Отлив

Глава 2

Ближайшее знакомство

Шлюпка ушла обратно и была уже на полпути к «Фараллоне», и тогда только Геррик отвернулся от моря и нехотя побрел вверх от пирса.

Впереди корабельная статуя взирала на него сверху как бы с иронией, ее голова в шлеме была запрокинута назад, могучая рука словно швыряла что-то, раковину или метательный снаряд, в стоящую на якоре шхуну. Статуя казалась воинственной богиней, которая порывисто выбежала на порог своего острова, словно собиралась взлететь, да так и замерла навеки в этой стремительной позе. Ее голова и плечи высились над Герриком; он задрал лицо вверх, испытывая любопытство, отдаваясь мечтательному настроению. Он мысленно блуждал по ее жизненному пути: так долго она была слепой водительницей корабля среди морских просторов, так долго пребывала здесь в праздности под палящим солнцем, которому пока еще не удалось испепелить ее! «Но конец ли это ее приключениям? – размышлял он. – Или впереди ждут новые?» И Геррик в глубине души пожалел, что она не идол, а он не язычник и не может преклонить перед ней колени в этот трудный для него час.

Когда он наконец двинулся дальше, то сразу попал в прохладную сень высоких пальм. Порывы замирающего ветерка раскачивали их верхушки; повсюду с быстротой стрекоз или ласточек, и даже еще быстрей, порхали, мелькали, парили пятна света.

Под ногами лежал плотный, ровный песок, и ноги Геррика ступали неслышно, точно по свежевыпавшему снегу. Заметно было, что когда-то этот путь выделывали как садовую дорожку, но эпидемия сделала свое, и сорняки теперь мало-помалу возвращались. Там и сям между колоннами пальм проглядывали дома поселка – свежевыкрашенные, опрятные, даже нарядные, но безмолвные, как гробы. Только кое-где в тиши этого огромного склепа раздавался шорох, топот легких ног, кудахтанье, а из-за дома с верандой виднелся дымок и слышалось потрескивание костра.

С правой стороны к Геррику близко подходили каменные домики. Первый дом оказался заперт, во втором он смутно разглядел через окно гору раковин в дальнем углу комнаты; третий дом, распахнутый навстречу дневному свету, поразил воображение Геррика беспорядком и многообразием всевозможных романтических предметов. Там валялись якорные цепи, лебедки и блоки всех размеров и любой грузоподъемности; иллюминаторы и трапы, ржавые баки, крышка люка, нактоуз в медной оправе с компасом, бессмысленно указывающий посреди кавардака и сумрака склада на невесть какой полюс; канаты, якоря, гарпуны, медный, позеленевший от возраста черпак для ворвани[44], рулевое колесо, ящик для инструментов с названием судна на крышке «Азия» – словом, целая антикварная лавка с корабельными диковинками, громоздкими и массивными, не поддающимися разрушению, вделанными в медь, окованными железом. По меньшей мере два кораблекрушения содействовали этому нагромождению хлама.

Геррик глядел и глядел, и ему вдруг почудилось, будто экипажи этих двух кораблей находятся здесь, стерегут свое добро, несут караул, будто он слышит шаги, перешептывание и даже видит уголком глаза призраки матросов.

Дело было не только в разыгравшемся воображении – галлюцинации имели вполне реальную почву: послышались тихие шаги, и, в то время как Геррик все еще стоял и смотрел на хлам, за спиной у него неожиданно раздался голос хозяина, еще более вкрадчивый, чем обычно.

– Старье, – сказал он, – ненужное старье! Так как же, нашел мистер Хэй подходящую к случаю аллегорию?

– Во всяком случае, я получил сильное впечатление, – ответил Геррик и быстро обернулся, чтобы уловить на лице говорящего какой-то комментарий к его словам.

Этуотер стоял в дверях, почти целиком заполнив собой проем; вытянутыми кверху руками он держался за притолоку. Глаза их встретились. Этуотер улыбнулся, но лицо осталось непроницаемым.

– Да, впечатление неотразимое. Вы похожи на меня: ничто меня так не волнует, как корабли! Руины целой империи оставили бы меня равнодушным, а вот перед куском ржавого поручня, на который опирался во время ночной вахты старый морской волк, я застываю с благоговением. Однако пойдемте осмотрим остров. В нем только и есть, что песок, кораллы и пальмы, но есть в нем и какая-то привлекательность.

– Мне он кажется райским местом, – сказал Геррик, стоя с непокрытой головой в тени и глубоко дыша.

