Пламя свободных

Песня, старая как мир

Тишина и забвение – так прошли следующие несколько дней. Коу провел их в гамаке, мучаясь от лихорадки. Стоило ковчегу выйти из черного облака, наемники и вовсе хотели от него избавиться, убеждая самих себя и всех остальных, что мальчишка все же начал угасать. Неожиданно для многих на его сторону встал самый угрюмый и молчаливый бранн, чье лицо скрывала маска, – Хаш. Старик Брим подобный шаг оценил, впрочем к горным дикарям теплее относиться не стал.

– А ты ведь выручил нас, дружок, – хмыкнул один из наемников, когда Коу наконец-то сумел самостоятельно встать на ноги. – Без тебя мы бы не выбрались. Надышались бы скверны, да и с концами в песок!

Он рассмеялся и приложился к кружке с вином. Голос мужчины напоминал свист вперемешку с хрипением, и Коу невольно вспомнил о фляге, в которой томился песчаный дух.

– Знай меня под именем Баруза, – кривозубый наемник коснулся сердца, пригласил юношу к столу и подвинул графин. – Помощник капитана «Пурпурных Скорпионов». Я вообще из Летнего царства, но солнце привело меня в наемничью бригаду.

Калурма – оазис, в который держал путь караван – был столицей Летнего царства и располагался у самого моря. Коу знал об этом из учительских свитков. Хотя любой путешественник догадывался об этом и без потраченных за учебой лет.

– Никогда не был у побережья, – болезненно промямлил юноша, когда мысли о волнах начали укачивать и насильно посадили его напротив наемника. – Знай меня под именем Коу. Я из Красной Рощи, что на пыльном юге.

Он потянулся к кружке и, когда в нос ударила обжигающая кислость, резко отодвинул ее прочь. Вместо этого дрожащие пальцы сомкнулись на куске сухой лепешки, которую юноша с усилием промокнул в тарелочке с медом.

– Смотрю на тебя, друг, и не пойму, – Баруза сделал еще один глоток и вытер широким рукавом губы. – Ты полукровка, что ли? На юге же большинство серокожих да красноглазых…

На фоне наемника – черновласого коренастого мужчины с кожей цвета красной глины и засыпанными живым песком глазами – Коу выглядел бледным мертвецом. Чтобы еще сильнее убедить нового спутника, юноша растрепал яркие волосы.

– В оазисе я был учеником вестника, моя принадлежность к стихиям не имеет значения, – устало пробубнил Коу, пожевывая лепешку.

В чем-то он точно был прав. В жилах политиков, богатых купцов и вельмож с севера текло пламя, кожа их была красна, а в глазах горели искры первой стихии. До юга же едва дотягивались корни Жизнедрева, оазисы там были одиноки, а койо напоминали не огонь, но пепел и уголь. Но во всем Нарнароне по-особому относились к чародеям и жрецам Спирали, которые сами выбирали один из самых сложных путей – путь чар и служения. Незнающие часто считали это проклятьем, а посвященные – жертвой во имя благой цели. Все было правдой в той или иной степени.

– Да я и не против. Когда Нарнарон вдоль и поперек пройдешь – и не такого навидаешься. Мамка сколийкой была? Кожа твоя на море не похожа, но на… пену? Соль морскую? Вот Талани…

– Не знаю я, – раздраженно перебил его Коу, вставая из-за стола, – может быть, и была.

На разбитые и ноющие изнутри плечи упала походная накидка. Баюкая у груди сломанную правую руку, Коу направился на второй этаж.

– Ты только с ковчега не сходи, малой! – предупредил Баруза. – Нам до земель Монеты еще далеко, а вокруг все еще поджимает Пустошь.

Коу отстраненно покачал головой и потащился вверх по лестнице. Идти было тяжело. Тело ломило после отступившей лихорадки, и юноша то и дело запинался или прислонялся к стене, чтобы перевести дух. Зачем он мучает себя? Куда движется?

На маленькой площадке его ждала еще одна лестница – вертикальная и ведущая на крышу. Там-то его и перехватила Талани. Девушка толкнула его локтем и что-то весело пропела, но яркий свет из окна не только ослепил Коу, но и оглушил его.

– Я спросила, ты в порядке, следопыт? – немного встревожилась наводчица.

