- -
- 100%
- +
Старая церковь
Которую неделю Павка канючил да выпрашивал у деда взять его с собой на колокольню. Павкин дед был уже на пенсии, исправно посещал церковь и состоял при ней сторожем и звонарём. За это он получал небольшую плату. Когда домашние говорили ему, что он ходит в церковь как на работу, дед сильно сердился и выговаривал: в церковь ходят не работать, а служить. А если человек и работает – так только для Бога.
Церковь в селе древняя, большая, с двумя престолами: малым – Николая Угодника и главным – Успения Божией Матери.
Старики говорили (а им, в свою очередь, их родители – так и передавалось из уст в уста, из поколения в поколение), что барин, землевладелец, чья центральная усадьба как раз располагалась тут, дал обет перед Богом: коли живым возвернётся с одной из многочисленных Петровских войн, дивной красоты и размеров возвести храм на селе.
Зарок дал и с войны барин без единой царапины вернулся. Только об обещании своём быстрёхонько подзабыл – молодой бравый герой закрутился в высшем свете Петербурга. Родители сосватали ему блестящую партию. И невеста оказалась красавицею неписаною, к тому же и знатностью и приданым обделена не была. И женой оказалась доброю.
В счастии и согласии прожили супруги не один год. Одна лишь беда терзала их горящие любовью друг ко другу сердца: никак не давал им Бог ребёночка.
Были супруги в отчаянии, крепко тужили. Вот уже и разлад наметился в их крепком до того союзе. Вспомнил тогда барин про обещание своё молодецкое. Смекнул, что прогневался на него Бог, запечатав чрево его жены. Открылся тогда перед супругой барин, поведал он ей свой давнишний грех. Погоревали на несчастье супруги да порешили – хоть и мужнин грех – да жена-то от мужа не делится: одно тело, одна душа. Надобно грех у Бога отмаливать, прощенья просить. Разъехались супруги по монастырям, наложили на себя пост да таков, что монашествующий люд, глядя на них, удивлялся строгости его. Пост их был к посрамлению нерадивым к иноческому званию и к вящей славе доброхотных супругов. Сговорились благочестивые супруги не сходиться вновь, пока Господь не явит им верно ясного знамения.
А если такова уж будет воля Божья, то и остаться в этом звании до конца своих дней.
Много ли минуло с тех пор – неведомо никому – пока не единожды ангел небесный посещал в тонких виденьях обоих супругов и каждому прозревал будущую их судьбу.
Настал день – соединилась волей Божией благочестивая чета. В недолгом времени понесла жена, отяжелела. Радости мужниной не было конца.
Роды случились нелёгкие. Долго не могла разродиться жена, измучилась вся. А когда разродилась сыночком, повидала его только одним глазком – всю свою силушку передала мать своему чадушке. День ото дня начала слабеть да чахнуть жена. Чувствует барин – покидает его супруга, и был он безутешен. Предчувствуя скорую кончину, попросила жена принести её ребёночка попрощаться. Нежно обнимала она своё чадушко, ласково глядела на своего мужа.
– Не печалься,– говорит, – супруже мой разлюбезный, такова воля была обо мне Божия: народить дитятко и перейти в мир иной. За то обещана мне велия награда – венец Ангельский. Или не знал ты, муж мой, что жена спасается чадородием! А тебе Бог сулил ещё много пожить и много претерпеть. Я буду тебя ожидать и молиться о тебе усердно. Воспитай же сына нашего в святости и благочестии,– с этими словами на устах жена предала душу свою в Божьи руки.
Сильно много боярин страдал и тужил, да деваться-то было некуда. На руках у него остался малолетний сын – память о дорогой жёнушке, которого надо было на ноги поднимать и воспитывать.
А ещё барин помнил о своём обете: построить дивной красоты храм на селе. И порешил он с того дня во что бы то ни стало начать строить его.
Церковь в селе возвышается древняя, большая. Она располагается посреди огромного села, почти в самом центре, на взгорье. С какого места бы ни поглядеть, её белые каменные бока видны отовсюду. А острую, сужающуюся к вершине колокольню, увенчанную чёрной маковкой – так и вообще видать на многие километры вокруг.