– Ну, это оттого, что вы только что с моря, – возразил Этуотер. – Смею думать, вы оцените, как я назвал его. Прелестное название. В нем есть аромат, есть цвет, есть звучание, оно подобно тому, кто его впервые придумал, – оно тоже наполовину языческое! Вспомните ваше первое впечатление от острова – только леса, леса и воды, и предположим, вы спросили название острова и получили ответ: Nemorosa Zacynthos[45].

– Iam medio apparet fluctu![46] – воскликнул Геррик. – Боже мой, до чего же хорошо!

– Если остров попадет на карту, воображаю, как шкиперы все переврут, – заметил Этуотер. – Зайдите еще туда, взгляните на водолазное снаряжение.

Он открыл дверь, и Геррик увидел целую выставку аккуратно расставленной аппаратуры: помпы и трубки, башмаки на свинцовой подошве и огромные носатые шлемы, сверкающие вдоль стены, – десять полных комплектов.

– Видите ли, вся восточная часть лагуны неглубока, – сказал Этуотер, – так что нам удалось весьма успешно использовать скафандры. Это оказалось неслыханно выгодным. Странное было зрелище, когда ловцы принялись нырять, и эти морские чудовища, – он постучал по ближайшему шлему, – начали то появляться, то исчезать посреди лагуны. Любите аллегории? – спросил он вдруг.

– Да, очень, – ответил Геррик.

– Так вот, я смотрел, как эти скафандры всплывали, и с них стекала вода, и они опять ныряли, и опять всплывали, и снова ныряли, а ловцы внутри них оставались неизменно сухими! И я думал, что все мы нуждаемся в скафандре, чтобы погружаться в мир и выходить из него невредимыми. Как, по-вашему, можно назвать такой скафандр?

– Самомнение, – ответил Геррик.

– Нет, я спрашиваю серьезно!

– Ну, так назовите его самоуважением! – со смехом поправился Геррик.

– А почему не благодатью? Почему не Божьей благодатью, Хэй? – спросил Этуотер. – Почему не благодатью Творца и Спасителя? Того, кто умер за нас, Того, кто поддерживает вас, кого вы ежедневно распинаете снова и снова? Нет ничего здесь, – он ударил себя в грудь, – ничего тут, – он постучал по стене, – и ничего там, – он топнул ногой, – кроме Божьей благодати! Мы ступаем по ней, вдыхаем ее, мы живем и умираем с нею, она составляет основу основ Вселенной. А какой-нибудь молокосос в пижаме предпочитает самомнение!

Большой непонятный человек возвышался над Герриком. Он, казалось, вырастал на глазах и излучал зловещее сияние. Однако в следующую секунду воодушевление покинуло его.

– Прошу прощения, – сказал он, – я вижу, вы не верите в Бога.

– Боюсь, что, в вашем понимании, нет, – ответил Геррик.

– Никогда не спорю с молодыми атеистами или с пьянчугами, – вызывающе сказал Этуотер. – Перейдемте на ту сторону острова, где берег выходит на океан.

Идти было недалеко, ширина острова нигде не превышала восьмой части мили, так что они шли не торопясь. Геррик чувствовал себя как во сне. Он явился сюда, раздираемый сомнениями; он приготовился к тому, чтобы разгадать эту непонятную глумливую маску, извлечь из-под нее подлинного человека и только тогда решить, как действовать. Холодную жестокость, нечувствительность к страданию других, неуклонное следование своим интересам, бесчеловечную образованность, бездушную воспитанность – вот что ожидал он найти, и ему казалось – нашел. Но то, что эта машина озаряется сиянием религиозного фанатизма, необычайно удивило его. И пока они шли, он тщетно пытался связать воедино обрывочные сведения, придать четкость расплывшимся очертаниям, ввести в фокус созданный им ранее образ человека, который шел рядом с ним.

– Что привело вас сюда, в южные моря? – спросил он.

– Многое, – ответил Этуотер. – Молодость, любознательность, романтика, любовь к морю и – вы, должно быть, удивитесь – интерес к миссиям. Миссионерство довольно основательно пришло в упадок, что уже не столь удивительно. У миссионеров неправильный подход к делу, в них слишком много поповского, провинциального, жеманного. Одежды, одежды – вот их главная идея, но одежды еще не есть христианство, так же как и они – не солнце в небе и не могут заменить его! Они думают, что церковный приход с розами, колоколами и уютными старушками, вяжущими на скамеечках в переулках, есть сущность религии. Но на самом деле религия жестока, как и Вселенная, которую она озаряет, – жестока, холодна и проста, но бесконечно могущественна.

– И вы обнаружили остров случайно? – спросил Геррик.