– Болезнь отступает, хвала духам, – во рту стало солоно, и Коу пожалел, что не промочил его вином. – Почему следопыт?

– Так ты же не только ученик вестника, так еще и подмастерье Одноглазого Кхиди! – глаза у девушки светились от любопытства.

– Ты про Брима, что ли?

– Еще бы! Следопыт, ходивший с самим Ормом Тели! – взбудораженная, она схватила Коу за плечи, едва не пустившись в пляс. Отпустив страдальца, Талани сделала оборот и оперлась о стену, закатив глаза. – Я слышала про каждую экспедицию Орма и твоего наставника, готова на пене изумрудных волн поспорить!

– Ну да, Брим много где бывал…

Коу не то чтобы совсем не слышал про известнейшего картографа и путешественника Странствующей Экспедиции, но не интересовался этой темой так сильно, как Талани.

– Много где? – возмутилась Талани, – Он же прошел мир от края до края! И почему ты сразу не сказал, что Брим и есть Кхиди?

Всю свою жизнь Коу называл старика просто Брим, и поэтому просто пожал плечами. Задумавшись на секунду о грандиозности всех походов Орма Тели, юноша задумался и об историях Брима. Эта парочка, Одноглазый Кхиди и Бесстрашный Тели, обошла не только все три континента, но и побывала на островах Скола, а затем написала большинство известных карт и справочников. Возможно ли такое, что их ковчег сейчас едет по той самой тропе, которую когда-то проложил Брим?

– А как ковчег-то без тебя едет? – встревожился Коу.

Талани безответственно улыбнулась:

– Ящеры самостоятельные – не потеряемся.

Она сделала маленький шаг в сторону лестницы:

– Они вообще очень умные и ни за что не свернут с намеченного пути.

Сапожок коснулся ступеней:

– И не выведут нас на какое-нибудь неизвестное плато…

Уже на полпути вниз Талани развернулась. Ее глаза вновь показались над уровнем перил:

– Погонщики зовут на погонный совет, убегаю! Не болей, креветка!

Несколько спокойных шагов превратились в топот. Перед тяжелым дверным хлопком снизу донеслись свистящие вопросы Баруза. Через полминуты ковчег резко дернулся влево, накренился, едва не свалился набок и почти что сбросил Коу с лестницы. Только когда все успокоилось, юноша наконец-то начал долгий и мучительный подъем на крышу.

Люк замело, поэтому, когда он дернулся и заскрипел, меж креплений вниз посыпался песок. Взбираться одной здоровой рукой оказалось тем еще приключением, даже блуждать с веревкой во время бури было проще. Коу вытянул себя наверх и мешком закатился на пыльную крышу. Холодные пальцы ветра нырнули в волосы и потрепали его по голове. Если здесь и прятались духи стихий, то сегодня они благосклонны к юноше.

Ковчег ступил в широкую черную тень, растянувшуюся на многие километры. Темной дорогой она лежала поперек долины, разрубив ее на засушливый пролесок и холмы желтой травы. Запрокинув голову и зажмурившись, Коу взглянул на то, что поначалу принял за горный пик. Затем сердце его остановилось от понимания того, что же отбрасывало гигантскую тень.

Горизонт разрубил вертикальной линией меч. Даже с такого расстояния он был больше всего на свете, что только видел Коу. Черенок обхватили белоснежные пальцы-облака, обтекая монструозное орудие. Гигантское навершие смотровой башней возвышалось над всем миром. На ровном прямоугольнике гарды хватило бы места для нескольких домов. Клинок сужался до горизонта, пронзая горы, как тело врага.

– Ух… – Коу замер и выдохнул восхищение неописуемым во всех деталях пейзажем.

Ковчег растворился крошечным муравьем в тени великанского меча. Рядом, вдоль дороги, шла Бруна, закинув копье на плечо. Она громко рассмеялась, заметив окаменевшего от восторга юношу.

– «Разрубающий твердь», – с гордостью заявила браннша, – Меч великого мудреца Химельсварда.

– Это настоящий меч?

Коу прильнул к бортику на крыше и свесился настолько, насколько позволило обуявшее его любопытство. Ковчег подскочил на кочке, и юноша вцепился в поручень еще крепче, но продолжил внимать Бруне.

– Конечно, настоящий, ушастик, – хмыкнула женщина, поглаживая металлический шарик на переносице. – Ты выглядишь смышленым, но задаешь такие глупые вопросы! Позор, раз не слышал этих историй!

Коу много знал о стихиях и духах, о моровом поветрии и историях своего народа. Но браннов он увидел если не в первый, то в третий раз за всю свою жизнь. Немного стыдливо юноша помотал головой.

– Ай, бестолочь! – осуждающе прорычала Бруна, а затем широко улыбнулась и засмеялась не менее громогласно. – Невежество – это тоже происки мрака! Слезай оттудова и дай ногам силу, раз уж на одну руку ты слаб.

Обидно было спускаться с крыши после такого трудного подъема. Немного помешкав, Коу все же решился на спуск, взглянув на «Разрубающего Твердь». Дорога стала извилистой, и колеса принялись танцевать на валунах и ямах, что лишний раз подталкивало Коу быстрее разобраться с лестницами. Наконец-то он вывалился наружу, спрыгнув с подножки.

– И как Химель держал такой огромный меч?

Бруна отвесила юнцу подзатыльник и, грозно сверкнув глазами, поправила его:

– Химельсвард! Уважение – это лекарство против невежества. Если ты имеешь дело со стихиями, значит, должен владеть и медициной. Иногда травы не помогают, но слово!

– Ладно-ладно, – почесал затылок Коу, в уме проговаривая полное имя, – уважение невежеству, я понял. Так что там насчет меча?

– Химельсвард считается одним из наших великих мудрецов. Вы поклоняетесь духам и стихиям, мы же – нашим предкам.

Бруна закрыла глаза и сделала глубокий вдох, щупальцы на ее лице зашевелились, уползая ближе к шее, высвобождая из скользких объятий глаза.

– Так мы противимся поветрию, следуя мудростям. Нет вреда от чужой культуры, ушастый.

– Меня зовут Коу, – со стеснением, но поправил Бруну юноша. – Уважение, да?

Бруна хмуро посмотрела на него и коснулась клыка кончиком языка. И вновь суровое лицо воительницы расцвело добродушной улыбкой. Она снисходительно кивнула головой и перевела взгляд на гигантский меч.

– Химельсвард сражался с титанами морудов, которые вскарабкались из черных недр мира на поверхность. Но и Химельсвард, старший сын Всеотца, не был крохой, пускай и уступал титанам на тройку голов и две бороды. Все же сил мудрецу хватало, да и отступать было некуда. То были поединки за жизнь и личные убеждения, Коу, а не за чужие амбиции. Поэтому Химельсвард и сокрушил всех пятьдесят двух титанов, а в последнего, самого сильного, вонзил свой меч. Разрубающий Твердь стал не только указателем, но и символом. Мудрец сложил оружие, но остался ориентиром для тех, кто не собирается сдаваться. Так мудрец спас мир от затаптывания, и почти в каждой долине покоится тело титана. Символ браннского упрямства.

– Ты хочешь сказать, что каждая гора – это… – Коу выгнул бровь и посмотрел на горизонт.

Лезвие меча покоилось прямиком в остром горном хребте, напоминающем искривленный позвоночник, раскинувшийся от края до края. Представив, каким исполином был последний морудовый титан, Коу нервно и громко сглотнул, чем вызвал еще один смешок Бруны. Воительница хлопнула юношу по плечу:

– Не страшись, Коу. Не только Стихийная Спираль заботится о нас, переживших Истребление!

– Получается, что и Рема, и ее дочери – это бранновы мудрецы?

Где-то на краю уже синеющего вдали неба виднелся золотистый полумесяц. Браннша прищурилась, чтобы разглядеть раннюю ночную спутницу.

– Не-а, небо не принадлежит ни стихиям, ни предкам.

– Как, видимо, и подземные недра, – добавил Коу, раздумывая о том, как лучше нарисовать в дневнике последнего морудового титана.

Удивительно легко было общаться с той, кого жители оазисов посчитали бы дикаркой. Бруна напоминала учителя Экхула. В них двоих скрывалась глубокая мудрость и житейский опыт, которым они делились с Коу. Шагая рядом с бранншей, он ненадолго вспомнил свое обучение. Тогда дни казались отнюдь не беззаботными, но теперь Коу смотрел на них с тоской. Он так и не завершил свое обучение…

– Козявка? – просипел третий бранн, с толстыми, кривыми, слегка закрученными клыками.

Прыжком он оказался между ними и оттеснил Коу в сторону. Верзила вел себя как бранн по мнению любого койо – «как дикарь и обезьяна в одном теле». Прямой, как у примата, нос изуродовали порезы, которые зашевелились, стоило бранну втянуть воздух. Темные глаза дергались, как у бешеного зверя, но не упускали из виду маленького койо. Дикарь даже не мог ровно идти и сгорбился к земле, склоняясь еще ниже, чтобы на ходу зачерпнуть в волосатую ладонь немного пыли.

– Отстань от него, Вакул, – Бруна толкнула верзилу в плечо, на что тот злобно прорычал.

– Вакул’авар! – он величаво поправил ее и ударил себя в грудь.

– Видимо, Паук выбил из тебя не все нахальство! Будешь себя так называть, если возьмут обратно в клан, вонючий ты боров.

– Возьмут. Не сомневайся, Бруна. Хаш – великий воин, его слово на чаше весов будет тяжелее тысячелетней цепи. Всех ждет искупление. А Паук…

– Что за Паук?

Коу влез в разговор, когда серое лицо Вакула позеленело от злости. Глаза бранна залились ненавистью, и юноша сразу же отступил на пару шагов. Но он видел, что злость бранна направлена совсем не на него – маленького и безобидного койо:

– Белобрюхий Паук – лживый кусок дерьма без чести и совести!

– Дож-работорговец в Меридии и на юге. Важный навозный жук из Дол’Базара, который якшается с купцами из Монеты Золотых Песков, – объяснила Бруна, хотя и на ее лице читались отнюдь не дружеские воспоминания.

– Царь цепей и кандалов, – хриплый, тихий и одновременно очень четкий голос Хаша ударил как гром среди ясного неба. Непонятно, как такой верзила ступал так легко. – Аркан свободных и кнут порабощенных. Вот как он себя величает.

– Работорговец? – переспросил Коу, и в желудке у него неприятно стянуло.

Недвижимая издевательская ухмылка на маске Хаша веселилась, будто бы сказала какую-то шутку. Косматая голова громилы тихо качнулась вперед.

Юноша поморщился, будто наступил в вонючую лужу. Неприязнь, взявшаяся из простого разговора, разгорелась чуть ли не до ненависти. Еще от учителя он знал, что не во всех оазисах живут без рабов. В Красной Роще их не было как раз по заветам Экхула, который и привил юноше уважение к чужой воле. От него Коу узнал, что и на севере, в Летнем царстве, запрещено иметь рабов. Но чтобы в пустошах и других оазисах других разумных существ заковывали в цепи и продавали как товар…

– Когда-нибудь царь Лета наведет здесь порядок… – наслышанный о прошлых подвигах владыки пламенных койо, пробубнил Коу.

На сказанное юношей бранны и ругались, и смеялись, попутно плевались и топали ногами и спорили, после чего нехотя согласились и пожали плечами:

– Старый царь – мертвый царь. Козявка, – обычно сипящий Вакул, надрываясь, рычал. – Молодой же царь жует финики. Важные дела! Не видит, что творится в стране песков! В душе не чает горестей юга!

– Слушай ветер, Коу, – с грустью посоветовала Брана, – а не разжиревших купцов. Мир куда сложнее, чем тебе кажется. Финики и шелка не появятся просто так…

– В северные врата стучится война! – не унимался Вакул, который теперь зарычал невпопад какую-то песню и принялся скакать по кругу. – Живой брат набивает карманы. Кровью напьется песочек сполна, покуда гноятся старые раны!

– Угомонись, Вакул, – рявкнул на него Хаш, – и перестань молоть чепуху.

– Вакул’авар!

Хаш схватил Вакула за грудки, рывком оторвал от земли и подтянул к себе. Клыкастый безумно уставился в деревянную маску, после чего вцепился в гриву обидчика. В одно мгновение Хаш швырнул буйного в землю и придавил коленом:

– Угомонись, брат, – тише и настойчивее повторил громила, – или я сам отправлю тебя грести на костяной драккар.

Коу перепалка браннов поставила в тупик, и остаток пути он шел молча, невольно отдаляясь от дикарей с их обычаями и культурой. Наблюдая за исполинским мечом на горизонте, юноша думал об этом Белобрюхом Пауке. Учитель всегда старался сделать мир лучше, и Коу слепо верил – достаточно стараться, и все получится. Теперь же он увидел и другую сторону пустоши, ту, где тебя хватают за шкирку, заковывают в кандалы и продают по цене дешевле ящера. Желай лучшего, старайся изо всех сил, но, кажется, наткнешься на работорговцев, и это тебе уже не поможет.

С каждым часом небо окрашивалось в темные тона. На внешних стенках ковчегов загорелись лампы, вокруг которых теперь жужжали редкие насекомые. Ориентир в виде меча приближался, напоминая ровную каменную дорогу в звездный океан. Караван решил переночевать у подножия, а потому внимательные наемники осматривали окрестности, скрипя доспехами в такт колесам.

В почерневшей долине у великанского меча ярко горели сигнальными огнями костры. Еще через пару часов их встретила троица койо в пыльных походных одеждах. Укрываясь от начинающейся песчаной бури, они остановили ездовых ящеров. Крупные рептилии Талани, увидав мелких сородичей, разозлились, зашипели и едва не сорвались с цепей.

– Долгих дней, путники! – поднял руку один из встречающих. – Могу я узнать цель вашего пути?

– Духи оберегают, друг! Мы идем торговым караваном в Калурму, – со стороны ковчегов вышел Садим.

В пестрых и чистых одеждах купец выглядел павлином, что общается с пыльными ящерками.

– Мы собирались переночевать в тени Разрубающего Твердь, а на рассвете отправиться дальше. Можем ли мы рассчитывать на гостеприимство?

– Это место священно для всех. В тени пристроятся и ящерка, и гриф. Если у вас нет к нам ненависти, то и мы не поднимем оружия.

– Благодарю, друг, – Садим отвесил глубокий поклон, рукавом собрав побольше пыли и коснувшись краем тюрбана земли. – Пускай на вашей земле всегда распускаются цветы.

– Да не иссушит солнце всю вашу воду, друзья.

Наездники удалились к кострам и палаткам, а ковчеги свернули направо. У Ничейных земель были свои законы, неписанные и проверенные временем. Теперь это место напоминало Коу духов, таких же загадочных, со своими мотивами и желаниями. Как и духи, Ничейные земли не терпели чьи-либо законы, кроме своих.

До ужина Коу пытался развести костер, да вот только духи огня помогать не собирались. Клацая огнивом, юноша сшиб себе пальцы:

– И кто додумался доверить мне работу, для которой нужно две здоровые руки? – ворчал Коу, когда вновь не получилось высечь искру.

– А для любого дела обязательно нужно быть мастером?

Бестолку растолкав пыль, Брим уселся на землю и со злорадной улыбкой наблюдал за страданиями юноши.

– Не в опыте дело-то! Это же бессмыслица какая-то! А потом что? Дадут стрелять из лука?

– Этому я тебе предлагал обучиться еще тем сезоном, да только ты струхнул. Как, впрочем, и всегда.

– Давай-давай, старик, обвиняй меня во всех бедах.

Коу продолжил мучиться с огнивом, пытаясь уместить его в разбитой ладони. Мышцы напрягались с неимоверным трудом, и дрожь охватывала кости изнутри. Брим собирался было подскочить с места, но Коу лишь отмахнулся от него:

– Оставь, не надо ничего мне…

Они оба сидели неподвижно, пока Коу сверлил глазами огниво и стружку, которую чудом сумел настругать.

– Прости, я всегда относился к тебе предвзято.

– Как и все, старик. Как еще можно относиться к полукровке? Этот наемник спрашивал, откуда моя семья, почему я такой диковинный! Надутый болван…

Коу вновь попробовал высечь искру, но огниво выскользнуло из рук. Юноша клацнул зубами и ударил по недоделанному костру кулаком.

– Ни отца, ни матери. Только старое Жизнедрево, задира и легендарный герой, кому я вообще нужен в этом мире? Сидел бы в своем саду да выращивал цветы.

