Единственная, кого не выбрали

Прах

— Эй, дрянь. Ты куда смотришь? Плохо помыто. Тебя заставить перемывать?

Звонкая пощечина обожгла щеку, бросив искры в темноту перед глазами. Я замерла, стиснув в руке холодную, мокрую тряпку. До жути боялась гнева хозяйки. Во дворце шептались, что она однажды топила служанку в ушате головой под воду, держала, пока та не обмякла. Бедняжка выжила, но с тех пор ходила, словно призрак, безмолвный и дрожащий. Я была даже не служанкой, не чьей-то прислугой. Я была поломойкой, и то по ночам. Хозяйка говорила, что днём такую, как я, и видеть-то неприлично. Ничтожество, метущееся под ногами у настоящих людей.

Глаза тут же уткнулись в каменную плиту под коленями, в серый след от воды, который она сочла недостаточно вытертым. Быстро закивала. Да, да, перемою. Всё перемою. Просто не бейте больше.

Хозяйка, удовлетворившись моей покорностью, фыркнула. Её тяжелые юбки зашуршали по только что вымытому полу, оставляя новые, невидимые для неё следы, и звук её шагов растворился в темноте коридора. Я выдохнула, воздух снова вошел в сплюснутые страхом легкие.

Всё как всегда.

Каждую ночь мы, несколько теней в грубых холщовых платьях, драили эти бесконечные коридоры, залы, галереи. Драили до слепящего блеска, чтобы к утру королевская семья и придворные, ступая по сияющему камню, даже мысли не потратили на его чистоту. Это было для них должным, как восход солнца. Как воздух. Они рождались в этом блеске. Я же родилась в пыли у замковой стены. И меня с сестрой, Лорой, подброшенных туда, королева милостиво приказала взять на службу. Воспитать в благодарности. Наше предназначение служить и быть невидимыми.

— Сильно она тебя?

Тихий голос заставил вздрогнуть. Лора опустилась рядом на корточки, её палец осторожно коснулся пылающей щеки. Её прикосновение было единственным, что в этом мире не несло ни боли, ни угрозы.

— Да ничего, — прошептала я, снова водя тряпкой по полу, уже безупречному. — Знаешь же, она сегодня ещё в хорошем настроении была. Могла и плетью огреть.

— Но всё же, — Лора покачала головой, и в её глазах, таких же серых, как вода в нашем ведре, плескалась знакомая тревога. — Эллис, я ужасно переживаю. Ты такая маленькая и хилая. Боюсь, что однажды от её удара ты просто не поднимешься.

Я коротко усмехнулась.

— Я крепче, чем выгляжу. Не забывай, кто таскал ведра с водой, когда ты потянула руку. Давай домоем здесь. Западное крыло огромное, а до рассвета… — я бросила взгляд в высокое стрельчатое окно, за которым царила густая, бархатная тьма. — Чуть меньше двух часов. Давай работать.

Мы двигались в унисон, годами выверенным жестом выжимали тряпки, терли, отступали, проверяли. Пол здесь был нашим миром. Его трещины мы знали лучше, чем линии на своих ладонях. Где скапливается вода, где камень стерт и моется легче, а где нужно приложить силу.

Жизнь моя умещалась в простой круг: лечь на рассвете на узкую койку в общей, пропахшей мыльной щелочью комнате; проснуться с сумерками; получить паек состоящий из краюхи хлеба, куска соленой буженины и кружки молока, а затем идти на смену. Хлеб иногда был свежим. Это была высшая награда. Лора говорила: «У нас есть кров и еда, Эллис. За стенами люди выживают. А мы… мы существуем. Это уже много».

Она была моей семьей. Единственной. Другие поломойки, такие же изможденные тени, редко разговаривали. Служанки, те, что работали днем в покоях знати, смотрели на нас свысока. У них было жалование. Их иногда видели. Они помогали господам одеваться, наливали вино герцогам. У них была надежда. У меня пока только мечта, когда-нибудь стать одной из них. Хозяйка говорила, рассмотрит мою кандидатуру, когда мне стукнет двадцать. Мне было восемнадцать. Два года для меня как целая вечность, которую предстояло отмерить вот этим движением тряпки по камню.

