Отлив

Глава 1

Искатель жемчуга

Около четырех утра, когда капитан с Герриком сидели на поручнях, во мраке впереди послышался шум бурунов. Оба соскочили на палубу и стали вглядываться и прислушиваться. Шум стоял непрерывный, словно от идущего поезда; нельзя было различить ни подъема, ни спада, океан поминутно с равномерной силой набегал на невидимый остров.

Время шло. Геррик напрасно ожидал хоть какого-нибудь изменения в сплошном мощном реве, и постепенно он проникся ощущением вечности. Сам остров для опытного глаза угадывался в цепочке пятен, расположенных низко на фоне звездного неба. Шхуна легла в дрейф, и все с нетерпением стали ждать рассвета.

Предрассветных облаков не было. Наконец на востоке появилась светлая полоска, затем – робкий всплеск света неизъяснимого, безымянного оттенка, от пурпурного до серебряного; потом вспыхнули угли. Некоторое время они мерцали на горизонте, то разгораясь, то тускнея, то испуская короткие лучи, но пока все еще господствовали ночь и звезды. Казалось, будто искра зарделась и поползла вдоль нижнего края тяжелого, непроницаемого занавеса, но ничему вокруг огонь пока не угрожает. Но вот еще немного – и весь восток запылал золотым и алым, и небесная чаша наполнилась дневным светом.

Остров – неизвестный, отрицаемый – лежал прямо перед ними, совсем близко. Геррику подумалось, что никогда, даже во сне, он не видел ничего более дивного и изящного. Берег был сверкающе бел; сплошной барьер деревьев – неподражаемо зелен. Суша возвышалась над морем футов на десять, деревья – еще футов на тридцать.

По мере того как шхуна продвигалась вдоль берега к северу, между деревьями открывался просвет, и поверх невысокой и неширокой полоски суши Геррик, как поверх забора, видел лагуну внутри, а за ней – дальнюю сторону атолла, протянувшегося узкой чертой в зубцах деревьев на фоне утреннего неба. Геррик терзался, подыскивая сравнения. Остров был подобен краям огромного сосуда, погруженного в воду; подобен насыпи кольцеобразной железной дороги, поросшей лесом. Остров казался таким хрупким среди беснующихся бурунов, таким прекрасным и непрочным, что Геррик, пожалуй, не удивился бы, если бы на его глазах остров затонул, беззвучно исчез и над ним плавно сомкнулись бы волны.

Между тем капитан устроился на форсалинге и в подзорную трубу обшаривал берега, высматривая вход в лагуну, высматривая признаки жизни. Однако остров продолжал открываться ему по частям и выдвигать мыс за мысом, а ни домов, ни людей, ни дыма костра не было видно. Вблизи мелькали, парили и ныряли в синюю воду морские птицы, а поодаль на целые мили тянулась пустынная кайма кокосовых пальм и пандануса, предоставляя желанный зеленый приют – кому? И гробовая тишина нарушалась только биением океана.

Бриз был легчайший, скорость его невелика, жара невыносима. Палуба раскалилась, медное солнце пылало над головой посреди медного цвета неба, смола кипела и пузырилась в швах, мозги – в черепных коробках. И все это время возбуждение сжигало троих авантюристов, как лихорадка. Они шептались, кивали, показывали руками и прикладывали губы к уху друг друга, испытывая какое-то странное побуждение соблюдать тайну. Они приближались к острову исподтишка, как соглядатаи, как воры, и даже Дэвис отдавал команды с салингов главным образом жестами. Матросам передалось это молчаливое напряжение, как передалось бы собакам волнение их хозяев. И посреди рева многомильных бурунов к безлюдному острову приближался безмолвный корабль.

Наконец в этом нескончаемом контуре возник разрыв. По одну его сторону выдавался мысок кораллового песка, по другую стояла густая группа высоких деревьев, закрывавшая обзор; посредине находился вход в огромный резервуар. Дважды в день океан теснился в этом узком горле и громоздился между хрупкими стенами; дважды в день, с отливом, колоссальному избытку воды приходилось протискиваться обратно.

