- -
- 100%
- +
Куда б пойти?
Куда б податься?
Кого б найти?
Кому б отдаться?
Алексей Алексеевич от смущения чуть не свалился с лавки. Девушки с радостным хохотом скрылись в кустах.
– М-да, – сказала Ольга, – а Вы еще говорите. Вон какие пичуги на Вас заглядываются.
– При чем здесь я? – пробормотал Алексей Алексеевич. – Они бы такое проделали с кем угодно. Резвушки…
– Не скажите, – возразила Ольга, а снизу, из кустов, как бы в подтверждение ее слов, уже доносились возмущенные девичьи крики. Крики эти были облечены в незамысловатые выражения, самым удобоваримым из которых было обещание оторвать некоей “плесени” и, вообще, “козлу” кое-какие из приличествующих мужчине частей тела. Из кустов, блудливо посмеиваясь, вынырнул седовласый красавец, тот самый, которого Алексей Алексеевич встретил у врача в обществе своей автобусной конфидентки. Столкнувшись с их компанией, седовласый на секунду оторопел, но тут же опомнился и стремительно удалился, отвернувшись и покашливая. Борис, задумчиво проводил его глазами и сказал:
– Если Вы помните, у Шварца в "Драконе" есть замечательная фраза: “Лучшее украшение девушки – скромность и прозрачное платьице…” Да… А я тут как-то, правда, уже не помню у кого, подцепил к сей сентенции некое парное выражение. В моей интерпретации оно звучит так: “Лучший друг девушки – истошный вопль”.
Алексей Алексеевич невольно прыснул, а Ольга не без ехидства осведомилась:
– Ну и раз уж “лучшие украшения” пичужек вполне соответствуют, что ты можешь сказать о невинности этих юных представительниц не то, чтобы панели, но набережной?
– Они находились слишком далеко для того, чтобы я мог дать квалифицированное заключение, – невозмутимо ответствовал Борис.
– Видите ли, – обратилась Ольга к Алексею Алексеевичу, – Борис разработал на сей счет целую теорию. Он утверждает, что невинность девушки совсем не определяется девственностью. Что девушка может случайно потерять девственность, не лишившись при этом невинности. И наоборот, что девственница далеко не всегда невинна.
– Не понял, – ошеломился Алексей Алексеевич.
– Видите ли, признаком бесспорной невинности у девушки является конический сосок, – с не лишенной иронии важностью вмешался Борис. – Вы никогда не обращали на это внимания Алеша?
Алексей Алексеевич пожал плечами и пробормотал:
– Случая не было.
– Сосок у девушки становится цилиндрическим только после долгих и обстоятельных ласк, – сказал Борис наставительно. – Именно на это намекал Ремарк в… помните, у него есть такой персонаж – девушка, которая разрешала партнерам все, что угодно, кроме одного – ласкать свою грудь?.. Рассказать Вам как мы с Ольгой познакомились? Это было в Питере в Эрмитаже. Да-да, представьте себе, эрмитажные знакомства не такая уж редкость для московской интеллигенции, на свои музеи нам все времени не хватает. Мне очень захотелось произвести впечатление на эффектную, я бы даже сказал – сногсшибательно эффектную незнакомку. Ну и я взялся показать ей на античной скульптуре – показать или доказать, это уж как Вам будет угодно – что античность не знала женской невинности… как, впрочем, не знает ее и нынешнее Крымское побережье. Как Вы насчет того, чтобы заглянуть с нами в бар?.. Нет?.. Ах, ну да, конечно, Вы же электрика ловите… – Супруги удалились.
В поисках электрика Алексей Алексеевич разговорился с неким ламесским старожилом. Старожил не преминул сообщить ему, что выход из подчинения Четвертому управлению самым печальным образом успел уже на санатории сказаться, и что множество мелочей “кричат об этом прискорбном факте в полный голос”. Принимая Алексея Алексеевича за своего, старожил со скорбной миной на лице поведал ему жуткую историю о том, что не далее, как вчера, записываясь на экскурсию в подвалы Массандры, ОНИ писали себе номерки на ладонях.
