Повесть о доме с зелеными ставнями

Фрэнсис Скримджиэр служил чиновником шотландского банка в Эдинбурге. Ему было двадцать пять лет. Жизнь он вел спокойную, почтенную, тихо семейную. Мать его умерла, еще когда он был молод, но его отец, человек здравомыслящий и честный, дал ему превосходное школьное образование и развил в нем привычку к порядку и умеренности. Фрэнсис служил усердно, отдавался своему делу всей душой. Субботняя прогулка, обед дома в семье, ежегодно двухнедельная поездка в шотландские горы или на континент – таковы были его главнейшие развлечения. Начальство любило и ценило его с каждым днем все больше и больше, он получал уже двести фунтов в год жалованья и имел в виду дослужиться напоследок до места с вдвое большим окладом. Мало было молодых людей таких дельных, веселых, всем довольных и трудолюбивых, как Фрэнсис Скримджиэр. Иногда по вечерам он играл на флейте, чтобы доставить удовольствие отцу, которого он очень уважал за его душевные качества.

Однажды он получил письмо от известной фирмы «Писцов королевской печати», в котором эти «писцы» выражали желание повидаться с ним и приглашали пожаловать для переговоров. На письме была пометка: «В собственные руки. Секретно» и было оно адресовано в банк, а не на квартиру. Он поспешил отправиться в помещение этой адвокатской конторы. Его принял главный член фирмы, мужчина с очень строгими манерами, важно поздоровался с ним и пригласил садиться. В отборных, точных выражениях старого опытного дельца юрист изложил Фрэнсису сущность дела. Лицо, не желающее открывать своего имени, но о котором адвокат имеет все причины быть самого хорошего мнения, лицо притом довольно влиятельное, намеревается предоставить Фрэнсису ежегодный доход в пятьсот фунтов. Капитальная сумма будет находиться под надзором адвокатской фирмы и двух попечителей, которые тоже не откроют своих фамилий. Разумеется, это делается под известными условиями, но адвокат полагает, что эти условия не тяжелы и не унизительны. Последние два слова адвокат повторил два раза с выразительным подчеркиванием.

Фрэнсис пожелал узнать, что за условия.

– Условия не унизительные и не обременительные, – сказал «писец королевской печати», – как я уже говорил вам два раза и говорю в третий. Но вместе с тем я не скрою от вас, что они довольно необычны. К вам они очень мало подходят, и я бы даже отказался брать на себя это дело, если бы не громкая репутация моего доверителя и, смею прибавить, не моя симпатия к вам, мистер Скримджиэр, возбуждающая во мне желание принести вам посильную пользу.

Фрэнсис попросил у адвоката дальнейших объяснений.

– Вы не можете себе представить, как меня заинтересовали эти условия, – сказал он.

– Их два, – отвечал юрист, – всего только два, а между тем сумма, напоминаю вам, составляет пятьсот фунтов в год и притом без вычетов, – я забыл прибавить, – без вычетов. Доход чистый.

В знак особой торжественности адвокат высоко приподнял брови.

– Первое условие замечательно по своей простоте, – сказал он. – Вы должны быть в Париже в воскресенье пятнадцатого числа днем. Там вы в кассе театра «Comédie Franèaise» спросите купленный на ваше имя билет, который будет вас там дожидаться. Затем вас только просят просидеть в течение всего представления на отведенном для вас месте. Вот и все условие.

– Я бы предпочел, чтобы это было в простой день, а не в воскресенье, – сказал Фрэнсис. – Но так как это в дороге…

– И притом, любезный сэр, в Париже, – с предупредительностью подсказал адвокат. – Я сам очень строго соблюдаю воскресные дни, но для такого дела и вдобавок в Париже я бы не стал ни минуты колебаться.

Оба засмеялись очень весело.

– Другое условие важнее, – продолжал адвокат. – Оно касается вашей женитьбы. Мой доверитель, принимая самое живое участие в вашей судьбе, желает, чтобы вы выбрали себе жену исключительно по его указанию. Понимаете: исключительно и безусловно, – повторил адвокат.

– Пожалуйста, нельзя ли яснее, – попросил Фрэнсис. – Значит ли все это, что я должен буду на ком-то жениться, на вдове или на девушке, на брюнетке или на блондинке, по выбору той невидимой личности, о которой вы говорите?

– Я могу вас заверить, что ваш благодетель принял во внимание все: и возраст, и положение в обществе, – отвечал адвокат. – Только вот насчет происхождения я ничего не знаю, не имел возможности справиться. Но, если вы желаете, я это сделаю при первом удобном случае и дам вам знать.