– Так же, как и вы! И с тех пор у меня появилось предприятие, колония и собственная миссия. Прежде чем стать христианином, я был мирским человеком. Я и сейчас мирской, и я выжал из миссии все, что мог. Никогда еще из баловства не выходило ничего хорошего. Человек должен смело стоять перед лицом Бога и заслужить трудом звание человека Тогда только я стану с ним разговаривать, но не раньше. Я дал беднягам то, в чем они нуждались: судью израильского, носителя меча и бича, я почти уже сделал из них новых людей, но ангел Господень поразил их, и их не стало.

Едва он произнес эти слова, сопроводив их взмахом руки, как они вышли из-под свода пальмового леса и оказались на самой кромке моря, напротив заходящего солнца. Перед ними медленно набегали на берег волны. Во все стороны от них, точно корявые кусочки коры, наделенные злобной энергией, суетливо разбегались по своим норкам крабы. Справа, куда сперва показал, а потом направился Этуотер, лежало кладбище: поле, усеянное обломками камней величиной от детской ладони до детской головы, и между ними – холмики из таких же камней; все это обнесено грубо сложенной прямоугольной стеной. Там не росло ничего, кроме одного-двух кустов в белых цветах, и, помимо холмиков и их наводящей тревогу формы, ничто не указывало на присутствие мертвых.

– «Здесь праотцы села… сном непробудным спят!» – продекламировал Этуотер, входя через незакрытую калитку внутрь. – Коралл к кораллу, камушек к камушку, – продолжал он, – здесь главная арена моей деятельности в южных морях. Одни были хорошие, другие скверные, а большинство, как всегда и всюду, – никакие. Тут лежит один, который вилял хвостом, как пес; если вы подзывали его, он несся к вам, как стрела из лука, а если он являлся незваным, надо было видеть его умоляющие глаза и заплетающиеся, пританцовывающие шажки. Да, теперь его заботы окончились, он покоится там же, где лежат цари и министры, а все его поступки – разве они не вписаны в летопись? А вот этот был с Пенрина; подобно всем пенринцам, он плохо поддавался укрощению – горячий, ревнивый, вспыльчивый, одним словом, с характером. Теперь он успокоился в мире. И так все они. «И мертвых погребла ночная тьма…»

Он стоял в ярком зареве закатного солнца, склонив голову, голос его звучал то мягко, то резко, в зависимости от того, что он говорил.

– Вы любили этих людей? – спросил Геррик, растроганный.

– Я? – переспросил Этуотер. – Избави Бог! Не принимайте меня за филантропа. Я не люблю людей, не выношу женщин. Если мне и нравятся острова, то лишь за то, что здесь мужчин и женщин видишь без всяких приложений, без париков и треуголок, без нижних юбок и цветных панталон. Этого я, правда, любил. – Он поставил ногу на холмик. – Он был настоящий дикарь с темной душой. Да, его я любил. У меня бывают причуды, – добавил он, пристально глядя на Геррика, – я способен увлекаться. Например, мне нравитесь вы.

Геррик поспешно отвернулся и устремил взгляд вдаль, где облака начинали толпиться вокруг погребаемого дня.

– Я никому не могу нравиться, – проговорил он.

– Вы ошибаетесь, – возразил его собеседник, – впрочем, люди всегда заблуждаются относительно себя. Вы привлекательны, очень привлекательны.

– Только не я, – повторил Геррик. – Я никому не могу нравиться. Если бы вы знали, как я себя презираю – и за что…

Голос его прозвучал громко в тиши кладбища:

– Я так и понял, что вы себя презираете. Я видел, как кровь бросилась вам в лицо, когда вы упомянули Оксфорд. Я и сам чуть не покраснел, видя вас, джентльмена и человека, в обществе этих презренных волков.

Геррик с испугом уставился на него.

– Волков? – переспросил он.

– Я сказал волков, презренных волков, – повторил Этуотер. – Знаете ли вы, что, когда сегодня я был у вас на судне, я дрожал от страха?

– Вы отлично это скрыли, – пробормотал Геррик.

– Привычка… И все-таки я боялся! Боялся двух волков. – Он медленно поднял руку. – Но что же, Хэй, бедная заблудшая овечка, что вы делаете в компании двух волков?

– Что я делаю? Ровно ничего, – ответил Геррик. – Ничего дурного не происходит, все как на ладони. Капитан Браун – славный человек, он… он… – В ушах у него прозвучал голос Дэвиса: «Ждите похорон», – и пот выступил у него на лбу. – Он человек семейный, – закончил он, глотнув, – у него дома дети… жена.