Час, когда подошла «Фараллона», был часом прилива. Океан с инстинктом домашнего голубя устремился к обширному вместилищу, вихрем промчался через ворота и, чудесно преобразясь, умиротворенный и переливчатый, как шелк, влился во внутреннее море.

Шхуна поднялась в крутой бейдевинд, ее подхватило и понесло как игрушечную. Она проскользнула, пролетела, мимолетная тень от прибрежных деревьев коснулась ее палубы, на миг мелькнуло дно пролива и тут же пропало. В следующую минуту «Фараллона» покачивалась на глади лагуны, а в глубине под ней, в прозрачном аквариуме, резвились мириады разноцветных рыб и мириады бледных коралловых цветов усеивали дно.

Геррик был восхищен. Утоляя свою страсть к красоте, он забыл о прошлом и о настоящем, забыл, что в одном случае ему угрожает тюрьма, в другом – нищета; забыл, что попал сюда в отчаянных поисках пищи и любых средств для спасения своей жизни.

Стайка рыб, окрашенных во все цвета радуги, с клювами, как у попугаев, промчалась в тени шхуны, вырвалась оттуда и сверкнула в солнечных лучах, проникавших в воду. Рыбки были красивы, как райские птицы, и их бесшумный полет поразил Геррика, как звуки прекрасной мелодии.

Тем временем перед глазами Дэвиса лагуна продолжала являть свои пустынные воды, и длинная вереница прибрежных деревьев разматывалась, как леска с катушки. И по-прежнему никаких следов жизни. Едва зайдя в лагуну, шхуна взяла к северу, где вода была глубже; теперь шхуна скользила мимо высокой рощи, которая скрывала от взоров еще один изгиб. Непросмотренной оставалась лишь бухта за этим мысом. И вдруг занавес поднялся: перед ними открылась гавань, уютно пристроившаяся в изгибе, и, онемев от изумления, они увидели людские жилища.

То, что мгновенно открылось зрителям с палубы «Фараллоны», было не туземным селением, а, скорее, большой фермой с прилегающими постройками: длинный ряд навесов и амбаров, поодаль жилой дом с глубокой верандой, с другой стороны десяток туземных хижин и строение с каланчой, архитектуре которого явно старались придать черты церкви.

На берегу, перед деревней, лежали вытащенные на песок тяжелые лодки и груда бревен, раскатившихся по раскаленным отмелям. На флагштоке, установленном на пристани, развевался красный торговый английский флаг. Позади, с боков, поверх селения – те же высокие пальмы, что скрывали его вначале, протягивали над ним крышу из шумящих зеленых вееров. Они качались и шуршали там, наверху, и пели под ветром весь день свою песню.

По каким-то неуловимым признакам селение явно выглядело обжитым, но в то же время от него веяло заброшенностью, от которой становилось тоскливо. Между домами не было видно людей, не слышно шума работы или развлечений. Лишь на самом высоком месте берега, неподалеку от флагштока, виднелась женская фигура непомерных размеров, белая как снег, которая манила к себе вытянутыми вперед руками. Присмотревшись, в ней можно было узнать образец морской скульптуры, носовое украшение с корабля, которое долго носилось и ныряло в бесконечных волнах, а теперь, оказавшись на суше, сделалось ангелом-хранителем этого опустевшего селения.

«Фараллона» шла с попутным ветром. К тому же здесь, внутри, под защитой земли, он был сильнее, чем снаружи, и перед шхуной быстро, как в панораме, сменялись картина за картиной, так что трое авантюристов стояли в немом изумлении. Флаг был достаточно красноречив – это был отнюдь не истрепанный и выцветший трофей, который изорвался в лохмотья, развеваясь над давно обезлюдевшим островом. И словно чтобы укрепить растущую уверенность в том, что остров населен, в затененной глубине веранды блеснуло стекло, мелькнула белая скатерть. Если статуя на берегу в своей застывшей позе и с белым, как от проказы, телом царствовала одна в деревушке, то царствовала недавно. Людские руки хлопотали, людские ноги сновали там не далее как час назад. Фараллонцы были в этом уверены; их глаза шарили в глубокой тени пальм, отыскивая спрятавшихся; если бы дело было за пристальностью взгляда, глаза их просверлили бы стены домов. В эти напряженные секунды у них появилось ощущение, что за ними наблюдают, их дурачат, что над ними нависла угроза, – ощущение почти невыносимое.