Всё, чего я хотела, умещалось в три пункта: сытый живот, теплая кровать, особенно когда зимой в нашей конуре дуло так, что иней выступал на стенах, и чтобы Лору не трогали. И ещё, самая сокровенная, постыдная мечта: однажды утром не спрятать глаза, а посмотреть в лицо тому, кто идет по этому полу. Не с выжиданием удара, а просто… посмотреть. Узнать, какого цвета эти глаза, которые никогда не опускаются так низко, чтобы увидеть моё лицо.

Дорогие читатели, добро пожаловать в мою новую книгу!

Визуал Эллис Прилагаю! Приятного чтения))

Глава 2

Прах

Мы уже почти закончили с галереей, когда до нас донесся шум. Не ночной скрежет камня или шорох крыс. Живой гул множества голосов, смех, звон бокалов. Свет факелов прыгал по стенам дальнего коридора, ведущего к покоям принца. Сегодня был его последний пир перед… Я напрягла память, выуживая из обрывков услышанного. Ах, да. Отбор. Выбор невесты. Важное событие, о котором судачили все служанки. Принц Каэл должен был выбрать свою единственную. Таинство, о котором мы, поломойки, знали лишь то, что после него придется отмывать Большой зал от пролитого вина и растоптанных канапе.

Шум нарастал. Вот уже слышны были отдельные голоса, пьяные возгласы. Потом громкий, властный, молодой голос, перекрывающий остальных:

— Довольно! Всем благодарность, всем покой! Завтра новый день!

И смех, и согласные крики, и звук расходящейся толпы.

Мы прижались к стене, стараясь стать частью гобелена, частью тени. Через наш коридор, короткий путь к служебным лестницам, могли пойти гости. Лора схватила моё запястье, и мы сжались будто мышки, стараясь остаться незаметными.

Но мимо так никто и не прошел. Хвала Великому Озону! Толпа прошла через другой выход. И только мы собрались чтобы тихонечко улизнуть. Как в нашу сторону надвинулась тень.

Принц Каэл. Один, скинув парадный камзол, в одной белой рубашке, расстегнутой у горла. Он шел быстро, раздраженно проводя рукой по сияющим светлым волосам. Его лицо, освещённое прыгающим светом его собственного небольшого светильника, было красивым, как на монетах, и таким же холодным. Он не увидел нас. А если и увидел, то просто не обратил внимания.

Он прошел в свои покои и захлопнул дверь.

Мы выдохнули.

— Быстро, — прошептала я. — Нужно закончить подход к его двери. Это займет две минуты и уходим.

Мы засуетились, двигаясь к злополучному месту у дверей принца. Здесь пол был особенно гладким, отполированным бесчисленными подошвами сапог и туфель знати. Мы терли его, я ловила себя на мысли, что моё отражение в мокром камне лишь размытое серое пятно.

И тут дверь распахнулась.

Я вздрогнула и уронила тряпку. Лора замерла, словно кролик перед удавом.

Принц Каэл стоял на пороге. Он смотрел не на пол, а поверх наших голов, в темноту коридора.

— Служанку! — Крикнул он, нетерпеливо, не видя нас в упор. — Немедленно! Эй!

Тишина была ему ответом. Его служанка, должно быть, уже спала или была далеко. Ох и получит же она от хозяйки, если та узнает.

Его взгляд, наконец, упал. Сначала на Лору, потом на меня. На мою тряпку, на ведро. Я не почувствовала в нём ни презрения, ни гнева. Лишь раздражение и холодный, быстрый расчет.

— Ты, — ткнул он пальцем в мою сторону. Его голос был гладким, как этот пол, и таким же твердым. — Брось это. Зайди. Мне нужна помощь.

Лора чуть не вскрикнула, но я, повинуясь вековому инстинкту, уже поднялась, отряхивая мокрые руки о грубую ткань платья. Страх сковал горло. Хозяйка убьет. Убьет, если узнает, что я, ничтожество, переступила порог покоев принца. Более того посмела иметь неосторожность попасться ему на глаза.

Но принц приказал. Я же не могу ослушаться его.

Я посмотрела на Лору, а затем шагнула вперед, из привычной темноты коридора в ослепительный свет его покоев.

Арт Эллис и бедняжки Лоры...

Глава 3

Прах

Камень пола в покоях принца был не таким, как в коридорах. Не холодным серым сланцем, а теплым мрамором цвета меда, с прожилками, похожими на золотые реки. Я уставилась в одну такую прожилку, прямо перед своими босыми, грязными ногами. Они оставляли мокрые следы на этой роскоши.

