Единственная, кого не выбрали

Глава 8

Бархат

Неделю назад.

Матушка самая чудесная королева. Идеально заточенный инструмент для правления. Каждое её слово отмерено, взвешено и несет ровно столько смысла, сколько необходимо для достижения цели. Она воплощение спокойной, неумолимой воды. Она выточила из меня то, что я есть. И наблюдала за результатом с холодным одобрением скульптора.

Отец, безусловно, великий король Лоска Вильгельм Смелый. Реликвия. Живой миф, застывший в позе вечного гнева. Его стихия - Огонь. Не метафорический, а самый что ни на есть настоящий, жгучий и всепожирающий. Говорят, в молодости одним взглядом он мог испепелить вражеский отряд. Сейчас этот огонь тлеет под пеплом лет и подагры, но вспыхивает с прежней яростью, стоит кому-то перечить. Тиран? Разумеется. Но эффективный. Он построил это королевство на костях и страхе, и оно до сих пор стоит.

Ему семьдесят пять. Мне двадцать пять. Цифры кричат сами за себя. Ему давно пора на заслуженный покой. В склеп, желательно. А его престол давно пора получить мне.

И именно по его инициативе было проведено это посмешище под названием «Отбор». Слишком долго, по его мнению, наследник престола оставался без пары. Народ начинает шептаться. Нужно было демонстративно выбрать ту, что благословит сам Озон. Красивый ритуал, сплошная показуха.

В нём участвовали графини и дамы из самых благородных, но пресных домов Лоска. Каждая идеально вышколенная кукла. Но они все были на одно лицо: правильные черты, пустые глаза, разговоры о погоде, вышивке и тонкостях придворного этикета.

Скучища смертная.

Ни одна из них мне не нужна. Как, впрочем, и я почти каждой из них. Их интересовал статус. Корона. Возможность родить следующего наследника и тихо увядать в роскоши, пока я буду заниматься настоящими делами. Хотя, надо отдать должное, многие были вполне симпатичны. Но страх - великий антиафродизиак. Слухи о моей жестокости и надменности, которые я тщательно культивировал, сделали своё дело. Они боялись меня. В их глазах читался ужас под тонким слоем надежды. Ужас перед человеком, который однажды станет королем и получит абсолютную власть над их судьбами. Такую власть, какой не было даже у их отцов.

И вот она. Леди Элеонор из дома Вэйлов. Такая же, как все. Правильная. Смирная. С тёмными волосами, уложенными в скромную прическу, с глазами цвета лесного ручья, в которых не было ни искры живого интереса. Она умела красиво кланяться, негромко смеяться в нужных местах и, наверное, прекрасно вышивала гербы. Я выбрал её. Потому что надо было кого-то выбрать. Потому что её род не слишком силен, чтобы диктовать условия, но и не слишком слаб, чтобы его сочли оскорбительным выбором. Золотая середина. Идеальная кандидатура для безвольной королевы, которая будет улыбаться на приёмах, рожать наследников и не лезть в государственные дела. Именно такая, какую хочет видеть рядом со мной матушка. Безропотное продолжение её самой.

Сейчас я иду по длинному, устланному ковром коридору в её покои. Весть о моем «выборе» уже должна была достичь её. Я представляю, как она там сидит, стараясь не дрожать, как её горничные суетятся вокруг, пытаясь придать ей ещё более «достойный» вид. Она, должно быть, обмочилась от счастья. Или от страха. Часто это одно и то же.

Мои стражники замерли у дверей, вытянувшись в струнку. Я киваю, и один из них, с каменным лицом, открывает тяжелую дубовую дверь.

Покоям Элеонор не хватает индивидуальности. Всё как у всех: гобелены с пасторальными сценами, изящная мебель, вазы с цветами. И пахнет тоже цветами.