На самом краю пальмовой рощи, которую они только что миновали, скрывался ручей, до последней минуты скрытый от глаз путешественников. Вдруг неожиданно оттуда выскочила лодка, и голос прокричал:

– Эй, на шхуне! Подходите к пирсу! В двух кабельтовых[41] глубина двадцать саженей[42], хороший грунт!

В лодке на веслах сидели два смуглокожих гребца в коротких синих юбочках. Тот, что кричал – рулевой, – был во всем белом, в полном тропическом одеянии европейца; широкие поля шляпы затеняли лицо, но голос выдавал джентльмена, и в глаза бросалась его рослая фигура. Вот все, что можно было разобрать. Кроме того, стало ясно, что «Фараллону» заметили уже давно, еще в море, и обитатели острова подготовились к приему.

Команде рулевого машинально повиновались, судно стало на якорь. Трое авантюристов собрались на корме у надстройки и с бьющимися сердцами, без единой мысли принялись ждать незнакомца, который мог сыграть важную роль в их судьбе. Они не успели составить никакого плана действия, не успели придумать никакой истории, их застигли врасплох, и они должны были выпутываться, как могли.

Однако тревога мешалась с надеждой. Раз остров не занесен на карту, значит, человек этот не занимает официального поста и не имеет права потребовать у них бумаги. А сверх того, если можно верить Финдлею (а на поверку выходит, что можно), этот человек – представитель «личных мотивов»; появление шхуны, вполне вероятно, глубоко раздосадовало его, и возможно даже (нашептывала надежда), он захочет и сможет купить их молчание.

Тем временем лодка подошла к борту, и они смогли наконец разглядеть, с кем имеют дело. Это был высокий человек, ростом примерно шесть футов четыре дюйма, и соответственно крупного сложения, но мускулы его казались расслабленными, как бывает у вялых, апатичных людей. Впечатление исправляли глаза: глаза необычайно блестящие и вместе с тем томные, мрачные и черные, как угли, но с огоньками в глубине, сверкающими, как топаз; глаза, говорящие о совершенном здоровье и мужестве, глаза, которые словно бы предупреждали: берегись сокрушающего гнева их обладателя. Лицо, от природы смуглое, на острове загорело до такой степени, что он почти не отличался от таитян; только его жесты, манеры, энергия, таившаяся в нем, как огонь в кремне, выдавали европейца. Он был одет в белую тиковую, превосходно сшитую пару; шейный платок и галстук были шелковые, нежнейших расцветок. К банке[43], рядом с ним, был прислонен винчестер.

– Доктор с вами? – закричал он, подплывая к борту. – Доктор Саймондс? Никогда о нем не слыхали? И о «Тринити Холл» тоже? Ага!

Он, казалось, не удивился и только из вежливости притворился удивленным; глаза его между тем остановились поочередно на каждом из троих белых с неожиданно весомым любопытством, которое можно было даже назвать беспощадным.

– Ах так! – сказал он. – Поскольку явно произошла небольшая ошибка, то я вынужден осведомиться, чему я обязан столь приятным сюрпризом?

Он уже поднялся на палубу, но каким-то образом ухитрялся быть совершенно недоступным, так что самый общительный из невежд, будучи мертвецки пьян, и тот не осмелился бы фамильярничать; и ни один из троих авантюристов не решился протянуть ему руку.

– Что ж, – сказал Дэвис, – пожалуй, назовем это случайностью. Мы слыхали про ваш остров, а потом, понимаете, прочли в «Указателе» про «личные мотивы». Так что когда мы увидали отражение лагуны в небе, мы сразу повернули шхуну, и вот мы здесь.