– Ведь еще остается узнать, сэр, – сказал Фрэнсис, – не обман ли какой-нибудь все это дело? Тут все необъяснимо, даже можно сказать невероятно, и пока на это дело не прольется больше света, я в сделку не вступаю, это я говорю вам прямо. Вы должны познакомить меня с самой сутью дела, и если вы ее не знаете, или не угадываете, или не можете мне сказать, – связаны обещанием, – то я, простите меня, надеваю в таком случае шляпу и ухожу обратно в банк.

– Я не знаю, но отлично догадываюсь, – отвечал адвокат. – Корень всему этому делу, с виду такому странному, ваш отец и еще одна личность.

– Мой отец! – воскликнул с крайним пренебрежением Фрэнсис. – Почтеннейший сэр, я знаю каждую мысль в голове моего отца и каждую копейку в его кармане.

– Вы меня не поняли, – сказал юрист. – Я говорю не о мистере Скримджиэре старшем. Он вам совсем не отец. Когда он и его жена приехали в Эдинбург, вам было уже около года, между тем как на их попечении вы находились только три месяца. Секрет соблюдался очень старательно, это факт. Ваш отец неизвестен, и я вновь повторяю, что, по моим догадкам, переданные мною вам предложения исходят не иначе, как от него.

Невозможно себе представить изумление Фрэнсиса Скримджиэра при этом неожиданном сообщении. Он поделился своим смущением с адвокатом.

– Сэр, – сказал он, – после такого короба новостей вы мне должны дать несколько часов на размышление. Я сегодня вечером вам скажу свое окончательное решение.

Адвокат похвалил его за осмотрительность, и Фрэнсис, выдумав для банка какой-то предлог, отправился за город и долго гулял там, со всех сторон обдумывая дело. В конце концов – ведь пятьсот фунтов в год, а условия хотя и странные, но вовсе не особенно страшные. И потом он открыл, что ему очень не нравится его фамилия – Скримджиэр, хотя раньше он ничего такого не замечал. Наконец, эта его теперешняя жизнь с крохотными, узкими, скучными интересами… Домой он уже возвращался с каким-то новым ощущением силы и свободы, делая самые радостные предположения.

Он сказал адвокату только одно слово и тут же получил от него чек за две четверти года, так как доход ему сосчитан был с первого января. С чеком в кармане он пошел домой. Скотланд-стрит показался ему таким ничтожным и грязным, его обоняние впервые запротестовало против запаха щей, а дома ему вдруг что-то не понравились манеры его приемного отца. На следующий же день он уехал в Париж.

В этом городе, куда он приехал задолго до назначенного срока он остановился в одной скромной гостинице, посещавшейся англичанами и итальянцами, и сейчас же занялся французским языком, с этой целью пригласил к себе учителя на два урока в неделю и стал вступать в разговоры с фланерами на Елисейских полях. Каждый вечер стал ходить в театр. Нашил себе костюмов по самой последней моде. Брился и причесывался каждое утро в соседней парикмахерской. Словом, сделался совсем парижанином.

Наконец, в субботу днем, он явился самолично в кассу театра на улице Ришелье. Только что он сказал свою фамилию, как ему подали билет в конверте с его адресом.

– Сию минуту только его для вас купили, – сказал кассир.

– В самом деле? – сказал Фрэнсис. – А каков был из себя тот, кто брал билет?

– О, его легко запомнить, старик, очень крепкий и красивый, весь седой, на лице рубец от сабли. Сразу можно его узнать среди тысячи людей.

– Благодарю вас, сэр, – сказал Фрэнсис.

– Он не мог уйти далеко, – прибавил кассир, – если вы поскорее пойдете, то непременно догоните его.

Фрэнсис не заставил повторять себе этот совет два раза и выбежал из театра прямо на середину улицы, озираясь во все стороны. Много пересмотрел он седых людей и всем заглядывал в лицо, но ни одного не оказалось с рубцом от сабли. С полчаса ходил он по всем соседним улицам, пока не убедился в нелепости своих поисков. Тогда он прекратил их и остановился, стараясь успокоить свое возбуждение. Молодого человека глубоко волновало сознание, что около него где-то близко находится настоящий виновник его приключений.

Случилось так, что ему пришлось идти по улице Друо, а потом по улице Мучеников. И случай в данном деле послужил ему на пользу лучше всяких предположений в мире. На бульваре он увидел двух мужчин, которые сидели на скамейке и вели между собой очень серьезную деловую беседу. Один был молодой, смуглый и красивый, на нем было обыкновенное светское платье, но вся наружность изобличала в нем духовное лицо. Другой как раз подходил под описание, сделанное театральным кассиром. У Фрэнсиса сильно забилось сердце в груди, он знал теперь, что скоро услышит голос своего отца. Сделав большой обход, он подобрался к беседующим и беззвучно поместился позади них. Разговор, как и ожидал Фрэнсис, происходил на английском языке.