Я оцепенела. Страх сковал не только тело, будто воздух в легких застыл льдом, и сердце билось глухо и часто. Отблески свечей в канделябрах прыгали по стенам, увешанным гобеленами с охотничьими сценами. Повсюду стояли вещи, смысл и назначение которых были мне непонятны: резные деревянные шкатулки, странные приборы с блестящими деталями, книги в кожаном переплете. А ещё здесь пахнет так приятно, воском и древесиной. В моей комнате таких ароматов не бывает.

Принц прошел мимо меня, словно мимо мебели. Он поставил свой светильник на широкий стол, заваленный бумагами, и начал бормотать себе под нос, срывая с шеи тонкую золотую цепь.

— Вот же гадство! — Голос, такой бархатный и низкий, заставил меня вздрогнуть. Он обернулся. — Эй ты! Помоги собрать вещи!

Его взгляд скользнул по мне, от грязных подошв до спутанных волос. В его глазах промелькнуло досадливое недоумение, будто он увидел таракана на праздничном пироге.

— И почему на тебе такие лохмотья? У служанок же есть форма.

Он произнес это с толикой озабоченности, но такой мимолетной, такой поверхностной, что она была хуже презрения. Ему было все равно. У него просто не укладывалось в голове, что во дворце может существовать что-то столь неподобающее.

— А впрочем, неважно. Сейчас мне нужна помощь. Живо!

Я не могла пошевелиться. Мысли метались, как пойманные птицы. Как с ним разговаривать? Какие слова использовать? «Ваша светлость»? Или просто «да» и «нет»? А если он спросит что-то сложное? Великий Озон, я даже не знала, как правильно дышать в этой комнате.

Он ждал секунду, затем фыркнул и махнул рукой, отвернувшись к массивному дубовому шкафу. Его движения были резкими, взволнованными. Он расстегивал манжеты рубашки, поправлял волосы, мелкие, нервные жесты, которые никак не вязались с тем холодным, отчеканенным образом с монет.

И тут дверь открылась.

Вошел он. Глава королевской стражи. Я видела его лишь раз, краем глаза, когда он отчитывал одного из поваров у кухни. Тогда его лицо, изрезанное шрамом от виска до подбородка, казалось высеченным из гранита. Сейчас оно было не менее суровым. Он был огромен. Латы на нем не громыхали, а лишь тихо звякали, будто часть его самого. Он почтительно, но без подобострастия склонил голову перед принцем.

Его взгляд холодный, оценивающий мимолетно скользнул по мне. Он задержался на мгновение, в нем не было даже презрения. Как будто он смотрел на пыль, которую сейчас сметут. Затем его глаза снова приковались к принцу.

— Ваша светлость, везде проверили. Её точно нигде нет. Госпожа Элеонор. Исчезла. Какие приказы? — Его голос был низким, отчеканенным, и хриплым. — Ваша свадьба должна состояться как можно раньше.

Он говорит о победительнице отбора. Пропажа невесты. Это было… немыслимо. Скандал. Катастрофа.

Я, двигаясь как во сне, как марионетка на невидимых нитях страха, подошла к шкафу. Мои пальцы дрожали. Я не смела прикоснуться к богатым тканям — бархату, шелку, тонкой шерсти. Что собрать? Насколько? На день? На неделю? Я украдкой подняла взгляд.

Они не смотрели на меня. Совсем. Я была для них пустым местом, фоном. Эта мысль принесла странное облегчение.

Принц медленно опустился в кресло у камина. Огонь играл на его профиле, делая его ещё более отстраненным и царственным. Он принял задумчивую позу, и слегка потер рук.

— Грегори, дело паршивое, — тихо произнес он, и в его голосе впервые прозвучала усталость, настоящая, человеческая. — После свадьбы я должен стать королем всего благословенного Королевства Лоска. И моя избранница уже помазана Великим Озоном! Как я по-твоему стану королем без королевы?

— Но ваша светлость, я могу послать лучших стражников на её поиски. Скрытно. Мы найдем её до…

— До чего? — Перебил его принц, и его голос снова стал твердым, стальным. — До того, как об этом прознает совет? До того, как мои дорогие кузены начнут строчить письма о нестабильности? Нет.