– Не помешали, нет? – добавил Хьюиш.

Незнакомец взглянул на Хьюиша с деланным изумлением, а затем подчеркнуто отвел взгляд. Трудно было разыграть более оскорбительную пантомиму.

– Меня ваше прибытие даже устраивает, – сказал он. – Моя собственная шхуна запаздывает, так что, возможно, я кое о чем вас попрошу. Фрахтовать вашу шхуну можно?

– Отчего же, – ответил Дэвис. – Смотря по обстоятельствам.

– Моя фамилия Этуотер, – продолжал незнакомец. – Вы, надо полагать, капитан судна?

– Да, сэр, капитан Браун.

– Постойте-ка, постойте, – вмешался Хьюиш, – давайте начистоту! На мостике заправляет он – это точно, но не внизу. Внизу мы все равны, у каждого есть доля в предприятии. И когда доходит до дела, то я не хуже его. Вот я и приглашаю пойти внутрь и выпить, а потом обсудить все между собой по-дружески. У нас водится шампанское – пальчики оближете, – добавил он, подмигивая.

От присутствия настоящего джентльмена вульгарность клерка взыграла самым отвратительным образом, и Геррик инстинктивно, как заслоняются от удара, поспешил вмешаться.

– Моя фамилия Хэй, – сказал он, – раз уж мы начали знакомиться. Мы в самом деле будем очень рады, если вы зайдете к нам.

Этуотер живо повернулся в его сторону.

– Кончали университет? – спросил он.

– Да, Мэртон, – ответил Геррик и тут же густо покраснел, осознав свою оплошность.

– А я из другого ордена, – сказал Этуотер. – Тринити Холл, Кембридж, моя шхуна названа в его честь. Н-да, в странном месте и в странной компании мы с вами знакомимся, – продолжал он, небрежно игнорируя остальных. – А вы подтверждаете… Прошу прощения у этого господина, я не уловил его фамилии…

– Меня зовут Хьюиш, сэр, – ответил клерк и в свою очередь покраснел.

– Ага-а, – протянул Этуотер и снова обратился к Геррику: – Так вы подтверждаете рекомендацию, данную мистером Хювишем вашему хваленому шампанскому? Или же надо делать скидку на бьющую через край поэтическую непосредственность его натуры?

Геррик пришел в замешательство: вкрадчивое хамство их посетителя вызвало на его лице краску; то, что с ним обошлись как с равным, в то время как другими пренебрегли, доставило ему против воли удовольствие, но тут же возмутило и вызвало вспышку гнева.

– Не знаю, – сказал он, – обыкновенное калифорнийское, на мой взгляд, вполне сносное.

Этуотер, казалось, принял какое-то решение.

– В таком случае разрешите мне сказать следующее: вы все трое пожалуете сегодня вечером ко мне и принесете с собой корзинку вина, а я позабочусь о съестном. Кстати, мне следовало с самого начала задать вам вопрос: была ли у вас оспа?

– У нас лично – нет, – ответил Геррик. – Но вообще на шхуне были случаи.

– Умер кто-нибудь?

– Двое, – ответил Геррик.

– Да, болезнь страшная, – проговорил Этуотер.

– А у вас тут как, на острове? – спросил Хьюиш. – Смерти были?

– Двадцать девять, – ответил Этуотер. – Двадцать девять смертей и тридцать один больной из тридцати трех душ населения. Странный способ считать, не правда ли, мистер Хэй? Души! Я содрогаюсь каждый раз, как произношу это слово.

– А-а, вот почему на острове так пусто, – вставил Хьюиш.

– Да, именно потому, мистер Хювиш, – сказал Этуотер, – вот потому-то дом пуст, а кладбище полно.

– Двадцать девять из тридцати трех! – воскликнул Геррик. – А когда дошло до того, чтобы хоронить, как же вы?.. Или вы не возились с похоронами?

