт, а папа за другую.

Вместе понесут из волн. Вместе поставят на берег. Да снова в кромку воды набегающей. И снова в воздух. На радость солнцу.

Летит Манюня над водой и песком. Ногами перебирает. А ветер-ветерок кусает, да покусывает.

И только дрожать от холода малышка начнет, как приземлят её на покрывало. И в большое махровое полотенце укутают. С головы до ног вся завёрнута. Тепло, хорошо.

Посидит с минутку Манюня на покрывале. Подсохнет. Да полотенце откинет. Поднимется. И снова к морю потопает. Аппетит нагуливать.

Как же хорошо на тёплом море с родителями купаться! Плавай, сколько влезет. Пока сон не сморит.

А как придёт Морфей, спи крепко, да сладко.

* * *

– Мама! Ма-ма! – повторила Дракошка, вместо того, чтобы уснуть, тогда как сам Дракон, развалившись на коврике у камина, задремал.

Ему даже волк не стал мешать, вернувшийся с прогулки. Сам лапы у входа обтёр, сам прилёт рядом, пробравшись под крыло. А кто первый проснётся, тот и покормит. Да вот хотя бы, сама Дракошка.

– Мама! Ма-ма! – повторила мелкая, крутясь возле Нюри, что возлежала на подушках и под пледом столь мягким, но пышным, что называли его «одеялом», так как оно одевало и согревало саму душу даже в самых промозглых замках в самый дождливый день.

– Ты… говоришь? – тут же приподнялась сонная мать, которая уже однажды проспала первые шаги Дракошки, а теперь так радовалась первым словам.

– Мама! Ма-ма! – старательно повторила кошка-дракошка, слизнула кусок мяса со щеки и посмотрела на неё чистыми, ясными как безоблачное небо, глазами.

– Ты ж моя хорошая! – тут же подскочила Нюри, отбросив одеяло-покрывало и подхватив её на руки, принялась кружить.

Вол выглянул из-под крыла дракона, принюхался. Но кроме остатков мяса на щеке, ничего полезного для себя не обнаружил и снова улёгся досыпать подле хозяина.

Тогда как в Нюри как будто фонтан энергии открылся.

– А блинчики? Блинчики будешь? – спросила она у дочери и понесла её на кухню.

Больше чем мясо мелкая любила только мамину выпечку. Дракон Драконович уверял, что в детстве все драконы всеядны. И вместе с молоком разрешал кормить дочку всем, что ползало, мычало, прыгало, летало и гремело костями. Но больше всего Дракошка любила мамины блинчики по утру, против которых даже волк не имел ничего против, и она оба как завороженные сидели и смотрели, как выливается тесто на раскалённую сковороду над камином.

Теперь же Дракон крепко спал, пропустив завтрак на рассвете, а волк, судя по влажных следам на каменном полу, уже прогулялся и доел кости за Дракошкой. Ни крошки не осталось. А в прохладном шкафу окорока как не бывало.

– Десертик? – улыбнулась Нюри, перекладывая первый блинчик на тарелку со сковородки.

Дракошка смотрела внимательно. Сначала она всегда хватала ещё горячий блин, с пылу с жару. Мать очень переживала, что обожжётся. Но Дракон заявил, что она может хватать хоть горящие угли, (чтобы было лучше пищеварение). Так что за это он бы точно не переживал. Организмы у драконов, всё-таки, устроены иначе. Зубы о камни точат, огнём дышат. Не всё, как у людей.

Но Нюри всё равно было тяжело смотреть, как дочь торопится и ест быстро, жадно, тогда мать пошла на хитрость. Едва уложив блин на тарелочку, она тут же поливала его всякой всячиной. То вареньем зальёт, то джемом намажет, то маслом смажет, чтобы пожирнее было. А всё это время разговаривает с Дракошкой, заставляет ждать, чтобы потом вкуснее было. Так блинчики и успевает остыть хоть немного.

Конечно, с добавками блины были вкуснее и дочь научилась выжидать, пока мама сходит до шкафа, возьмёт тару, откроет и извлечёт из неё что-нибудь вкусненькое поверх горячего. А потом уже – хвать!

– Маммм-а-а, шшш! – с довольным видом прошипела дочка, слопав первый блинчик.

– Ой, а чего это ты шипеть пытаешься? Ты же так всё прекрасно выговаривала! – снова начала переживать Нюри и посмотрела за помощью на дракона. Но тот лишь кончиком хвостика подёргивал, как и пёс рядом под крылом своим хвостом порой вилял в лёгком ритме.

Дракошка начала гипнотизировать сковородку и пришлось заняться продолжением готовки. Но чтобы дочь больше не шипела, Нюри вспомнила один рассказ, который ей Дракон ещё в пещере рассказывал.

– Я тоже знала одну девушку, которая шипела, – подмигнула Нюри, возобновляя готовку. – А знаешь, что с ней произошло? Она спорила с собственной тенью!

Дракошка замерла, вся превратившись в слух.

* * *

Долина Смерти встретила жарким, сухим ветром в лицо, будто из огромной печи, и зыбким, дрожащим маревом между каменными клыками.

Под ноги прыгнула тень. Вытянулась резко, будто стремясь одним прыжком достать до горизонта, затем налилась чернотой и… медленно поднялась с земли, чтобы занять место за моим плечом.

В голове зазвучал вкрадчивый шепот: