- -
- 100%
- +
Глава
I
«Выживает не самый сильный и не самый умный, а тот, кто лучше всех приспосабливается к изменениям.»
Чарльз Дарвин
На кухне что-то с грохотом рухнуло.
Аня резко вздрогнула, дёрнулась и в ту же секунду открыла глаза. Тусклый свет от единственной лампочки, свисавшей с потолка на толстом кабеле, на пару мгновений ослепил её.
У столешницы торчал её сосед по общежитию, Максим, который виновато смотрел на неё.
— Максим, ну мать твою… — раздосадованно сказала Аня, чувствуя, как последние остатки беспокойного сна улетучиваются в продуваемое окно.
— Прости-прости, я правда случайно… — выпалил тот.
Девушка махнула рукой. Ни сил, ни желания ругаться у неё не нашлось.
На календаре, красовавшемся над раковиной, чёрным перманентным маркером было выделено восемнадцатое декабря – день экзамена. Её взгляд неожиданно словно прилип к этой дате. Максим присмотрелся к тетради, лежавшей у ног Ани, и скользнул взглядом по странице – Clostridium difficile, C. perfringens… – названия звучали как заклинания из старых книг.
— Ты вообще спишь нормально? — спросил он.
Аня растерянно посмотрела на стол.
— Сплю. Сейчас же вот спала.
Максим фыркнул.
— От работы, Аня, кони дохнут, — назидательно сказал он и щёлкнул чайником. — Тебе две или три ложки сахара?
Девушка, с сожалением прощавшаяся с объятиями Морфея, потянулась. Лишь когда Максим смахнул с её лица прядь волос, а перед ней оказалась её белая кружка со сколами на ручке – уже с тремя ложками сахара, уже с пакетиком чёрного чая, уже чуть остывшая, чтобы не обжигаться, – Аня моргнула и вернулась на кухню, так и не поняв, когда он успел заварить чай.
— Три, — тихо сказала девушка.
Порывшись в шкафу, Максим молча поставил перед ней пачку с овсяным печеньем. Красноречиво посмотрев на девушку и дождавшись, когда та возьмёт в руки первый кусочек, парень ногой открыл шкаф и достал оттуда огромную кастрюлю.
Аня с плохо скрываемым интересом следила за его движениями.
О стенки раковины и грязные тарелки, стоявшие в ней с утра, ударилась слабая струя воды. Недовольно цокнув, Максим подставил под неё кастрюлю, терпеливо дожидаясь, когда она наполнится хотя бы наполовину.
— Подожди, а который час? — задала вопрос Аня, наконец-то заметив, что на улице не осталось никаких намёков на солнечный свет.
— Около одиннадцати, — не раздумывая ответил Максим, всё ещё дожидаясь заполнения кастрюли.
— Вечера?
— Вечера.
Аня тихо ругнулась и откусила печенье. У неё во рту оно начало крошиться, а сладкий чай лишь размягчил его.
Максим поставил кастрюлю на конфорку небольшой газовой плиты и щёлкнул ручкой. Голубоватый цветок газа вспыхнул неохотно. Постояв так у плиты несколько секунд, парень лениво зевнул и взглянул в окно.
На улице шёл густой снегопад. Крупные хлопья падали медленно, никуда не торопясь, зная, что всё равно всех накроют белым покрывалом. На площади, которая когда-то была круговым перекрёстком, играли дети.
Снега в этом году было много.
Максим рассеянно смотрел на фигурки коммунальщиков, которые без особых успехов пытались бороться со стремительно растущими сугробами. Снег лежал неровно, а высота таких снежных дюн порой достигала роста двух взрослых людей. Работающих автомобилей в карантинном округе давно не было – разве что изредка проезжали броневики внутреннего патруля.
Дети резвились, бегали кругами, утопая в снегу по пояс. Кто-то тащил за собой самодельные сани, собранные, кажется, из досок и старых водопроводных труб; а кто-то упорно пытался слепить снежную крепость.
Вода недовольно булькнула.
Максим оторвался от наблюдения и убавил огонь.
Парень достал из грязно-белого урчащего холодильника кусок докторской колбасы.
Желудок Ани заинтересованно издал голодный звук. Максим, усмехнувшись, отрезал кусок и протянул его девушке. Она с несколько смущённым видом взяла его.
Колбаса оказалась свежей, чуть липкой на срезе. Девушка на несколько мгновений задумалась, размышляя, можно ли есть такое на ночь, но, мысленно махнув рукой на внутренний голос, откусила солоноватый кусочек.
За окном раздался громкий звук двигателя, а внутри квартиры всё завибрировало. Максим ухватился за кастрюлю, явно намеревавшуюся совершить побег с конфорки.
На улице восторженно завопили дети. Аня забралась на подоконник и прильнула лбом к холодному окну, продолжая жевать колбасу. По широкому проспекту медленно проезжал броневик, уверенно пробираясь через высокие сугробы, совершенно не обращая на них внимания. На корпусе сидели солдаты – бойцы внутреннего патруля. У двоих поверх шлема были натянуты новогодние шапки, выглядевшие совсем уж несуразно.
Новый год был одним из немногих праздников, которые пережили блэкаут. В условиях постоянной тревоги и страха за будущее народу потребовалось верить хоть во что-то хорошее. Например, в следующий год, который обязательно будет лучше предыдущего.
Будет же, да?
Допив чай и с долей сожаления проглотив последний кусок колбасы, Аня резко спрыгнула с подоконника и отправилась в ванную комнату.
Чуть не поскользнувшись на вечно влажной плитке, Аня оказалась около грязного зеркала. По-хорошему, его бы помыть… да только вот руки никак не доходили.
Аня взглянула в зеркало.
Оттуда на неё смотрела молодая девушка, на вид лет семнадцати, с миндалевидными карими глазами; длинными тёмно-каштановыми волосами; правильным аккуратным носом и изящным подбородком. Смахнув со лба непослушную прядь, которая вечно норовила слезть на глаза, девушка открыла кран.
На старую грязную раковину упали тяжёлые капли. Ещё немного – и в слив потёк небольшой ручеёк. Зачерпнув в ладонь немного прохладной воды, Аня умылась.
Девушка сильно отличалась от своих сверстников. Худая, но с удивительно гладкой светлой кожей и густыми волосами, она казалась слишком живой для этого серого мира. Её мягкие, почти фарфоровые черты лица и большие карие глаза выделяли её намного сильнее, чем ей этого бы хотелось. И хотя она сама родилась во Владивостоке, Аня ощущала свою непохожесть и странные, задерживающиеся взгляды парней в учебном центре.
Взрослые в её адрес часто говорили, что ей повезло застать время до блэкаута, когда солнце согревало землю и была возможность поехать куда угодно. Сама Аня, привирая, почти всегда говорила, что не помнит ничего с тех времён, даже ощущение тепла от светила. Массивные стены Западного карантинного округа стали для неё совсем родными. В отличие от большинства своих ровесников, Аня никогда не пыталась поймать в редких просветах тяжёлых и вечно серых облаков лучи солнца – считала это лишним поводом расстроиться.
Холодная вода потихоньку вымывала из мозга остатки сна.
Перед глазами возник образ холодной квартиры.
За почти восемь лет Аня уже успела многое забыть. Многое она знала только от своего опекуна – полковника Желанова, который взял её под своё крыло после того, как её отец погиб на одной из операций на юге города.
Девушка до сих пор смутно помнила то утро, когда она проснулась то ли от холода в квартире, то ли от того, что кто-то настойчиво стучал в дверь. Завернувшись в тёплое одеяло, Аня открыла её и с удивлением для себя обнаружила полковника Желанова и двух крепких солдат. Спросив, дома ли отец, и получив в ответ пожатие плечами, незваные гости прошли внутрь.
Желанов отвёл девочку на кухню и опустился на колени, еле сдерживая эмоции. Двое бравых солдат, не полуивших внятного приказа и проследовавших за командиром, предпочли сделать вид, что их очень интересуют подробности ремонта квартиры Коршуновых.
Никто не знал, как – да и не хотел – сообщать маленькой Ане о том, что её отец был жестоко убит на юге Владивостока, а у командования нет даже возможности забрать его тело, чтобы похоронить по-человечески.
Девушка помотала головой.