– Вы угадали, – сказал Этуотер, – во всяком случае, выдался один такой день, когда мы не могли больше хоронить. В то утро умерли пятеро, тринадцать умирали, и, кроме нас с причетником, не было ходячих. Мы устроили военный совет, потом отнесли… пустые сосуды… на берег лагуны и… похоронили их. – Он оглянулся через плечо на сверкающую гладь воды. – Так, значит, вы придете обедать? Скажем, в половине седьмого? Так будет мило с вашей стороны!

Его голос, интонации, с какими он произносил эти шаблонные любезные фразы, сразу задали фальшивый светский тон, и Геррик бессознательно подпал под этот тон.

– Разумеется, с огромным удовольствием, – сказал он. – В половине седьмого? Благодарю вас.

продекламировал Этуотер с улыбкой, которая мгновенно сменилась выражением похоронной торжественности. – С особенным нетерпением я буду поджидать мистера Хювиша, – продолжал он. – Мистер Хювиш, надеюсь, вы усвоили приглашение?

– Еще бы, старина! – ответил общительный Хьюиш.

– Значит, условились. Вы поняли меня правильно, не так ли? Мистер Хювиш и капитан Браун в половине седьмого, и не раньше, а вы, Хэй, ровно в четыре.

И Этуотер окликнул лодку.

В продолжение переговоров капитан сохранял озабоченный вид, его явно обуревали какие-то мысли или же тревога. Природа как нельзя более щедро наделила его чертами капитана-весельчака. Но сегодня он был молчалив и рассеян. Зная его, можно было видеть, что он не пропускает ни одного сказанного слова, обдумывает их, взвешивает. Трудно было бы сказать, что выражал его взгляд, когда он смотрел на ничего не замечавшего гостя, – холодный, пристальный и недобрый взгляд, какой бывает у человека, что-то замышляющего. Выражение это порой бывало так неуловимо, что Геррик бранил себя за пустую подозрительность, а то становилось таким явным и ощутимым, что каждая черточка на лице капитана излучала зло.

Сейчас он очнулся как от толчка.

– Вы говорили про то, чтобы зафрахтовать судно? – спросил он.

– Разве? – ответил Этуотер. – Ну, так пока больше не будем об этом говорить.

– А ваша шхуна, как я понял, запаздывает? – не отставал капитан.

– Вы все поняли превосходно, капитан Браун, – отвечал Этуотер, – сегодня в полдень будет тридцать три дня опоздания.

– Она приходит и уходит, так ведь? Курсирует между вашим островом и… – закинул удочку капитан.

– Совершенно верно, каждые четыре месяца, итого три рейса в год.

– Сами тоже на ней выходите?

– Нет, живу здесь безвыездно, – отвечал Этуотер, – хлопот полон рот.

– Живете здесь, вот как! – воскликнул Дэвис. – И давно?

– Давно ли? О господи! – произнес Этуотер серьезно и торжественно. – Но времени я не замечаю, – добавил он, улыбаясь.

– Нет, я тоже так думаю, – сказал Дэвис. – Еще бы, конечно. Со всеми вашими богами, с такой уютной стоянкой… Да, стоянка у вас здорово уютная, – повторил он.

– В самом деле, как вы справедливо изволили заметить, место не совсем лишено приятности, – последовал ответ.

– Есть раковины?

– Да, встречались и раковины, – ответил Этуотер.

– Чертовски большая лагуна, сэр, – продолжал капитан. – А вообще-то можно назвать ловлю удачной?

– Не знаю, как я вообще ее назову, когда вы скажете прямо, что вы имеете в виду.

– И жемчужины попадались? – спросил Дэвис.

– И жемчужины, – ответил Этуотер.

– Ну, сдаюсь! – расхохотался Дэвис, но смех его прозвучал резко и фальшиво. – Не хотите рассказывать – не рассказывайте, и баста.