Брим подобрал огниво с земли и протянул его юноше:

– В выращивании цветов нет ничего плохого. Тем более если тебе этого хочется. Но почему же ты тогда выбрался из ковчега в моровое облако и потащил веревки?

– Маска не налезала ни на кого другого…

– Значит взял ношу не по силам, но сдюжил? Посмотри вокруг, Коу. Все они живы только благодаря тебе. Ты спас нас, мальчишка. И что с нами стало бы, останься ты выращивать цветы?

Коу сжал огниво, чей вес приятно ощущался в ладони. Без перчатки он чувствовал теплоту множества неудачных попыток.

– Мало кто выходит из оазисов. А если маска не налезает, это еще не значит, что актер не сгодится, – Брим улыбнулся и принялся забивать трубку. – Поддай огоньку, мальчик. Сдюжишь?

Упрямство взяло верх. Дюжины попыток хватило, чтобы не переть той же тропой. Придавив кресало камнем и выложив стружку перед стержнем, Коу удерживал конструкцию коленом. Очередной щелчок кремнем выбил слабенькую искру. Нависая над очередным препятствием с еще большим упорством, Коу ударил еще раз, пока не всколыхнулось слабое пламя.

– Сидят в оазисах и не знают, как прекрасен на самом деле мир, которого они так сильно боятся, – с довольной улыбкой пробормотал Брим. – Ужасы не от долин и лесов, Коу. Ступив на этот путь и впустив его в сердце, не страшись идти заросшими тропами.

… И тогда этот мир раскроется и удивит тебя. Я повидал хорошее и плохое. Делал то, чего не хотел, как и ты. Порой не делал того, что должен был. Таков уж порядок вещей, и так просто их не поменять. Да, твой путь начался не с ковра и кувшина вина, но оттого величественнее и прекраснее он будет, мальчик мой. Следуй ему, и встретишь таких же блуждающих странников, как и ты. Недовольных своим местом, жаждущих поймать за хвост птицу-мечту, голодных до справедливости. Ты не встретишь их копаясь в своем маленьком саду, когда за его пределами тебя ожидают мировые джунгли. Только в странствиях ты отыщешь горящие угли. Но никогда не порочь других, Коу, прошу, – в единственном глазу старика отражался одинокий печальный огонек. – На песке должны остаться твои следы, а не чьи-либо еще. Это и будет уникальный отпечаток в великой Стихийной Спирали. Пускай он состоит из ошибок, главное, чтобы в конце они все натолкнули тебя на правильное решение.

Улыбка юноши сияла в свете костра. Первого, который он разжег самостоятельно. И прижатая к телу рука той ночью не казалась страшным бременем. Кости срастутся, и ему по силам будет дойти до Калурмы.

– Все уяснил? – спросил Брим, катая трубку в зубах.

– Угу. Как разжечь костер одной рукой – уж точно.

– Болван! За что мне такое проклятье, о духи?

Бурчание Брима переросло в добродушный смех, который сохранился в ночной прохладе до самого утра. Так громко и насыщенно хохотал хмурый следопыт, что даже духам была в радость его улыбка.

– Нам еще о многом нужно поговорить, Коу. Видимо, это не только твое путешествие, но и моя попытка многое исправить.

– О чем это ты? – Коу помешивал ложкой кислючее варево в котле, который притащили и повесили на огонь наемники.

– Обо всем завтра. Устал я, – Одноглазый Брим грузным филином поднялся на ноги и, потирая поясницу, повернулся в сторону ковчегов. – Завтра я расскажу о твоем отце…

От удивления Коу уронил ложку в котел, и та неторопливо погрязла в вареве до жирного пузыря, после чего утонула с концом.

– Ты знал моего отца?

– Завтра. Все завтра, мальчик.

Оставив юношу мучаться в раздумьях и следить за пригоревшей похлебкой из вяленых томатов, Брим неторопливо зашагал по пыльной земле к ковчегу, как всегда, бурча себе под нос.

***

Посреди ночи его разбудил стук в окно. Коу решил было, что это духи ветра швыряют песчинки и камешки, но все же выглянул из-под шерстяного одеяла, протер глаза и прильнул к окну. Мимо костра проковылял коротышка, звеня котлом. Приглядевшись, Коу узнал в котелке собственность ковчега.