Я замерла у шкафа, затаив дыхание. Они говорили при мне. Спокойно, откровенно. Это осознание лишь подтверждает мою ничтожность. Я настолько ничего не значила, что при мне можно было обсуждать всё что угодно. Я была меньше, чем муха на стене. Муху могли прихлопнуть. Меня же даже не замечали. И в этом есть своя извращенная безопасность.

— Кто ещё в курсе об этом? — Спросил принц.

— Пару стражников из внутреннего круга. Больше никто. Сама леди Элеонор… её горничная ничего не подозревает.

— Отлично. И не узнает. И ты помалкивай.

Затем наступила тишина, нарушаемая только потрескиванием поленьев в камине. И в этой тишине я почувствовала, как его взгляд медленно, неумолимо поворачивается ко мне.

Волна панического холода накрыла с головой.

— Эй ты, подойди.

Голос был спокойным, почти ленивым. Но в нем была непререкаемая команда. Я оторвалась от шкафа, и мои ноги, казалось, вросли в медовый мрамор. Я заставила их двигаться, медленно, неуклюже, плетью, подошла и сделала самый низкий поклон, какой только знала.

— Ты вообще говоришь?

Горло сжалось. Язык прилип к небу. Я лишь закивала, чувствуя, как горячая краска стыда заливает шею и щеки.

— Посмотри на меня!

Это был уже приказ, окрашенный легким раздражением. Я зажмурилась на мгновение, затем, преодолевая вековой инстинкт выживания, велела векам подняться. Медленно. Потом подняла голову.

Его лицо было близко. Очень близко. Я впервые видела цвет глаз знатного человека. Они были серыми. Но не как у Лоры, тусклыми, цвета грозового неба. Эти были как сталь после закалки, светлые, холодные, пронзительные. В них не было ни доброты, ни злобы. Был лишь расчет. Тот же, что я видела в лицах некоторых служанок, хотя конечно у них были более низменные потребности. Он изучал меня, как изучают незнакомый, но потенциально полезный инструмент.

— Да, Ваша Светлость, — прошептала я, и мой голос прозвучал чужим.

— Встань во весь рост.

Я выпрямилась, стараясь не горбиться, чувствуя каждое движение моего жалкого тела под этим оценивающим взглядом. Позор. Я была грязной тряпкой на фоне его безупречности.

Он отвел глаза от меня, снова к Грегори. Но теперь в его взгляде появилась решимость, словно родившаяся из отчаяния.

— Вот, как мы поступим. Никто не должен узнать о случившемся. И не узнает. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Утром мы с невестой решили отправиться в небольшое предсвадебное путешествие. В компании двух стражников. И официально об этом объявлю я матушке тоже на рассвете.

Грегори, опытный солдат, не смог сдержать удивления. Его брови поползли вверх.

— Но, ваша светлость! А как же леди Элеонор? Её пропажу обнаружат уже ночью! Её горничная, её семья…

— Не обнаружат! — Отрезал принц, и в его голосе зазвенела сталь. — Потому что леди Элеонор эту ночь провела в покоях принца.

Он снова повернулся ко мне. Теперь его серые глаза смотрели на меня уже не просто как на инструмент. Они смотрели как на решение. Как на грязный, нелепый, но единственный выход из тупика.

— Как тебя зовут, создание? — Спросил он, и его голос вдруг стал мягче. Не добрым. Нет. Но обволакивающим, как масло. Опасно мягким.

Я сглотнула.

— Эллис.

— Эллис, — повторил он, будто пробуя имя на вкус. Оно звучало странно в его устах, простое, уличное имя, произнесенное с придворной интонацией. — Ты когда-нибудь мечтала о путешествии?

Вопрос повис в воздухе, нелепый, невозможный. Я уставилась на него, не в силах понять. Мечтала ли я? Я мечтала о теплой постели. О свежем хлебе. Путешествие было из другой вселенной, из сказок, которые нам иногда по ночам шепотом рассказывала старая кухарка.

Я не знала, что ответить. Мой испуг, мое замешательство, казалось, были тем ответом, который он и ожидал.

— Поздравляю, Эллис, — уголок его рта дрогнул. — Твоя мечта сбывается.