Вытерев лицо полотенцем, от которого пахло смесью сырости и чего-то домашнего, она вернулась на кухню. Максим к тому времени уже успел положить в кипящую воду куриную ножку и добавить к ней специй, аромат которых ненавязчиво распространялся по всей квартире.
Заметив Аню, он повернулся к ней и дотянулся рукой, подтягивая её к плите. Не прошло и секунды, как перед её лицом оказалась ложка с горячим бульоном. Желудок от предвкушения сжался и довольно заурчал.
— Какой ты нехороший человек, — жалобным голосом пошутила Аня, оценивающе смотря на ложку. — Искушаешь меня вкусными бульонами на ночь глядя…
— Ничего страшного, ты ни хрена не ешь у меня, от ложки ничего не будет.
Девушка выпила бульон и почувствовала, как по телу распространяется живительное тепло.
Парень довольно хмыкнул, положил ложку на полотенце для рук и накрыл кастрюлю крышкой, оставив небольшой зазор. Огонь он убавил почти до минимума. Постояв несколько секунд, вслушиваясь в тихое ворчание бульона, он направился в комнату.
Общежитие занимало один из типовых домов конца восьмидесятых – девяностых годов прошлого столетия. Таких тогда строили десятками, если не сотнями. Внутри всё давно потеряло свой первозданный вид: краска на стенах уже почти вся отпала; местами обои вздулись. В коридорах и особенно на лестничных клетках запах мороза смешивался с отвратительным запахом влажной пыли.
Когда шаги Максима затихли, Аня, гревшаяся у плиты, вышла в узкий коридор. Лампочка здесь давно не работала, и ни у кого из жильцов квартиры руки никак не доходили её починить. В полумраке коридора предметы выглядели несколько зловеще.
Максим лежал на кровати в комнате, рассматривая потолок. В комнате царил приятный полумрак, создаваемый самодельной лампой в форме дерева – подарком Максима на прошлый Новый год – и ночным светом луны, слабо пробивавшимся через тяжёлые облака.
Девушка подошла к нему и легла рядом. Максим лениво повернул голову и подвинулся, освобождая место на кровати. Кровать тихо скрипнула.
Аня осторожно вытянула ноги и уткнулась взглядом в потолок. От лампы по нему разбегались желтоватые блики, похожие на переплетения ветвей. Свет немного дрожал – то ли от вибраций с улицы, то ли от небольшого сквозняка. Старый блок питания недовольно пищал.
Из кухни доносилось бульканье бульона. Максим приподнялся на локтях и бросил взгляд на китайские электронные часы, стоявшие на письменном столе. Цифры лениво сменились на следующую минуту. Парень некоторое время всматривался в них, словно что-то прикидывал, и, негромко цокнув языком, осторожно спустил ноги с кровати.
Матрас облегчённо вздохнул.
Максим нащупал тапки и поднялся, стараясь не раскачивать кровать. Задержавшись на секунду и прислушавшись к звукам квартиры, он отправился на кухню, укрыв Аню одеялом. Та благодарно моргнула.
Шаги Максима стали отдаляться. Паркет под ним недовольно скрипел. Через несколько мгновений с кухни донёсся шум от посуды.
Ещё немного – и до комнаты докатился запах тёплого, чуть пряного бульона. Аня глубже втянула воздух и подтянула одеяло к подбородку. Ткань приятно царапала кожу. Внутри подушки перекатывался сбившийся комок наполнителя, и девушка машинально поправила его, устраиваясь поудобнее.
С кухни донеслось какое-то бормотание, изредка прерывавшееся то радиопомехами, то комментариями Максима, то звяканием кастрюли и половника.
Аня моргнула.
***
В глаза ударил яркий солнечный свет.
Крепко сжав веки, Аня протёрла глаза. Перед ней стояла «Цессна» – легкомоторный самолёт, из тех, на которых учат будущих пилотов. Рядом с ней стоял пацан лет пятнадцати.
— Ну, чего застыли, экипаж? Занимайте места, — сказал низкий мужской голос. Девочка подняла глаза и увидела слева от себя высокого мужчину лет сорока с рюкзаком на правом плече. Прихрамывая на левую ногу, он добрался до самолёта и помог детям забраться внутрь.