– Нет никаких причин держать в секрете что бы то ни было относительно моего острова, – возразил Этуотер. – Ваше появление все равно положило конец секрету, а кроме того, таких джентльменов, как вы и мистер Хювиш, я, можно сказать, всегда счастлив всячески уважить. Вопрос, по которому мы сейчас с вами расходимся – если можно это назвать расхождением, – касается времени и уместности. Я располагаю сведениями, которыми, по вашему мнению, мне следует поделиться с вами, а по моему мнению – не следует. Что ж, вечером посмотрим. Пока, Хювиш! – Он сошел в лодку и оттолкнул ее от борта. – Значит, все поняли? Капитан и мистер Хювиш в половине седьмого, а вы, Хэй, ровно в четыре. Вам ясно, Хэй? Имейте в виду, отказа я не принимаю. Если в назначенное время вы не явитесь, званый обед не состоится, не будет песен, мистер Хювиш, не будет пира!

Вверху, в воздухе, проносились белые птицы, внизу, в стихии не менее прозрачной, – стайки пестрых рыб, а посредине, точно гроб Магомета, по глади лагуны быстро удалялась лодка, и за ней по мерцающему морскому дну скользила ее тень. Этуотер, не отрывая взгляда смотрел через плечо назад, на «Фараллону» и группу на шканцах возле надстройки, пока лодка не пристала к пирсу. Тогда он проворно зашагал в глубь острова, и его белый костюм выделялся в изменчивом сумраке рощи, пока его не поглотил дом.

Капитан жестом пригласил своих компаньонов в каюту. Выражение его лица было яснее слов.

– Ну, – удовлетворенно сказал он Геррику, когда они заняли свои места, – по крайней мере, одно хорошо: вы ему приглянулись.

– Что же здесь хорошего? – спросил Геррик.

– Сейчас поймете, чем это пахнет, – возразил Дэвис. – Вы отправляетесь на берег и стараетесь поддержать дружбу, вот и все, зато выясните кучу вопросов: разузнаете, что у него там есть, что за фрахт и кто четвертый – их там четверо, а нас только трое.

– Ну, предположим, я узнаю. Что дальше? – воскликнул Геррик. – Ответьте мне!

– И отвечу, Роберт Геррик! Но сперва давайте разберемся. Вы, наверное, понимаете, – продолжал он с назидательной торжественностью, – вы, наверное, понимаете, что спекуляция с «Фараллоной» погорела? Вы, наверное, понимаете, что она погорела дотла? И если бы тут не подвернулся этот остров, вы, наверное, догадываетесь, где бы мы – вы, я и Хьюиш – очутились?

– Да, все это я понимаю, – ответил Геррик. – Не важно, по чьей вине это произошло бы, но я понимаю. И что дальше?

– Весьма обязан вам за напоминание, именно так: не важно, по чьей вине. Теперь об Этуотере: что вы о нем думаете?

– Не знаю, что и думать, – ответил Геррик. – Он меня и влечет и отталкивает. С вами он был груб невыносимо.

– А вы, Хьюиш?

Хьюиш сидел и прочищал свою любимую вересковую трубку и даже не поднял головы, поглощенный этим увлекательным занятием.

– Не спрашивайте, что я про него думаю! – огрызнулся он. – Даст бог, придет день, когда я скажу это ему самому.

– Хьюиш выразил и мои мысли, – сказал Дэвис. – Как только этот тип ступил на палубу и сказал: «Эй, вы, я Этуотер» (а что он не врет, так это сразу видно!), я мигом определил, что он за птица. «Настоящая вещь без подделок, – сказал я себе, – и мне она не нравится. Настоящий, первоклассный, чистокровный аристократ». «Ах, я с вами, кажется, не знаком! Кто вас создал, черт побери, Бог?» Да тут так и прет порода, таким надо родиться. И заметьте: кипит, как шампанское, а жесткий, как кремень. Его не проведешь, нет, сэр! Глупости ни грамма! «Ладно, чем же он тут занимается, на этом треклятом острове?» – спросил я себя. Уж конечно, не птичьи яйца собирает. Дома у него небось дворец и напудренные лакеи, и, коли он не сидит там, значит, бьюсь об заклад, у него есть на то причины! Слышите?