Глава 4

Прах

Если подумать, в моей жизни было мало хороших событий. Настолько мало, что я могла пересчитать их по пальцам одной руки, не отрываясь от мытья полов.

Первое - Лора. Её дыхание рядом в темноте нашей конуры, её тихий смех, когда мы делили кусочек сахара, украденный дня нас Бэтти. Второе – сама Бэтти.

Бэтти была древней, как замковые подвалы. Её спина сгорбилась от годов у печи, руки покрылись сетью ожогов и шрамов, но глаза… глаза оставались живыми, как угольки в золе. Она работала ночной кухаркой, готовила простую еду для стражников, служанок и таких же, как мы, ночных теней. И она была добра. Не снисходительно-жалостливой, как некоторые, а по-настоящему, по-матерински доброй. У неё был сын. Лука.

Лука был младшим стражником, высоким и тихим, с серьезным лицом, унаследовавшим мамину доброту, но спрятанной под слоем солдатской выправки. Бэтти говорила о нём со светящейся гордостью, которая разгоняла морщины вокруг её глаз. Иногда, глубокой ночью, Лука спускался на кухню. Тогда Бэтти запирала дверь, заваривала чай из сушеных ягод, терпкий, кисловатый, самый вкусный напиток в моей жизни. И мы все вчетвером садились за грубый кухонный стол.

Мы с Лорой ненадолго забывали о ведрах и тряпках. Мы просто сидели. Пили чай, согревая ладони о глиняные кружки, а Бэтти рассказывала истории о мире. О торговых путях, уходящих за горизонт. О лесах, где деревья встают стеной, а в ветвях поют невиданные птицы. О морях, чей вкус соли она однажды попробовала в молодости и запомнила навсегда.

Именно Бэтти, шёпотом, оглядываясь на дверь, поведала нам главную тайну Королевства Лоска. О том, что все мужчины правящей династии владеют магией. Не яркой, взрывной, а тихой, глубокой, как корни древних дубов. Магией стихий. Благодаря ей поля давали троекратный урожай, реки не высыхали, и в рудниках всегда находилась жила. «Потому-то весь Лоск и процветает, девоньки, — говорила она, прихлебывая чай. — И нам, грешным, очень повезло жить под сенью дворца. Холодно и голодно бывает, а за стенами…ещё холоднее и голоднее».

Эти ночи на кухне, запах чая, теплый свет масляной лампы и голос Бэтти, вот оно, третье и последнее светлое пятно. Вся моя вселенная умещалась в этих трех точках: сестра, старая кухарка и её сын. Всё остальное было серым, холодным, отмеренным взмахами тряпки.

И сейчас, стоя напротив принца в его ослепительных покоях, я с ужасом понимала: мой хрупкий, убогий мир вот-вот разобьется вдребезги. Я ввязалась во что-то чудовищно большое, темное и непонятное. Это не могло закончиться хорошо. Скорее всего, я умру. Меня утопят в том же ушате, или сбросят с башни, или просто закопают в дальнем углу сада. Кому какое дело до поломойки? Я была расходным материалом. Одноразовой тряпочкой, которую используют для самой грязной работы, а потом выбрасывают.

Принц, после вопроса о путешествии, просто развернулся и ушел, велев оставаться на месте. Грегори бросил на меня последний каменный взгляд и последовал за ним. Дверь закрылась.

И я осталась одна.

В центре этой невероятной роскоши, в круге света от камина и свечей. Я стояла на том же месте, куда он указал, боясь пошевелиться. Казалось, если я сдвинусь хоть на палец, весь этот сон рассыплется, и меня настигнет расплата. Мысли метались. Что он задумал? Зачем я ему? Он сказал «с невестой». Он посмотрел на меня. Ледяная догадка начала прорастать в мозгу, такая чудовищная, что я тут же отогнала её. Нет, не может быть. Это безумие.

А впрочем, кто я такая, чтобы гадать? Я пыль.

В голове вертелась Лора. Она сейчас наверняка закончила одна, вернулась в нашу конуру и не находит меня. Сидит на моей койке, обхватив колени, и с ужасом ждет. Может, плачет. Моя бедная младшая сестренка. Хозяйка говорила, что мы обе уродились бракованными, мелкие, тщедушные, бледные. «Толку от вас, как от дохлых котят, только рты лишние кормить», — шипела она, и плеть свистела в воздухе. Лора была ещё меньше меня, хрупкой, как зимний ледок на луже. Я всегда старалась подставить спину под удары, когда они доставались ей.