Металлическая ступенька была нагрета летним солнцем. Аня осторожно ступила на неё, чувствуя, как тепло просачивается через подошву кроссовок. От корпуса пахло смесью разогретого алюминия, едва уловимым ароматом керосина и… чистоты?
Пацан уже забрался внутрь и, перегнувшись через спинку кресла, нетерпеливо помахал рукой:
— Ань, давай быстрее!
Ей ничего не оставалось, кроме как показать язык.
Мужчина придержал её за локоть, помогая забраться внутрь и устроиться на пассажирском кресле, затем – привычным движением застегнул ремень безопасности.
— Не давит?
— Не-а, — сказала девочка, хотя ремень неприятно упирался в живот.
Тот кивнул и захлопнул дверь, отрезав кабину от шума аэропорта. Внутри сразу стало тише. Мужчина обошёл самолёт, осмотрел его и, оставшись довольным его состоянием, сел за место пилота. Надев гарнитуру и что-то потыкав на приборной панели, он сказал:
— Кневичи-Руление, РА-71005, доброе утро.
— РА-71005, Кневичи-Руление, доброе.
— Кневичи-Руление, РА-71005, стоянка частного сектора, «Альфа», запрашиваем разрешение на запуск и руление.
Эфир на секунду замолчал, а затем раздался уверенный голос диспетчера:
— РА-71005, Кневичи-Руление, запуск разрешаю, давление QFE семь-пять-шесть миллиметров, руление на предварительный полосы ноль-семь через рулёжную «Браво».
— Запуск разрешили, давление семь-пять-шесть, руление через «Браво», предварительный ноль-семь, РА-71005.
Мужчина отпустил кнопку и приступил к запуску. Двигатель покряхтел, словно просыпаясь, и низко заурчал, разгоняясь. Ещё немного – и он ожил ровным густым гулом. Самолёт слегка завибрировал. Пилот выставил приборы и показатели, проверил данные и снова потянулся к передатчику.
— Кневичи-Руление, РА-71005, запуск завершён, готовы к рулению.
— РА-71005, Кневичи-Руление, руление разрешаю, сообщить по достижении предварительного.
— Руление разрешили, сообщим по достижении предварительного, РА-71005.
Мужчина уверенно схватился за штурвал и принялся выруливать по бетонной поверхности аэродрома. «Цессна» легко развернулась, шины едва слышно зашуршали. Аня прижалась виском к нагретому стеклу. Снаружи мелькали жёлтые полосы рулёжных дорожек, флагманский «Аэробус» Аэрофлота и мелкие самолёты Авроры. Рядом с ними суетились работники наземных служб аэропорта, заправляя, чистя салон и загружая пассажиров и грузы в них.
— Па, а почему он белый? — спросил парень на переднем кресле.
— Аэрофлота?
— Ага.
— Это их новый самолёт. Они им новую ливрею придумали. Говорят, хотят все самолёты в белый перекрасить, — ответил мужчина, вглядываясь в заходящий на посадку самолёт.
Не прошло и двух минут, как они стояли на рулёжной дорожке перед взлётно-посадочной полосой.
— Кневичи-Руление, РА-71005, на предварительном ноль-семь, к взлёту готовы.
— РА-71005, Кневичи-Руление, ожидайте, заходит на посадку китайский семьсот тридцать седьмой, Air China, номер девятьсот шесть.
Отец кивнул сам себе и крепко поставил ногу на педали тормоза. Самолёт продолжал мерно гудеть и вибрировать. Парень рядом с ним восторженно следил за приближающимся пассажирским лайнером. Белый силуэт с красной полосой в хвостовой части. Лайнер снижался медленно, словно совсем не желая касаться бетонной полосы. Его шасси уже были выпущены, а закрылки торчали, как растопыренные пальцы. Гул его двигателей на посадке был совсем другой, не похожий на тот, что слышен при взлёте: тяжёлый, словно уставший от полёта.
Пацан вытянул шею.
— Из Пекина?
— Скорее всего.