Она стоит в центре комнаты, одетая в лёгкое платье утреннего покроя. Бледная. Очень бледная. Её руки стиснуты перед собой. Она пытается сделать реверанс, но движение выходит резким, угловатым.

— Ваша… Ваша Светлость, — её голос тонкий, музыкальный, идеально поставленный, дрожит лишь слегка.

— Леди Элеонор, — говорю я, давая своему голосу окраситься тем бархатным тоном, который, как я знаю, женщины находят притягательным. Я подхожу ближе, беру её холодную, неподвижную руку и подношу к губам. Её пальцы похожи на мраморные прутики. — Я пришел, чтобы лично сообщить вам радостную весть. Боги, а точнее, традиция нашего дома, указали на вас. Вы будете моей невестой. Будущей королевой Лоска.

Она замирает. Её глаза, эти красивые, пустые глаза, расширяются. В них нет восторга. Только… паника? Она быстро опускает ресницы.

— Это… величайшая честь, Ваша Светлость. Я… я не знаю, чем заслужила…

— Скромность украшает вас, моя леди, — перебиваю я, отпуская её руку. Она падает, как плеть. — Но факт остается фактом. Отбор завершен. Вам следует готовиться к свадьбе. И к новой жизни.

Я наблюдаю за ней. Она должна ликовать. Плакать от счастья. Бросаться ко мне в ноги. Она делает над собой нечеловеческое усилие и вытягивает губы в подобие улыбки. Это жуткое зрелище.

— Я буду стараться оправдать ваше доверие… и доверие королевства, — говорит она заученную фразу.

«Доверие королевства». Какая чушь. Её выбрал я. Или, вернее, выбрал самый безопасный для себя вариант. Её судьба решена. Она станет моей женой, родит мне наследника и будет тихо существовать на задворках моей настоящей жизни. Как матушка существует на задворках жизни отца. Всё как должно быть.

— Отлично, — говорю я, уже теряя интерес. — Отдыхайте. Скоро начнутся приготовления. Вас ждут утомительные дни.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, и в этот момент мой взгляд падает на небольшой столик у окна. Там лежит книга. Не модный роман или сборник поэзии, а толстый том в потертом кожаном переплете. Я задерживаю взгляд на корешке: «Хроники великих географических открытий. Том IV. Неисследованные земли к востоку от Лоска».

Это странно. Неожиданно.

Я оборачиваюсь к ней. Она следит за моим взглядом, и на её лице, наконец, появляется настоящее чувство — страх. Чистый, неконтролируемый страх. Она делает шаг, будто хочет заслонить книгу.

— Вы интересуетесь географией, леди Элеонор? — Не нравится мне эта тяга к знаниям.

— Я… это… мне просто любопытно, Ваша Светлость. В свободное время…

Свободное время. У куклы, готовящейся стать королевой, не должно быть свободного времени для таких… нетипичных интересов. Это не вписывается в образ. Это тревожный сигнал.

— Как интересно, — говорю я, и моя улыбка становится холоднее. — Возможно, однажды мы обсудим эти открытия. Когда у нас будет время.

Я вижу, как она сглатывает, как белеют её костяшки на сжатых кулаках. В её глазах мелькает что-то ещё, не только страх, но и вызов? Нет, не может быть. Это просто испуг.

— Конечно, Ваша Светлость, — шепчет она.

Я ухожу, оставляя невесту в идеальных, безжизненных покоях с её опасной книгой. Дверь закрывается за мной.

В коридоре я останавливаюсь, прислонившись к прохладной каменной стене. Что это было? Просто случайность? Любопытство образованной девушки? Или что-то большее?

Неважно. Она мой выбор. Проблемная или нет, она станет моей женой. Я разберусь с её странностями позже. Сейчас главное соблюсти формальности. Свадьба. Коронование. И наконец-то, наконец, трон. А потом… потом я отправлю старого льва на покой и начну править по-своему.