Я стояла в своих рваных, вечно мокрых от половой воды лохмотьях. Они пахли довольно не приятно, как пахнет промокшая тряпка после неоднократного использования. Другого у меня не было. Ну, как не было… Было одно. Платье. Простое, серое, из грубого, но целого и добротного хлопка. Его мне подарила Бэтти на восемнадцатилетие. Она месяц откладывала медяки, чтобы купить ткань, и шила по ночам. «Ты становишься девушкой, Эллис, — сказала она тогда, суя сверток мне в руки. — Пусть будет хоть одна сменка, в которой не стыдно. Хоть раз».

Я ни разу его не надела. Боялась испачкать, порвать. Боялась, что хозяйка увидит и отберет. Оно лежало под моей соломенной подстилкой, завернутое в тряпицу, как самая большая драгоценность. Я и драить полы в нём никогда бы не стала. Оно было для другого, не наступившего ещё дня.

Время тянулось, как раскаленная смола. Я слышала, как где-то далеко бьют часы. Прошел час? Или всего полчаса? Ноги затекли и горели, но я не смела пошевелиться. Я смотрела на прожилки в мраморе, пока они не начали расплываться перед глазами от усталости и страха.

И вот дверь снова открылась.

Вошел принц Каэл. Один. Он был уже в другом, более простом, но все равно невероятно тонком кафтане бордового цвета. Его взгляд упал на меня, и в его глазах мелькнуло искреннее, почти детское удивление.

— Ты что, так и стояла здесь, не двигаясь? Всё это время?

Я кивнула, не в силах вымолвить слово. Что я могла сказать? «Да, Ваша Светлость, потому что вы приказали»? Звучало бы глупо.

Он покачал головой, и на его губах появилось что-то вроде усмешки, но беззлобной. Уставшей.

— Меня, если честно, раздражает, что ты молчишь. Ты как мышь. Пищишь только, когда на тебя наступают. — Он подошел ближе, остановившись в двух шагах. Его взгляд скользнул по моей фигуре, изучающе, без пошлости, но и без жалости. — А может, ты и есть мышь? Переродившаяся? Заблудшая дворовая мышь в облике девушки?

Он засмеялся. Легко, почти искренне. Звук был теплым, приятным, бархатным. Я растерянно уставилась на него.

— Ладно, — он отмахнулся, и вся мимолетная легкость исчезла с его лица, сменившись сосредоточенной деловитостью. — У нас мало времени. До рассвета несколько часов. Начинаем.

Принц сделал паузу, посмотрел мне прямо в глаза, и произнес четко, без колебаний:

— Раздевайся.

Слово прозвучало не как приглашение, не как похоть, а как команда. Такая же прямолинейная, как «помой пол». Воздух вырвался из моих легких со свистом. Мир поплыл перед глазами. Я почувствовала, как кровь отливает от лица, стынет в пальцах. Все мои худшие, самые грязные догадки, казалось, подтверждались в самом примитивном, унизительном ключе.

Я не двинулась с места. Не смогла. Во мне застыла вся тысяча лет страха, стыда и покорности, смешанная с внезапной, дикой, животной волной сопротивления.

Он увидел мой ужас. В его глазах промелькнуло раздражение, а потом понимание. Он вздохнул, глубоко и устало.

— О Великий Озон, нет, не в этом смысле, — пробормотал он себе под нос, проводя рукой по лицу. Потом посмотрел на меня снова, уже стараясь говорить терпеливее, как объясняют что-то очень простое очень глупому ребенку. — Эллис. Посмотри на себя. Потрогай свою одежду. А теперь посмотри сюда.

Он обвел рукой комнату, указав на гобелены, на мрамор, на тончайший фарфор на полке.

— Ты пахнешь помоями. Ты выглядишь как… как грязь, собранная с башмаков. И ты думаешь, что в таком виде сможешь мне помочь? Сможешь кого-то обмануть? Хотя бы на секунду? Даже в темноте?

Он подошел к большому сундуку у стены, откинул крышку. Внутри лежали одежды. Женские. Из тончайших тканей, украшенные вышивкой и кружевами. Он вытащил одно платье цвета ночного неба, с золотистыми нитями.