– Ужас, – говорил старожил со скорбным удовлетворением в голосе, – Кошмар! Что творится в стране? И лампочки в лоджиях не горят. И душей теперь только два на этаж. А в номерах всю душевую сантехнику поснимали. Импортную, между прочим. Украли, наверное. Хорошо еще унитазы оставили.
Электрик не отыскивался, обустройство надо было брать в собственные руки. Алексей Алексеевич раздобыл у своих новых друзей – спасателей несколько метров электропровода и розетку, вытащил в лоджию тумбочку и журнальный столик, на который водрузил настольную лампу. Юра немедленно включился в производственный процесс и приволок роскошное кресло-качалку, которое, по его словам, “шло навстречу по коридору и пело пионерские песни”. В конечном итоге, лоджия приобрела вид более обжитой и уютный, чем сама комната. Алексей Алексеевич опробовал розетку, включил и выключил лампу и удовлетворенно обозрел результаты своих трудов.
– И сказал он, что это хорошо. Он – это я, – с довольным вздохом изрек он. – Наконец-то можно варить кофе.
Алексей Алексеевич извлек из сумки большую жестяную банку с кофейными зернами, ручную мельницу, кипятильник и глиняную кружечку с очень толстыми стенками, обработанную с внешней стороны под ракушечник. Юра следил за ним со все более растущим благоговейным интересом.
– Это что же, – сказал он придушенным голосом, – кофей-то у Вас натуральный? В зернах? Молоть сами будем? А я, дурак, не догадался, растворимый приволок. Но и у нас тоже, как говорится, “было”. Вы к водочке как, Алексей Алексеевич? Употребляете? Настоящая “Смирновская”. Вечерком, по прохладе?
– Угум, – промычал Алексей Алексеевич, одобрительно кивая головой.
– Тогда я ее сейчас к Виктории Павловне в холодильник, – сказал Юра и, жизнерадостно распевая:
Шаланды, полные фекалий…
растворился в воздухе. А снизу, в корне пресекая наметившийся было процесс кофеварения, громовым голосом уже вопил режиссер:
– Алексей Алексеевич! Хватит трудиться во благо себя, любимого! Это эгоизм. Море заждалось. Да и широкие народные массы в нетерпении, меня делегировали, хотят видеть товарища инструктора вместе с его менталитетом.
Ох, черт, – спохватился Алексей Алексеевич, – я же обещал… Он кубарем скатился по лестнице и, выскакивая из корпуса, чуть не сбил с ног экс-конфидентку, пребывавшую на сей раз в обществе своей щукообразной подруги – оккупантки.
– Профессор!.. Эй, профессор!.. – окликнула его экс-конфидентка. – Что же Вы не откликаетесь, профессор?
Оккупантка, глядя на Алексея Алексеевича с суеверным отторжением, произнесла вполголоса нечто такое, что ошеломленный Алексей Алексеевич решил, что ослышался, тем более что экс-конфидентка и ухом не повела.
– Э-э… я не думал, что это Вы мне.
– Не так уж много у нас здесь профессоров, Ал-Ал, – возразила экс-конфидентка, и, демонстрируя совершенно поразительную осведомленность не только в его профессиональном статусе и институтском прозвище, но и в здешних делах, ввернула не сразу им понятую шпильку о педофилии, после чего с обезоруживающей улыбкой спросила:
– Ведь я могу Вас называть Ал-Ал, профессор? Вы не сочтете это амикошонством и фамильярностью?