Я отталкиваюсь от стены и иду прочь, но странное, неприятное чувство занозой засело под ребрами. Но у меня нет времени на сомнения. Я должен стать королем. Всё остальное - фон.

Арт Леди Элеонор))

Глава 9

Бархат

Что-то с моей невестушкой не так. Она смотрит на меня не так, как смотрели другие. Как кролик на удава.

Это, разумеется, дело рук Джерома, моего младшего и невероятно надоедливого братца. Кретин с манией величия и дешевым стремлением ко вниманию. Его последняя выдумка про леди Мариэль была шедевром идиотизма. Я действительно иногда звал её к себе. Она была мила, неглупа и умела молчать. Когда её семья устроила ей выгодную партию с герцогом Освальдом, я, естественно, не возражал. Зачем? Она была приятным развлечением, не более. Но Джером, этот мастер выдумки, начал всем трезвонить, будто я, снедаемый ревностью, скормил бедняжку псарням. Абсурд. Мариэль просто тихо и с достоинством уехала к новому жениху. Но, разумеется, правда скучна. А сплетня о жестоком принце сочна и аппетитна. Я, конечно, приложил братца пару раз для вразумления, но слух уже пошел гулять, обрастая новыми жуткими подробностями.

В целом, эти россказни даже на руку. Пусть боятся. Страх довольно надежный инструмент управления. Но вот когда твоя собственная невеста, которую ты через две недели должен вести к алтарю, смотрит на тебя, как на палача… это уже перебор. Ещё и свадьба. Матушка в своём репертуаре: превращает предстоящее событие в грандиозное представление с тысячей гостей, тоннами цветов и таким количеством церемоний, что голова идет кругом. Пусть забавляется. Меня это не касается, пока меня не заставляют примерять дурацкие наряды.

Нужно прояснить ситуацию. Успокоить это нервное создание. Найти общий язык. Хотя бы видимость.

Я нашел её в Южном саду. Она сидела на каменной скамье, уставясь в фонтан, и выглядела не просто грустной, потерянной. Как будто её готовятся не к свадьбе, а к казни.

— Леди Элеонор, — окликнул я, приближаясь. — Не составите мне компанию в прогулке?

Она вздрогнула, будто я выстрелил, вскочила, запуталась в подолах и совершила какой-то нелепый полупоклон-полуприсест.

— Ваша светлость! К-конечно. Для вас всегда.

Её голос звучал тонко и надтреснуто. Я предложил руку, она положила на неё свои пальцы, лёгкие, холодные, дрожащие. Мы пошли по гравийной дорожке. Её компаньонка, пожилая дама с лицом сушеного яблока, попыталась последовать за нами.

— Мадам, — остановил я её ледяным тоном. — Нам нужна приватность.

Старуха замерла, потом ретировалась, бросив на Элеонор взгляд, полный тревоги. Интересно, она тоже боится, что я скормлю свою невесту какой-нибудь живности?

Когда мы отошли на приличное расстояние, скрытые за живой изгородью из самшита, я решил перейти к сути. Отбросить церемонии.

— Милая Элеонор, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал мягко, почти задушевно. — Мне не понятна ваша… отстраненность. Вы всё время кажетесь такой далёкой, напуганной. Скажите, чего вам недостает? Золота? Драгоценностей? Новых нарядов? Произнесите слово, и всё будет вашим.

Я ожидал робкой улыбки, благодарности, может, легкого заигрывания. Вместо этого она медленно высвободила свою руку из моей. Остановилась. Повернулась ко мне лицом. И посмотрела прямо в глаза.

— Любви, Ваша Милость.

Я чуть не поперхнулся. Что?

— Любви? — Переспросил я, не скрывая изумления.

Ах, вот оно, — промелькнуло у меня в голове. Любовь. Сказки для детей и романы для скучающих дам. Какая прелестная, какая наивная глупость.

— Дорогая, — сказал я, стараясь вложить в голос снисходительное терпение, — как вы можете быть такой… наивной? Вам должны были растолковать ваши родители, что любви в наших кругах не существует. Есть союзы. Договоры. Политика. Вы красивы, молоды, из хорошего рода. Этого вполне достаточно для счастливого, скажем так, взаимовыгодного брака.

Её лицо омрачилось, словно тень накрыла его. Губы сжались. Она не собиралась отступать.

Я вздохнул. Нужно было дать ей какую-то надежду. Пусть и ложную. Ложная надежда - лучший способ успокоить.

— Но знаете, — продолжил я, делая голос ободряющим, — У меня для вас хорошая новость. Если вы вдруг… меня полюбите, я не буду против. Не стану отталкивать ваши чувства. Видите? Не все так мрачно.

Я улыбнулся ей своей самой обаятельной, королевской улыбкой. Той, что, по слухам, сводила с ума пол-двора.

Она не улыбнулась в ответ. Наоборот, в её глазах промелькнула какая-то странная, горькая усмешка.

— Вас? Ваша Светлость, я боюсь вас полюбить. Потому что знаю, чем это может обернуться.

Я едва сдержал раздраженный вздох. Ей-богу, эти идиотские сплетни Джерома! Они уже мешают государственным делам!

— Элеонор, — сказал я, уже теряя терпение. — Давайте поступим так, как должно. Мы поженимся. Всё пойдет своим чередом. Со временем вы привыкнете. Узнаете меня лучше. Поймете, что я не монстр.

Она молчала. Но в её молчании не было покорности. Было сопротивление. Тихое, но упрямое.

И тут до меня начало доходить. Медленно, как холодная вода, просачиваясь сквозь трещины. Её страх был не только перед слухами. Её отстраненность… её грусть в саду… этот странный интерес к географическим книгам… её слова о любви, которую она от меня не получит…

— Элеонор, — спросил я тихо, опуская все титулы и церемонии. — Ты влюблена в кого-то другого?

Она не ответила. Но ответом мне послужила её реакция, как алая краска залила её щёки и шею, как глаза, полные ужаса, уставились в землю, как пальцы вцепились в складки платья. Да. Разумеется, да. Моя идеальная, безропотная, политически выверенная невеста оказалась влюблена в какого-то проходимца. Возможно, в бедного поэта. Или в красивого стражника. Или, о ужас, в какого-нибудь учёного-географа.

На мгновение я почувствовал нечто вроде… раздраженного любопытства. Какой же он, тот, кто смог разбудить в этой кукле настоящее чувство? Но тут же мысль накрыла волной холодной, практической ярости. Это угроза. Не личная, нет. Государственная. Её чувства могут привести к скандалу. К неверности. К слабости. К рычагу, которым против меня могут воспользоваться враги.

Но сейчас нужно было потушить этот пожар.

— Элеонор, — сказал я, и в моем голосе снова зазвучала твердая, не терпящая возражений нота. — Отбрось все свои чувства и обратись к разуму. Ты избранница. Ты будущая королева. Никакой поэт, никакой солдат не даст тебе того, что дам я. Трон. Власть. Безопасность твоего дома. Ты понимаешь, что твоё… увлечение может разрушить не только твою жизнь, но и жизнь твоей семьи?

Она подняла на меня глаза. В них стояли слёзы, но она не позволяла им упасть. В них была ненависть. Чистая, немедленная, отчаянная ненависть. Мне было почти приятно её видеть. Ненависть это уже чувство. Это уже не пустота и не страх. С ненавистью можно работать. Её можно направлять. Контролировать.

— Я понимаю, Ваша Светлость, — прошептала она, и каждый слог давался ей с усилием. — Я сделаю то, что должна.

— Вот и умница, — кивнул я. — А теперь пойдем. Тебя, наверное, уже ищут. Помни: улыбка. Всегда улыбка. Для всех.

Я снова предложил ей руку. Она взяла её.

Мы вернулись к фонтану. Компаньонка тут же прильнула к ней, забрасывая тревожными вопросами. Я отпустил руку Элеонор, поклонился.

— До вечера, моя леди.

Она сделала реверанс, не глядя на меня.

Я ушел, оставив её там, у фонтана, с разбитым сердцем и ненавистью в глазах. Отлично. Теперь я знал. Моя невеста не просто испуганная кукла. Она проблемный актив с эмоциональной привязанностью на стороне.

Это нужно было держать под контролем. Очень плотным контролем. И после свадьбы быстро разобраться. Или перевоспитать. Или… найти способ сделать так, чтобы её «увлечение» навсегда перестало быть проблемой.

Свадьба через две недели. Время ещё было. Но его становилось всё меньше.

Знакомьтесь, его светлость - младший принц Джером!

Глава 10

Бархат

Вода - это не просто стихия. Это продолжение. Протянутая в мир нервная система. Я чувствую её повсюду: в сырости утреннего воздуха на камнях, в глубоких подземных жилах под замком, в потоках, что бегут по желобам, в крови, что течёт в жилах каждого живого существа в этом зале. Я могу призвать её шепотом, заставить подняться из земли, взять каплю росы и раздуть её в шквальный ливень. Я могу заставить её кипеть или превратить в лед острый, как алмаз. Я могу утопить целую армию в её безмолвных, неумолимых объятиях, не пролив ни капли собственной крови.

Отец доволен мной.

«Чистая сила, сын, — говорит он, глядя, как я в тренировочном зале создаю из ничего водяной смерч, вращающийся со свистом. — Контроль. Точность. Вода — это не огонь, её не бросишь на врага и не сожжешь всё дотла. Ею нужно управлять. Как умный полководец управляет армией. Ты справляешься».

Он прав. Стихии передаются только по мужской линии и только старшему сыну. Благословение и проклятие рода. С моим правлением, уверяют придворные льстецы, Лоск расцветет. Поля будут орошены в засуху, ручьи чисты, а порты свободны ото льда зимой. Народ будет сыт. Это главный козырь. Пока в каждом доме есть тепло в очаге и хлеб на столе, никакой страх не заставит людей поднять настоящий бунт. Отец это понимает отлично. Поэтому он действует так, как считает нужным: жестоко, но эффективно. Он называет матушку заурядной, а всех остальных расходным материалом. Для него мир делится на полезные инструменты и препятствия. Препятствия устраняются.

Сегодня он вызвал меня на аудиенцию. Официально, чтобы обсудить грядущую коронацию.

Я вхожу в Тронный зал. Это сердце власти, высеченное из гордости и страха. Высоченные своды, расписанные фресками, изображающими триумфы наших предков, теряются в полумраке. Гигантские колонны из чёрного мрамора, привезенного с южных островов, уходят вверх, словно стволы каменного леса. Между ними горят факелы в железных раструбах, их отблески скользят по полированному полу из того же мрамора, создавая иллюзию движения, как будто идешь по чёрной, застывшей реке. В конце зала, на возвышении в семь ступеней, стоит трон. Не позолоченное кресло, а массивное, угрюмое сооружение из того же черного камня, инкрустированное серебряными жилками, повторяющими узоры молний. За ним огромное витражное окно, изображающее Великого Озона, благословляющего первого короля Лоска. Когда солнце стоит высоко, свет, пробиваясь через цветное стекло, окрашивает трон и сидящего на нем в багряные, синие и золотые тона, делая его живой иконой. Сейчас, вечером, окно лишь темное пятно, а трон поглощает свет факелов, оставаясь угрожающей чёрной глыбой.

Отец сидит на нем. Не откинувшись, а выпрямившись, положив руки на подлокотники, высеченные в виде голов грифонов. Он в парадном камзоле, но без короны, та надевается лишь для самых торжественных случаев. Его лицо, изрезанное морщинами, как руслами высохших рек, выражает обеспокоенность.