Лайнер пролетел мимо «Цессны» и мягко коснулся полосы. Едва заметный дым от шин тут же растаял в тёплом воздухе. Ещё пара секунд – и до них донёсся рёв включившегося реверса. Отец выдержал ровно пятнадцать секунд – чтобы большой брат откатился от рулёжки на безопасное расстояние.
— Кневичи-Руление, РА-71005, китайцы ушли, повторно запрашиваем взлёт.
— РА-71005, Кневичи-Руление, ветер два-семь-ноль, шесть метров с порывами до девяти. Полоса ноль-семь свободна, взлёт разрешаю. Доложить по прохождении трёх тысяч футов.
— Взлёт разрешён, доложим по прохождении трёх тысяч. РА-71005.
«Цессна» неспешно выехала на полосу. Китайский «Боинг» уже успел освободить её и двигался к перрону.
Самолёт сначала легонько тронулся и начал набирать скорость. Двигатель взревел, словно внутри самолёта проснулся зверь. Ещё немного – и отец поставил ручку газа на взлётный режим, и тогда тот взвыл по-настоящему – высокий, злой звук, уши от которого закладывало даже через гарнитуру. «Цессна» разгонялась по центру полосы.
Отец потянул штурвал на себя. Самолёт сначала неохотно оторвался от полосы, но потом уверенно стал набирать высоту, словно вспомнив всю прелесть полётов. Земля вдруг стала отдаляться с пугающей скоростью. И даже гигантский «Аэробус» Аэрофлота в мгновение превратился лишь в белую игрушку на серо-зелёном поле.
Они были в воздухе.
Убрав закрылки и уменьшив угол атаки, отец чуть сбавил мощность двигателя. Кабина наполнилась уютной тишиной, нарушаемой лишь мерным гулом.
***
Аня моргнула.
Дневной свет от дальневосточного солнца, скрытого за тяжёлыми облаками, разливался по стене с незамысловатым узором обоев, прерывавшимся постером известной британской рок-группы. За окном чувствовался мороз, но не из тех, что злостно скрипят под ногами, а тот, при котором снег, скорее, поёт тихонько.
Девушка потянулась, чувствуя, как одеяло цепляется за шерстяные носки, которые, видимо, ей натянул Максим. В комнате стоял слабый запах свежего бульона и местного чая, который и чаем-то назвать можно лишь с большой натяжкой.
Повернув голову, Аня увидела спящего рядом Максима. Уткнувшись носом в подушку, он умиротворённо сопел, а левая рука свесилась с кровати, чуть-чуть не доставая до пола. Часы на столе показывали половину первого.
— Макс! — окликнула его Аня. — Макс, твою мать! Ты работу проспал!
Опаздывать на работу в карантинном округе было строго запрещено: сразу же выписывался штраф, а факт опоздания заносился в личное дело. И упаси Боже вообще пропустить свою смену: там и выговоры, и отработки на внешнем периметре, и прочие «радости».
Аня попыталась заставить себя подняться с тёплой кровати, но её лень, сладко нашёптывавшая речи о прекрасных снах и гедонизме, только усилилась.
Максим чавкнул.
— Сегодня какое число? — сказал он самым заспанным голосом, который Аня только слышала.
— Восемнадцатое.
— Декабря?
— Вроде да.
Максим повернулся к столу и укрылся с таким усилием, будто его плед был сделан из листов бронированной стали.
— Значит, всё верно, — зевнул он. — Напомню: у тебя день рождения, а выходной я у куратора ещё в сентябре вымолил.
Аня слушала его, затаив дыхание.
— Потому собирайся, сдавай сегодня экзамен и потом пойдём праздновать в «Сизиф».
— Честно?
Карие глаза девушки распахнулись от удивления. Она, конечно, знала, что благодаря труду Максима они могут себе позволить жить на куда более высоком уровне, нежели их ровесники, но… «Сизиф»?
— Дорого же…
— Деньги будут моей заботой. А прогуляешь экзамен – я передумаю.
Не осталось сомнений: Максим с ней прощался, погружаясь в сон.
В аудитории было шумно. Подростки, которым в скором времени предстояло стать совершеннолетними и переступить рубеж, после которого абсолютно каждый будет считать, что они умеют и знают всё, изо всех сил старались запомнить то, что не успели выучить накануне. Аня же со скучающим видом перелистывала тетрадь, рассматривая до боли в глазах знакомые названия микроорганизмов, бактерий и вирусов.