Церковь единственная в ближайших окрестностях. За годы гонений советская богоборческая власть всё святое порушила, изничтожила. Только эта старая церковь – обещанная – осталась…Видно, Бог хранит!
Дороги деревенские…
Эх, дороги деревенские! Пылит и пляшет машина по просёлочной колее. Быстро мелькают в окне бесчисленные деревушки, деревеньки, сёла и просёлки, маленькие хутора и починки. Урчит на ухабах движок автомобиля. С великим признаком недовольства разбегаются в стороны от грохочущей бортами тяжёлой машины гуси и куры.
Наконец машина остановилась у деревенского колодца, пылища окутала нас с обеих сторон. День жаркий, летний, капот раскалился, как сковородка. «Привал!» – говорит отец и выскакивает из кабины первый, открывает капот: машина пить хочет!
Я ещё мальчишка, и мне всё любопытно. Разинув рот, оглядываю незнакомую деревушку. Бабы, дети, мужики проходят мимо, любопытствуют: может, помочь чем? Приветливые все, доброжелательные. Отца знают, некоторые останавливаются свернуть цигарку, погутарить. Жизнь размеренна и неспешна.
Хоть я и устал болтаться по колхозам в машине, но мне радостно, весело. Воздух чистый, свежий, «привольный». Деревенька стоит на холме, видно вокруг на много километров. Куда ни взглянешь – леса, поля, даже соседние селения видны на пригорках. Простор – дух захватывает! Хочется нестись лететь по полю, облазить каждую ложбинку в густеющем лесу, купаться в колосящейся ржи. Меня захватывает восторг и охватывает лёгкая зависть к деревенским мальчишкам: вот повезло жить в таком месте. И хозяйство, и живность, и дом – всё твоё. И поле, и речка за лесом – всё твоё. А у меня кирпичный склеп, шумливые соседи и песочница на 25 человек…
Двадцать лет спустя пришлось ехать тем же маршрутом на легковушке. Уже в другое время, уже в другой стране…
Места как будто бы совсем незнакомые: многокилометровые поля заросли где бурьяном, где осинником, борщевиком… Горох, гречиху, рожь выращивать стало нерентабельно, да и некому. Вдоль дороги, где раньше чуть ли не на каждом километре деревушка стояла – пустыри, зияющие оконными проёмами полуразвалившиеся избы. Подъезжаю к той самой деревушке, где двадцать лет назад ноги разминал.
«Стоит ещё!» – обрадовался я. – А ведь остались на земле такие пустынные уголки, такие как этот «Приют спокойствия, трудов и вдохновенья».
Наезжают сюда частенько «коренные москвичи» в 0,01 поколении, глядят на такую житуху, и сразу говорят, фыркая в сторону «Дере-евня!».
Останавливаюсь у местного сельмага. В течение получаса подтягивается местное население. Первыми поспевают мужики испитые, небритые.
– Вдохновенье-то? Ох, вдохновенья того самого у нас здесь навалом, больше, чем за колхозной конюшней оттаивает по весне. Да!.. Вот, к примеру, Петро-то наш горючего для этого самого вдохновенья столько черпает у Марфуши-частушечницы из заначки, что под полом-от… В пятницу начинает черпать, что и к вечеру воскресного дня до дна вычерпать не может – всё черпает и черпает. Значит, малость в процессе подустанет, выйдет отдохнуть под окна, обязательно с гармошкой, как начнёт горланить… Мама, не горюй! Семёновна-то частушечница наша… Кхек! Бывалая ведь в таких делах столько горюшка за него хлопнула. О-ой! Дом-то её напротив…
Договариваюсь с ними заранее насчёт картошки и мяса.
– Как считаться будем, мужики? Деньгами или товар какой привезти? – спрашиваю.
– Ты это… водки, спирту вези побольше главное – а там сочтёмся как-нибудь, – и так большинство.