Я подхожу, кланяюсь, не слишком низко, но достаточно почтительно.

— Сын, — его голос, хриплый от возраста и табака, раскатывается под сводами. Он звучит громче, чем есть на самом деле, эхом отражаясь от камня. — Садись.

Он указывает на небольшой стул справа от трона. Я сажусь. Между нами пропасть в два шага и двадцать пять лет жестокого опыта.

— Ты станешь достойным королем, — начинает он без предисловий. Его глаза, цвета потухшего угля, изучают меня. — Сила у тебя есть. Ум есть. Но короны держатся не только на этом. Народ судачит. — Он делает паузу, и уголок его рта дергается в подобии улыбки. — Они уже прозвали тебя Каэлом Жестоким. Слыхал?

— Слыхал, отец.

— Это не худшее прозвище, — продолжает он. — Жестокий. Это предупреждение. Это значит, что тебя боятся. А страх - это уважение в его самой чистой форме. Ты должен взять в свои руки борозды правления твердо. Без сомнений. Без слабости. Огонь мой выжигал сорняки. Твоя вода должна… направлять. Орошать то, что полезно, и топить то, что мешает.

Я киваю, глядя на свои руки. Я и в половину не так жесток, как ты, — думаю я. Если обо мне лишь ходят слухи, порожденные болтовней идиота-брата, то отец в прямом смысле сжигал неугодных. Целые семьи, заподозренные в заговоре. Целые деревни, отказавшиеся платить непомерную дань. Его прозвище «Смелый» он получил после победы над солярийцами. Мало кто знает, как именно была выиграна та война. Как он приказал отравить источники воды в их столице, обрекая на медленную смерть от жажды десятки тысяч женщин, детей и стариков. Победа была тотальной. И кого волнует цена? Историю пишут победители.

И конечно же, мой дорогой отец не подозревает, что как только корона коснется моей головы, первым моим приказом будет не благодарственная речь, а тихий, отданный Грегори приказ. Убрать его. Аккуратно. Без шума. Старый король не переживет радости от коронации сына. Печально, но что поделать. Его методы устарели. Его огонь погас, оставив лишь дым и пепел. Лоску нужна новая эра. Моя эра.

Мы обсуждаем детали, гостей, церемониал, клятвы. Все это скучно и предсказуемо. Он говорит, я киваю. В голове уже строятся планы: кого оставить из его советников, кого убрать, как перестроить налоговую систему, чтобы не вызвать бунта, но увеличить доходы.

После аудиенции я направляюсь на празднество в честь помолвки. Оно проходит в Бальном зале, где море света, музыки и звона бокалов. И скука. Давящая, как свинцовый плащ.

Элеонор сидит рядом со мной на почетном возвышении. Она одета в нечто голубое и струящееся, усыпанное жемчугом. Она картинка. Идеальная, неподвижная, с застывшей на лице улыбкой. Но я вижу, как напряжены её плечи, как белы костяшки её пальцев, сжимающих веер. Она сидит как на иголках. Каждое моё движение, каждый мой взгляд в её сторону заставляет её внутренне содрогаться. Хорошо. Пусть боится. Страх держит в узде.

Моя матушка парит рядом, как изящная, седая птица. Она наклоняется к Элеонор, что-то шепчет ей на ухо. Наверняка очередное наставление о том, как себя вести, что говорить, как улыбаться. Элеонор кивает, улыбка на её лице становится ещё более натянутой. Матушка довольна. Она видит в ней своё послушное продолжение.

Я ловлю взгляд Элеонор. Она быстро отводит глаза, но не раньше, чем я успеваю увидеть в них ненависть, что была в саду. Отлично. Со временем, когда она поймет бесполезность сопротивления, ненависть может переродиться в холодную покорность. А там, глядишь, и в полезную союзницу. Если, конечно, её глупое увлечение не сведет её в могилу раньше.