– Значит, славный человек? – проговорил Этуотер. – И мистер Хювиш, без сомнения, тоже?

– Нет, этого я не скажу, – ответил Геррик. – Хьюиша я не люблю. Но все же… у него тоже есть свои достоинства.

– Короче говоря, в общем и целом, лучшей судовой компании и желать нельзя? – заключил Этуотер.

– О да, – сказал Геррик, – это так и есть!

– Следовательно, существует другая причина, почему вы презираете себя? – спросил Этуотер.

– А разве все мы не презираем себя? – вырвался крик у Геррика. – Разве вы не презираете себя?

– Естественно, я отвечу «да». Но так ли это на самом деле? Одно я по крайней мере знаю твердо: я никогда не издавал таких воплей, как вы, Хэй! Это крик нечистой совести! Полно, ваш убогий скафандр самомнения порван самым жалким образом! Сегодня же, если вы готовы прислушаться к моему голосу, сегодня же, сейчас, пока еще не село солнце, здесь, где покоятся невинные души темнокожих, станьте на колени и переложите ваши грехи и печали на Искупителя, Хэй…

– Нет, не Хэй! – прервал тот сдавленным голосом. – Не называйте меня так! Я хочу сказать… Ради бога, не видите вы разве, что я на дыбе?

– Я вижу, знаю, я сам вас на ней держу и не отпускаю, я сам вас подтягиваю своими руками! Если Господь пожелает, сегодня вечером я приведу перед его престол раскаявшегося грешника. Приди, приди пред его милосердный престол! Он жаждет явить свою милость, друг мой, жаждет!

Он раскинул руки, как распятый, лицо его светилось, как ангельский лик, он возвысил на последних словах голос, и в голосе послышались слезы.

Геррик сделал величайшее усилие и взял себя в руки.

– Этуотер, – сказал он, – вы хотите от меня невозможного. Что я должен делать? Я не верю в Бога. Для вас он – непреложная истина, для меня, скажу по совести, всего только легенда. Я не верю, что есть такие слова, с помощью которых я мог бы снять со своих плеч бремя. Мне суждено до конца моих дней влачить ношу ответственности. Мне не избавиться от нее. Думаете, я не сделал бы этого, если бы мог? Но я не могу, не могу, и хватит об этом.

Экстаз сошел с лица Этуотера, грозный апостол исчез, и на его месте снова появился ироничный господин с непринужденными манерами, который снял шляпу и поклонился. Проделано это было дерзко, и лицо Геррика загорелось.

– Что вы хотите этим сказать? – проговорил Этуотер. – Скоро соберутся гости.

Геррик с минуту продолжал стоять не двигаясь, сжав кулаки и зубы. И пока он стоял, ему медленно, словно луна между облаками, приоткрылся смысл задания, с которым он сюда явился. Он явился, чтобы заманить этого человека на шхуну. Однако дело не ладилось, если и считать, что он пытался это сделать; его ждала верная неудача, он это знал и знал, что так к лучшему. Но что же впереди?

Он со стоном повернулся, чтобы следовать за хозяином, который стоял и ждал с вежливой улыбкой и в ту же секунду с какой-то преувеличенной любезностью повел Геррика под колоннаду пальм, где уже сгущался мрак. Они шли молча. От земли исходил пряный аромат, в ноздри ударял теплый благоухающий воздух; еще издалека яркие огни зажженных ламп и пламя костра указали дом Этуотера.

Пока они шли, Геррик испытал и поборол сильнейшее искушение подойти к Этуотеру, тронуть за руку и шепнуть: «Берегитесь, они хотят вас убить». Одна жизнь была бы спасена, но как быть с двумя другими? Три жизни поднимались и опускались перед ним, как на весах, или словно бадьи в колодце. Наступило время сделать выбор, и сделать его быстро. Несколько драгоценных минут колеса жизни катились впереди него, и в его власти было повернуть их в ту или иную сторону простым прикосновением – в его власти решить, кому жить, а кому умереть. Он сравнивал троих. Этуотер интересовал его, озадачивал, ослеплял, приводил в восторг и возмущал; живой, он казался сомнительным благом, но представлять его мертвым было невероятно тягостно, и видение это преследовало Геррика во всех цветовых и звуковых подробностях, его мысленному взору непрерывно мерещилось это крупное тело поверженным, в разных позах и с разными ранами; Этуотер лежал ничком, лежал навзничь, лежал на боку или же в предсмертной агонии, с искаженным лицом цеплялся пальцами за дверной косяк. Он слышал щелканье курка, глухой удар пули, крик жертвы. Он видел льющуюся кровь. Нагромождение воображаемых деталей как бы делало этого человека обреченным, и для Геррика он шел уже в жертвенных гирляндах.