Еду обратно. Грустно на душе от разговоров с бабами, мужиками. Не хочется мне водку везти – требуют! Кругом нещадная разруха, безработица, безденежье, беспросветное пьянство. Кто поумнее да поживее – выехали в города, оставшаяся молодёжь спивается. Деревня, на которой всегда держалась Русь, вымирает. Сельское хозяйство приходит в упадок и запустение. Во время Великой Отечественной войны из 10 солдат 8 были из деревни. А сейчас там и жить то некому. Еду по старой дороге, а по обочинам только покосившиеся деревянные струпья домов с зияющими тёмными оконцами обречённо кивают мне. Раньше глаз не мог оторваться от засеянных богатых культурами полей, огромных пастбищ с вольно гуляющим скотом – теперь всюду бурьян, осинник и мусорный борщевик. Раньше Россия кормила мир хлебом, теперь мы, крупнейшее по пахотным территориям государство, покупаем сельскохозяйственные продукты за рубежом. Стыд для аграрной в прошлом державы!
Публицист девятнадцатого столетия А. Энгельгардт пишет в «Письмах из деревни»: «Начитавшись в газетах о необыкновенном развитии у нас пьянства, я был удивлён тою трезвостью, которую увидел в наших деревнях. Всё, что пишется в газетах о непомерном пьянстве, пишется корреспондентами, преимущественно чиновниками из городов».
Что бы сказал известный публицист, оказавшись в современной деревне? Раньше писали о деревнях неправду, а теперь и правду-то писать ужасно. Без крепкой деревни не будет сельского хозяйства, а значит, сильной России. Подрубив корни, убивают дерево. Иначе не свалить столетний дуб.
Приготовления к похоронам
С раннего утра Алёна Алексеевна была уже на ногах. С вечера её ожидало много дел, мелочных и хлопотных. Расчесав волосы, собрав их в пучок, она вышла в кухню и села за стол у окна. Облокотившись на него, упёрлась кулаком в щёку, устремила озабоченный взгляд в окно, которое выходило в огород. Похоже, было ещё очень рано. Луна, освещавшая ночь, ушла, уступив место предрассветным сумеркам. Во мгле за окном она рассмотрела неясные очертания соседского забора, чуть подальше сарай и жилой дом, за которым на горизонте еле-еле угадывалась полосочка зарницы.
Она перевела взгляд на оконное стекло, долго глядела на него, пока не поняла, что смотрит на собственное отражение. Было видно лишь очертания лица …
Думать о предстоящих похоронах не хотелось. За передней, в комнатке лежало тело мёртвой старухи. В другой комнате спала наплакавшаяся за ночь дочь Олька.
Вдруг на улице хлопнула калитка. В будке под крыльцом гавкнул старый пёс больше по привычке и замолчал. Шаги и шорох в сенях. «Похоже, Розка идёт», – мелькнуло у Алёны в голове.
Открылась входная дверь, и в избу шагнули валенки, показалась голова, закутавшаяся в пуховый платок.
– Здравствуй, Алесеевна!
– И тебе, здорово, Роза.
Неповоротливое пальто подошло поближе и оперлось руками о косяк. Поправив шаль на голове, запыхавшаяся Роза выставила на свет своё постаревшее лицо.
– Встала-то я спозаранку, глядь в окно, вижу, и ты не спишь, раз уж свет-от в кухоньке горит. Думаю, дай-ка схожу до Алесеевны, спрошу, можа чё стряслося, а? – Розка перевела дыхание, видно, шла быстро, запыхалась. – Давеча-то я видела с вечера-то, «Скорая» к тебе приезжала. С Николавной чё-то не лады, али чё?
– Садись, Роза, коль пришла, чего стоять-то в дверях.
– Да я же так спросить – только и всё…
– Да садись ты, Розка, в самом деле! – устало произнесла Алёна.
– Да я же так, ничего, только узнать…– Роза всё-таки сдвинулась с места, подошла к лавке. – Почто «Скорая»-то давеча приезжала?
Вопрос застыл в воздухе, щелчками тикал будильник в кухонном шкафу. Роза, уставившись на Алёну, ожидала ответа. Установилось глупое молчание. Наконец Алёна оторвала взгляд от окна, повернула голову к Розке и со странным спокойствием произнесла:
– Умерла Николаевна …ночью.
– Как это… – Розкино лицо застыло в удивлении и растерянности. Она привстала и снова плюхнулась на скамейку у печки, какое-то время сидела, не шевелясь с тем же выражением лица, хлопала глазами, смотрела на Алёну.