Аня захлопнула тетрадь с таким усердием, будто закрывала армейский ящик. Рядом, через пару рядов, кто-то из однокурсников судорожно нашёптывал какие-то формулы и соединения, изредка тыкая пальцем в шпаргалки, спрятанные в рукаве свитера.
В аудиторию вошла преподавательница – немолодая женщина по фамилии Ким, которую за глаза студенты называли «Вирусом Ким».
— Всё электронное, если есть, живо на стол. Увижу – сразу на комиссию отправитесь. Тетради, учебники – всё тоже сюда. На столах должны остаться листок и ручка.
Студенты смиренно, один за другим, начали сдавать свои вещи. На столе преподавательницы быстро выросла гора из тетрадей и учебников, а рядом – совсем небольшая кучка из допотопных телефонов.
Аня откинулась на спинку стула. В голове у неё крутилось только одно слово, «Сизиф».
Не то чтобы она там никогда не была – пару раз заходила днём, когда Максим брал её с собой. Днём бар был просто практически пустым помещением, которое непонятно как выживает – с местными-то налогами. А ночью… По слухам, это место превращалось в нечто иное – мол, только доверенные лица могут быть в этом заведении, а бармен знает каждого посетителя в лицо. Иногда, если очень повезёт, можно было даже услышать живые выступления местных музыкантов.
— Анна, вы заснули? — спросила Ким, проходя мимо девушки. Вернувшись к реальности, она неожиданно для себя увидела на столе семнадцать листов с вопросами, на которые ей предстояло ответить.
«1.1. Ответьте на вопрос: к какому семейству принадлежит возбудитель геморрагической лихорадки Эбола?
а) Filoviridae
б) Flaviviridae
в) Rhabdoviridae
г) Arenaviridae»
Аня ткнула в «а» практически автоматически. Чем дальше – тем сложнее были вопросы, но девушка без особых проблем справлялась с ними. Она отвечала быстро – сказывались сотни часов, проведённые за письменным столом и тетрадью. В какой-то момент она поймала себя на мысли, что улыбается уголком рта.
Прошло несколько часов, и свет от солнца за окном постепенно сменялся искусственным белым светом от «вечных» газовых ламп сверху. Аня уставилась на последний блок вопросов. Она пробежала взглядом по странице с огромным условием задания и выдохнула.
Трое лаборантов, все из ботанико-микологического отдела, работавшие с новой партией семян этого мутировавшего борщевика… всего три дня назад.
Она машинально потёрла левый глаз.
Ускоренный переход ко второй стадии заболевания с атипичным поражением дыхательных путей… значит, мутировало?
Аня взглянула на предоставленные в условии результаты анализов и проб. Большая часть генетического материала – какая-то неизвестная, явно растительного происхождения. И никакого намёка на бактерии и вирусы. Зато есть белки, ответственные за прорастание семян и рост тканей.
Да, оно.
Или нет?
Девушка перелистнула страницу.
Чем этот штамм отличается от обычной болезни Дмитриева? Скоростью… быть может, ещё и агрессивностью, наверное. Ну и поражением лёгких – значит, передача аэрозольная. А раз так – карантин надо пересматривать.
Откинувшись на спинку стула, она закрыла глаза, выстраивая план действий. Первое – изолировать образцы этой партии. Потом – отправить их на эпидемконтроль в центральный банк. Ну и… наверное, провести расширенную молекулярную диагностику.
Аня перечитала блок несколько раз, прежде чем смысл всех слов дошёл до неё. Она потёрла переносицу, и ей показалось, что в аудитории стало совсем тихо, словно все ждут от неё ответа. За окном стремительно темнело, и силуэты студентов стали отчётливо видны на стёклах.
Девушка провела ручкой по полю листа, не касаясь шариком бумаги. У неё не было сомнений ни про способы передачи – явно аэрозольный; ни про летальность – лаборанты имеют дело с атипичным поражением лёгких, вторая стадия наступила быстрее обычного, значит, и третья ждать не будет; автономный рост – классическое поведение семян при заражении.