Потом Геррик задумался о Дэвисе с его грубой немудреной душой, неукротимым мужеством и веселостью в дни их прежней нищенской жизни, столь симпатичным для Геррика сочетанием недостатков и достоинств, внезапными проблесками нежности, таившейся где-то глубже слез, задумался о его детях, Эйде, ее болезни, ее кукле. Нет, даже в мыслях нельзя было и близко подпускать смерть к этому человеку. Чувствуя жар во всем теле, боль в сведенных мускулах, Геррик понял, что до конца отец Эйды найдет в нем сына. И даже Хьюиш оказался осененным святостью этого решения. Живя столько времени бок о бок, они стали братьями; их совместное существование на корабле и прошлые невзгоды подразумевали лояльность, которой Геррик должен был оставаться хоть немного верен, если не хотел окончательно потерять честь.

Ужас внезапной смерти был неизбежен в любом случае, но колебаний быть не могло: жертвой выпадало быть Этуотеру. Однако едва только созрела эта мысль (она же – приговор), как тут же, в панике, он всей душой устремился в другую крайность, и когда он заглянул в себя, то нашел там сплошное смятение и немой вопль. Во всем этом не было и мысли о Роберте Геррике. Он покорился отливу в своей судьбе, и отлив нес его прочь; он слышал уже рев водоворота, который должен был увлечь его на дно. Но в его терзающейся обесчещенной душе не было и мысли о себе самом.

Геррик не знал, как долго он шел подле своего спутника молча.

Неожиданно тучи умчались; душевные конвульсии кончились. Теперь Геррик был спокоен спокойствием отчаяния, к нему вернулась способность говорить банальные слова, и он с удивлением услышал собственный голос:

– Какой прелестный вечер!

– Не правда ли? – отозвался Этуотер. – Да, вечера здесь были бы хороши, если бы всегда было чем заняться. Днем, разумеется, можно стрелять.

– А вы стреляете? – спросил Геррик.

– Да, я-то, что называется, первоклассный стрелок. Все дело в вере. Я верю, что мои пули попадут в цель. Если бы я хоть раз промахнулся, я не смог бы стрелять добрых девять месяцев.

– Стало быть, вы еще ни разу не промахнулись?

– Нечаянно – нет, – ответил Этуотер. – Но промахнуться нарочно – это настоящее искусство. Я знавал одного царька с западных островов, который умел обстрелять человека всего кругом из винчестера, не задев ни волоска, не вырвав ни клочка из его одежды, и только последнюю пулю он всаживал точно между глаз. Красивая была работа.

– А вы тоже могли бы так? – спросил, холодея, Геррик.

– О, я могу что угодно! – ответил Этуотер. – Вам это непонятно: чему быть, того не миновать.

Они приблизились к задней стороне дома. Один из туземцев хлопотал у костра, который горел ясным, сильным летучим пламенем, как горит обычно кокосовая скорлупа. В воздухе носился аромат незнакомых кушаний. По всей веранде были зажжены лампы, ярко освещавшие лесной сумрак дома и рождавшие причудливые сплетения теней.

– Заходите, помойте руки, – предложил Этуотер и провел Геррика в чистую комнату, устланную циновками, где стояли походная кровать, сейф, несколько застекленных полок с книгами и железный умывальник.

Этуотер крикнул что-то по-туземному, и в дверях на момент показалась полненькая хорошенькая молодая женщина с чистым полотенцем в руках.

– Это кто? – воскликнул Геррик, увидев наконец четвертого, кого пощадила эпидемия, и внезапно вспомнив о приказе капитана.

– Да, – сказал Этуотер, – вся колония помещается в этом доме, вернее, то, что от нее осталось. Мы, если хотите, все боимся дьявола! Поэтому Танлера и она спят в первой гостиной, а еще один – на веранде.

– Хорошенькая девушка, – заметил Геррик.

– Даже слишком, – ответил Этуотер. – Поэтому-то я выдал ее замуж. Ведь никогда не знаешь, не вздумает ли мужчина свалять дурака из-за женщины. Так что, когда нас осталось четверо, я отвел ее и Танлеру в церковь и совершил церемонию. Женщина из-за этого пустяка устроила много шума. Но я начисто не разделяю романтического взгляда на брак.

– И для вас это полная гарантия? – с изумлением спросил Геррик.

– Естественно. Я человек простой и понимаю все буквально. Если не ошибаюсь, там есть слова: «Кого соединил Господь». Вот я и поженил их и почитаю брак священным.