– О-ой! Как же так-от, беда-то кака-ая! – запричитала Розка, очнувшись от отупения. Её старый дребезжащий голос крепнул с каждой минутой, разливался по всей кухоньке. Он как будто заглядывал во все проёмы и двери и возвращался обратно, отражаясь от стен и углов.
Алёна Алексеевна также молча, не переводя взгляда, не меняя выражения лица, смотрела на неё и думала: «Хорошая плакальщица на похоронах из тебя выйдет, Розка. Воешь ты и впрямь натурально. Если бы я не знала тебя хорошенько, так поверила точно, что ты это искренне».
– Да хватит выть-то тебе, Роза! – Алёна выпрямилась, приладила волосы. – Тише, там Олька спит, полночи не спала.
Это был словно сигнал для Розы. Она соскочила с лавки и быстрыми шагами подошла к Алёне, гладила её по голове, целовала, прижимала к груди.
– Горе-то какое, горе, горе, горе! О-ой! – Розка перешла на истерический шёпот: – Как же вы теперь, сиротинушки, как же вы теперь, доченьки мои. Совсем сиротами остались.
Алёна попыталась высвободиться из её объятий и поцелуев, поняла, что это бесполезно. Сил никаких не было, Роза отбирала последние.
Наконец бабка освободила Алёну, чуть отодвинулась.
– Где покойница-то?– Роза посмотрела в сторону комнаты, где в последнее время безвыходно жила Надежда Николаевна. – Там, али где? ну, я пойду гляну, посмотрю на бедную Николавну.
Алёна молча кивнула. Розка, расстегнув пальто, распустив шаль, пошла тихонько в комнату. Алёна смотрела ей вслед, пока занавески на дверях, качнувшись, не скрыли Розу полностью. В комнате послышалось сдержанное причитание.
Алёна встала из-за стола, подошла к шкафчику. Мельком взглянув на часы, открыла дверцу и достала початую бутылку с самогоном, два стакана.
Поставила всё на стол, порезала солёный огурец, выложила на тарелку варёные яйца. Сходила в кладовку, принесла ломтик сала и села.
Розка вышла почти сразу, как бы, не обратив внимания на стол, скорбно произнесла:
– Надо покойницу-то помянуть! – она взяла раскинутые на лавке вещи и подошла к вешалке, повесила пальто, опустила шаль на плечи, присела напротив. Алёна налила в рюмку самогон, поставила её перед Розой. Та загребла рюмку пальцами.
– Хороший человек была покойница-то наша, Надежда Николавна-а! Всю жизнь страдала, хорошего-то мало чего видела. Была тихонькой, спокойненькой бабулечкой. Как говорится, царствия ей небесного, пусть душа её покоится с миром,– Роза страдальчески вымученно зыркнула в рюмку и, закрыв глаза, махом опрокинула её в рот. Глотнула, скорчив гримасу, замахала ладонью у рта. Взяла с тарелки дольку огурца, захрумкала полубеззубым ртом.
– А ты чё, Алёнушка? Чё не пьёшь, выпей! – У Розки заискрились глаза, в щёки ударил румянец.
– Нет, я не буду, не хочу.
– Буду не буду – надо! Случай жизненный, печальный,– Роза уже сама потянулась к бутылке, разлила себе в рюмку. – Выпей. Полегчает. Раз такое дело – не грешно. Надо сердечишку роздых дать, грусть сердце носит…
– Да мне на работу ещё… дел полно. Куда там пить?
– Какая работа? Какие дела-то? Бог с тобой, милая, не думай, я тебе по-соседски помогу. Ты вот возьми выпей да ложись отдыхай. Сон найдёт на тебя, лишнее заберёт с собой.
Алёна выпила и почувствовала, как устала: да, прилечь бы не мешало. Состояние безразличия и опустошённости охватило её.
Розка приобняла её, вытащила из-за стола и повела в комнату. Укладывая на кровать, словно убаюкивая её, Роза нашёптывала:
– Не беспокойся, не горюнься. На работу я схожу, всех предупрежу. Возьмёшь отгул на три дня. Дело-то, вишь, какое – горькое…