– Ради бога, – пожал плечами Алексей Алексеевич, а Нахапаров подхватил его под руку и повлек прочь, бормоча:
– Тысяча извинений, милые дамы, тысяча извинений, время, Алеша, время, цигель, цигель, ай-лю-лю…
Однако же “милые дамы” с не меньшей скоростью тоже устремились по лестницам вниз, причем щука – оккупантка в незамысловатых выражениях громогласно изумлялась: “один – режиссер, другой чуть ли не академик”. Она разъясняла голубому небу, синему морю и вообще всему окружающему пространству, что именно с нею, щукой, из-за всего этого “убоя” может незамедлительно произойти вследствие слабости ее, щукиного, кишечника, а заодно и мочевого пузыря. Завершила щука – оккупантка свою тираду заявлением, что лично у нее “просто крыша едет”. “Ага, – театральным шепотом язвительно прокомментировала экс-конфидентка, – шифером шурша…" – после чего добавила с несколько снисходительной укоризной: “Ты бы, подруга, это… ты бы базар-то, все-таки, фильтровала. Кое-кто, похоже, в шокинге…” "Кто? – не понижая голоса, удивилась щука, но тут же и обрадовалась, догадавшись: – А-а, русо академико, облико морале…"
5
Вечером, когда Алексей Алексеевич корпел над докладом О’Нила, в дверь неожиданно ввалился Юра в сопровождении льдышки из третьего купе.
– Так вот кто твой сосед, – сказала она, с отвращением глядя на Алексея Алексеевича, – этот… хиппи, а ты говорил – физик.
– Какой же он хиппон? – удивился Юра. – Он и есть физик.
– В вагоне этот гражданин громогласно призывал чуму и на демократов, и на коммунистов одновременно, – возразила девушка. – Так сказать “на оба ваши дома”. Я сама слышала. Впрочем, это не важно, – добавила она с умопомрачительно великолепной рассеянностью в голосе, а Алексей Алексеевич бухнул первое, что пришло ему в голову:
– А вот Вы, по всей видимости, журналисточка.
Журналистов он не жаловал.
– Демонстрируете проницательность? – спросила девушка ледяным тоном.
– Где уж нам, дуракам, чай пить…– вздохнул Алексей Алексеевич, покосился на Юру и начал собирать бумаги. – Ну, ладно, не буду вам мешать.
– Это что еще за штучки, – свирепо накинулась девушка на Юру. Юра всплеснул руками и в волнении зачастил:
– Ты что, Алексей, я всего-навсего ей сказал, что ты здорово варишь кофе. И мы пришли. Чтобы попить.
Алексей Алексеевич в растерянности начал снова раскладывать бумаги на столе, спохватился, смешал их в одну беспорядочную кучу и сказал, очень про себя надеясь, что покраснел не слишком заметно:
– Простите, я, кажется, допустил неловкость.
– Не без этого, – язвительно сказала девушка. – Хотя… ведь Вы же, пардон, физик, так что будем снисходительны. И вообще, я не уверена, что мне по-прежнему хочется кофе. Тем более, на ночь.
– Да брось ты, Надюшка, – всполошился уже вполне оправившийся Юра. – Напьемся кофе, поболтаем, что вы бодаетесь друг с другом, как я прямо не знаю кто. Хватит уже… Ее зовут Надя, – сообщил он Алексею Алексеевичу. – А его…
– Я слышала, – сказала девушка. – Ну что ж, будем знакомы. Только не говорите, пожалуйста, что Вам очень приятно.
– Отчего же, – возразил Алексей Алексеевич, – все время мысленно называть Вас “льды… кхм… девушка из третьего купе” как-то не очень удобно. Так что узнать Ваше имя мне все-таки приятно.
– Ну, хватит, – нетерпеливо простонал Юра, извлекая на свет божий все соседские причиндалы для приготовления кофе. И вообще, может, мы в лоджию переберемся? Вечер-то какой чудесный.
Надежда уютно устроилась в кресле-качалке, приняла в руки первую сваренную Алексеем Алексеевичем чашку кофе, отхлебнула глоточек, одобрительно кивнула головой и спросила рассеянно:
– А что Вы, собственно, имеете против журналистов?
– Опыт общения.
– Негативный?
– Мало сказать.
– Ругали, – понимающе кивнула головой Надежда.
– Напротив, – энергично возразил Алексей Алексеевич. – Напротив. Хвалили. Да так, что потом на сотрудников глаза было стыдно поднять. Вот уж воистину “профессиональные дилетанты”, лучше не скажешь… верхогляды чертовы. Ну а Вам физики чем не угодили? Что имеете против них Вы?
– Ничего, – сказала она, пожав плечами. – Если не считать того, что это все сухари и долдоны. Флюсы, если выражаться языком Козьмы Пруткова.
– И многих физиков Вы изволите знать?
– Никогда не стремилась к общению с этим народцем. Вы первый, – сказала Надежда и мило улыбнулась.
– Совершенно восхитительный образчик инвариантной логики, – сообщил Алексей Алексеевич настольной лампе. – Теперь я понимаю, почему угадал профессию нашей очаровательной гостьи. С такой легкостью.
Надежда картинно вздернула левую бровь.
– Мы, журналисты, еще с университетских времен усваиваем, что логика бывает одна, от Аристотеля, а все остальное – от лукавого.
– Ох уж это мне университетское образование, – нарочито вздохнул Алексей Алексеевич и тут же поспешно добавил: – То есть, я имею в виду, гуманитарное, естественно. Математики у вас великолепные, да и физики, в общем-то, ничего. Но куда же Вы подевали логику диалектическую? Да и в том поле, где люди точных наук обходятся логикой формальной, у вашего брата-журналиста я насчитываю, по крайней мере, еще две.
– Да что Вы говорите? Ну же, давайте их сюда.
– Извольте. Рассмотрение проведем хотя бы на примере силлогизма.
– Чего – чего? – удивился Юра.
– Ну, это логическое построение, на базе которого делаются выводы, – небрежно пояснила Надежда. – Валяйте дальше, Алексей, я Вас внимательно слушаю.
Алексей Алексеевич покосился на Юру и продолжал, по привычке впадая в менторский тон:
– Силлогизм, как известно, включает в себя две посылки, большую или общую, и малую или частную, а каждая посылка – в свою очередь – два понятия, одно из которых является для них обеих одинаковым, общим. Для построения правильного вывода достаточно изъять из посылок одинаковое понятие и объединить в одном выражении то, что от них осталось. Например. “Представители древнейших профессий торгуют собой”. Это первая посылка, общая. Вторая, частная: “Журналисты – представители второй древнейшей профессии”. Изымаем общее понятие – в нашем случае, как легко видеть, это “древнейшая профессия” – объединяем то, что осталось, и получаем: “Журналисты торгуют собой”. Этот вывод абсолютно безупречен. Спорить против него бессмысленно.
– А я и не спорю, – ввернула Надежда. – Я ожидала чего-то похожего.
– Прекрасно. Так вот это – то, что называется формальной, или в просторечии мужской логикой. Кроме нее существует еще логика ассоциативная, в просторечии именуемая женской. Пример. Первая посылка остается без изменений. Вторая – “Проститутки – представительницы первой древнейшей профессии”. Какой, по-вашему, в этом случае следует вывод?
– Ну, Алексей, ты даешь! – сказал Юра. – Тоже мне, вывод… Проститутки торгуют собой, что ли?
– Нет, – возразил Алексей Алексеевич, – так следовало бы по мужской логике. Женщина, следуя цепочке бессознательных ассоциаций, делает другой вывод. Женщина говорит: “Хорошо бы стать манекенщицей”.
Юра прыснул от неожиданности, но тут же спохватился и покосился на Надежду.
– Зря смеешься, – сказал Алексей Алексеевич. – Этот вывод, в принципе, тоже абсолютно безупречен. Другое дело, что он несколько, скажем так, неожиданный. Но мужчина, если напряжется, может выстроить цепочку силлогизмов, в конце которой придет к тому же результату.
– Ты, конечно, в чем-то прав, – сказал Юра, по-прежнему косясь на Надежду. – Но в журналистике работает куча мужиков.
– Я говорю “женщина” в… э-э… расширительном смысле слова.
– Это понятно, – сказала Надежда. – Вы продолжайте, продолжайте.
– Разумеется, на один правильный вывод женская логика дает десять неверных, но это бы еще полбеды. Скверно, что пользуются женской логикой лишь исключительно порядочные журналисты. В основном же в журналистике в ходу логика инвариантная.
– А это что еще за зверь? – содрогнулся Юра.
– Не мешай, – набросилась на него Надежда. – Валяйте, Алексей, врите дальше, получается у Вас занятно. Я говорю: “врите” в… э-э… расширительном смысле слова.
– Ах, ну да. Я тоже понимаю. Так я могу продолжать?
– Сделайте одолжение.
– Итак, инвариантная логика. Общая посылка в этом случае не имеет значения, она может быть какой угодно. Частная посылка тоже не имеет ни малейшего значения. Все равно вывод к ним обеим никакого отношения иметь не будет. Вывод будет всегда один и тот же, а именно – какой был нашим журналистам заказан и оплачен. Собственно, отсюда и происходит название этого типа логики, в переводе означающее "вариантов не имеет".
– Дорогой Алексей Алексеевич, – послышался откуда-то голос Нахапарова. – При чем здесь журналисты? Что ж Вы из пушки по воробьям? Мелочь это, журналисты. Эта самая Ваша инвариантная логика, она же характерна для всей нашей общественной и политической жизни. Послушайте, у вас там прорезался интересный разговор. Может быть, позволите присоединиться? У меня тут как раз имеется парочка бутылок сухого. Мукузани.
– О, – оживился Юра, – Мукузани – это прекрасно. Волоките их сюда. Обе. Наш номер…
– Я знаю. Сейчас буду.
– Минуточку, друзья… Мы тут с Оленькой обменялись мнениями, – раздался из-за стенки лоджии голос Бориса, – и пришли к заключению, что Вы, Алеша, слегка передергиваете. Как и тогда, с Каббалой.
– Алеша, не верьте ему, – закричала Ольга со всей присущей ей экспансивностью. – Я всегда на Вашей стороне. О-о, как у вас пахнет кофе. А у нас с Борисом есть чудесный шоколадный набор…
– Тащите и вы, – завопил вконец разошедшийся Юра, – только чашки, чашки не забудьте. Или стаканы.
– Ничего я не передергиваю, – обиженно сказал Алексей Алексеевич.
– Передергиваете, передергиваете, бросьте, – заявила Надежда. – Причем, как всякий поднаторевший в дискуссиях человек, не в выводах, где Вас можно было бы поймать, а в посылках.
– Ай, Надюша, ай, молодец, – Борис вихрем пронесся по лоджии и чмокнул Надежде руку с таким пылом, что суть не опрокинул ее вместе с кофе и креслом-качалкой на пол, – ай, умница, вот спасибо. Я же знаю, что прав, я имею в виду – с Каббалой, Вы, мне кажется, в курсе нашей дискуссии… но он мне всю голову заморочил. Теперь я хоть понимаю, где искать, и все его посылки переворошу… – А Ольга, усаживаясь на койку Алексея Алексеевича, весело рассмеялась и сказала:
– Борису все неймется. Он снова рвется в драку. Задайте ему перцу еще раз, Алеша. Всыпьте, всыпьте, как следует. А я с удовольствием послушаю. Мы все с удовольствием послушаем.
– Эй, Вы, там, наверху, – со всеми модуляциями Аллы Борисовны пропел откуда-то снизу женский голос.
– Мы тут так расшумелись, мы мешаем людям отдыхать, – огорченно сказал Алексей Алексеевич.
– Вовсе нет, – поспешно возразил голос. – Я в смысле – "сейчас сама я к вам приду". Можно? Вот только насчет вклада… Захватить с собой могу только стакан и гитару.
– Это Вы, Ирочка? – заорал непонятно когда уже успевший материализоваться в лоджии Нахапаров. – Давайте, давайте к нам сюда. Я думаю, общество возражать не будет?.. Это очень милая женщина, и слышали бы вы, как она поет.
– Меня смущает только одно, – сказала Надежда, обращаясь к Алексею Алексеевичу, – мы, кажется, прервали Ваш мыслительный процесс. Вы же тут, миль пардон, работали. Из кинофильмов я знаю, что физики работают всегда, даже в ресторанах, а самые основные свои выдающиеся теории и идеи пишут на салфетках. На бумажных салфетках.
– А-а, кинофильмы все врут, – махнул рукой Нахапаров. – Заверяю Вас, как профессионал. В этом мы с вами, журналистами, схожи.
– Итак, у нас тут спонтанно образовался дискуссионно – развлекательный клуб, – с удовлетворением констатировала Ольга. – Только чтобы без занудства, без отчеств и без профессионализмов.
– Без профессионализмов – это сложно, – запротестовал Борис. – Мы привыкли.
– Перебьешься, – живо возразила Ольга. – Мне, к примеру, ваше “петухи задом не ходят”, уже вот так, – она энергично провела себя ладонью по горлу и пояснила окружающим: – у коллег моего муженька сей идиотизм есть излюбленное выражение. А что поет Ирочка? Романсы? Это замечательно. Я лично соскучилась по хорошему камерному исполнению.
– Дискуссионно – развлекательный клуб, да без профессионализмов, – это прекрасно, – поддержал ее Нахапаров. – Еще классики говорили насчет спасения утопающих. С нашей культоргшей можно общаться разве что в розарии. “Глория дей… Крейслер-империал… Чикаго писс… Дам де кер…”, а вот который из этих сортов роз пылкий, который жгучий или, там, нежный – это уж к ней, я соответствовать не могу. Но не слышавшим настоятельно рекомендую… А вот и Ирочка.
Ира оказалась той самой миловидной женщиной с гитарой, что была соседкой Алексея Алексеевича по автобусу.
– Алексей Алексеевич, я вот тут еще кипятильник захватила на всякий случай, у меня мощный. Вы ведь кофе кипятильником варите?
– Это что еще за Алексей Алексеевич? – всполошилась Ольга. – Его зовут Алеша. В крайнем случае, Алексей. Мы с Вас будем драть штраф, Ирочка. Романсами. Вам присутствующих представить?.. Не надо?.. Вот и чудненько.
Все хлопотливо рассаживались по койкам, дружно уступая друг другу кресло – качалку, пока его, в конце концов, не оккупировала Ольга на правах “самой старшей из сисюйствуюссих здесь дам-с”. Откуда-то появился пузатый фарфоровый чайник узбекских размеров и узбекской же раскраски. Кофемолка, переходя из одних усердных рук в другие, извергала из своих недр одну порцию старательно перемолотого кофе за другой. Работа, похоже, откладывается на завтра, вздохнул Алексей Алексеевич. Но тут же, поймав себя на том, что во вздохе этом была изрядная доля лицемерия, рассмеялся и принялся варить кофе.
6
На следующее утро купаться с Алексеем Алексеевичем увязалось чуть ли не все ночное общество. Любивший поспать Юра пошел потому, что так захотела Надежда, Нахапаров – потому, что с этого дня решил провозгласить себя адептом исключительно здорового образа жизни, Ольга с Борисом пошли просто так, за компанию, и только Ира заявила, что расстреляет из гитары каждого, кто попробует ее поднять до восьми часов утра.
Купаться решили в бухточках рядом со спасательной станцией, поскольку обществу почему-то подумалось, что оккупировавшая их торговля обязана в столь ранний час пребывать в объятиях Морфея.
Однако, как выяснилось, идея здорового образа жизни глубоко внедрилась в широкие торговые массы. Первая же особь рода человеческого, на которую они натолкнулись, спустившись вниз, оказалась той самой дамой с распятием, что так энергично протестовала против наличия у Алексея Алексеевича менталитета.
Монументально возвышаясь над несколькими своими товарками, обладавшими значительно более скромными габаритами, она величественно растирала полотенцем свои многочисленные подбородки.
Увидев выходящую на пляж компанию, она немедленно обратилась к товаркам, как бы продолжая ранее начатый разговор, и изрекла, возвысив голос до пределов возможного:
– И вообще, настоящие, э-э, гастрономы пьют кофе не только без конфет, но вовсе без ничего. Он, – местоимение “он” она выговорила с особенным удовольствием и даже с неким шиком, – он так гораздо вкуснее. Гораздо!
Высказавшись, она развернулась с грацией ИЛ-86, выползающего на взлетную полосу, и сверху вниз вонзила в Бориса презрительный взгляд.
– Так то гастрономы, – вздохнул Борис с завистливым сожалением, – а тут, как на грех, собрались одни универсамы.
Дама негодующе фыркнула ему вслед.
–Ты не язви, не язви, – сказала Ольга с коротким смешком. – Ты лучше посмотри вон на ту, пухленькую. Как раз в твоем вкусе. Ну, и что же ты? Вперед, в атаку. Неужто тебя смущает присутствие жены?
– Ваши инсинуации, мадам, – с достоинством изрек Борис, – мы отвергаем с негодованием и где-то, может быть, даже с презрением. Женщины с крестом на шее для меня не существуют.
– Это еще почему? – удивился Алексей Алексеевич.
– Они меня пугают, – ответствовал Борис. – Я теряюсь в их обществе. Я просто не знаю, как с ними разговаривать. Представьте себе, я ей: “Моя ласточка, моя душечка, взгляд суровый свой прогони”, а она осенит меня размашисто крестным знамением и заявит: “Изыди, искуситель, сатана прелюбодейная, адюльтерная!”.
– А как же, к примеру, Ира? – настаивал Алексей Алексеевич. – У Иры, вон, тоже крестик?..
Нахапаров смотрел на Бориса во все глаза.
– Это надо же такое… заферлупонить… " Отвергаем с негодованием и презрением…" Давненько я этой формулировочки не слыхивал. Сразу же заорать захотелось как в те далекие времена: "Спасибо великому Сталину за наше счастливое детство!" Хотя… возможно, еще и не то услышим. Все может быть. Как поется в старой песенке: "В воздухе пахнет грозой".
– А то, что происходит в стране сейчас, Вам нравится? – с вызовом спросила Надежда.
– Смотря что Вы имеете в виду, – серьезно ответил Нахапаров. – Если демонтаж…
– Я имею в виду развал великой державы, к которому ее ведет нынешнее руководство, – запальчиво заявила Надежда. – Государства преходящи, страна вечна. Наши предки создали ее такой – от Балтики до Тихого океана и от Новой Земли до Кушки. Кто мы такие, чтобы разрушать дело их рук?
– Империи не вечны, Надя, – умиротворяюще вздохнул Нахапаров.
Надежда картинно вздернула бровь.
– Ну уж Вам-то такое говорить никак не пристало. Вы же умный человек. Это Союз-то империя? Тогда о каком таком суверенитете рассуждает Верховный Совет России – метрополии этой самой империи? Кстати сказать, где Вы видели империи, в которых колонии живут за счет метрополии? В которых метрополия развивает промышленность в колониях и обучает национальные кадры, надрываясь, кстати сказать, развивает… вместо того, чтобы использовать эти самые колонии в качестве сырьевых придатков? Нашли империю.