– Ваши подозрения начинают мне, Ролльс, надоедать, – говорил старик. – Я вам говорю, что я делаю, что могу. В одну минуту миллионов не схватишь рукой. Разве я не поддерживаю вас, совершенно постороннего мне человека, по своей доброй воле? Разве вы не пользуетесь широко моей щедростью?

– За счет будущих благ, мистер Ванделер, – поправил его собеседник. – Ведь это все дается мне в долг и потом вычтется.

– Ну, в долг, если это вам больше нравится. И не по доброй воле, а только из-за выгоды, – с сердцем возразил Ванделер. – Я не стану спорить из-за слов. Дело так уж дело, а с вами делать дело очень трудно при подобных условиях. Что-нибудь одно – или вы доверьтесь мне, или уж оставьте меня и найдите себе кого-нибудь другого. Но только покончите, ради самого Господа, раз навсегда с этими вашими иеремиадами.

– Я начинаю узнавать людей, – отвечал младший, – и вижу, что вы со мной неискренни, поступаете нечестно. Другого выражения не подберу. Вам хочется удержать алмаз за собой, вы не решитесь это отрицать, я знаю. Я понял причину ваших оттяжек и отсрочек, вам хочется выждать время, вы настоящий охотник за алмазами, это верно, и рано или поздно тем или другим способом, не мытьем так катаньем вы добьетесь своего. Но я говорю вам, довольно. Остановитесь. Не выводите меня из терпения. Еще один шаг дальше – и я устрою вам сюрприз.

– Не угрожайте, пожалуйста, не страшно, – возразил Ванделер. – Палка-то ведь о двух концах. Мой брат сейчас в Париже. Полиция поставлена на ноги. И если вы не перестанете надоедать мне своим мяуканьем, то я сам приготовлю некоторый сюрприз для вас, мистер Ролльс. Но только это будет уже раз навсегда. Вы поняли, или я должен повторить вам все опять на еврейском языке? На свете всему бывает конец, пришел конец и моему терпению. Так вот-с – вторник, в семь часов. Ни на один день, ни на один час позднее. Ни на малейшую долю секунды, хотя бы дело шло о спасении вашей жизни. Если же вы не желаете ждать, то убирайтесь вон, провалитесь хоть в тартарары, мне все равно, и будьте здоровы!

С этими словами диктатор встал со скамейки и пошел по направлению к Монмартру, с самым свирепым видом, тряся головой и размахивая палкой, а его собеседник остался на месте в полном унынии.

Фрэнсис был просто вне себя от ужаса и удивления. Его чувства были оскорблены и возмущены до последней степени. С какой надеждой, с какой нежностью в сердце садился он на скамью – и к какому пришел разочарованию и отвращению! Старик мистер Скримджиэр, думалось ему, гораздо добрее и благонадежнее этого опасного и жестокого интригана. Однако он сохранил в себе полное присутствие духа и не упустил ни одной минуты, а сейчас же погнался по горячему следу за диктатором.

Старый джентльмен шел быстрым шагом вперед, подгоняемый яростью, и дошел до своего дома, ни разу не оглянувшись назад.

Его дом находился на улице Лепик, с которой открывается вид на весь Париж, и где такой чистый воздух от окрестных холмов. Дом был двухэтажный с зелеными оконными ставнями. Все окна, выходившие на улицу, были плотно закрыты. Из-за высокой ограды сада видны были вершины деревьев, а сама ограда, кроме того, была еще прикрыта cheveux de frise. Диктатор остановился, достал из кармана ключ, потом отпер калитку и вошел во двор.

Фрэнсис огляделся кругом. По соседству с домом было пустынно. Дом стоял одиноко в саду. Сначала ему показалось, что больше нечего и осматривать, но когда он во второй раз поглядел кругом, то увидел рядом другой большой дом, одно из верхних окон которого выходило как раз в тот же сад. Он прошел мимо этого дома и увидел билетик с объявлением о сдаче помесячно комнаты без мебели. Он зашел, спросил и узнал, что окно в сад диктатора принадлежит как раз к одной из сдающихся комнат. Фрэнсис тут же заплатил вперед и поехал в гостиницу за своим багажом.

Старый джентльмен мог быть и не быть его отцом, Фрэнсис мог напасть, но мог и не напасть на верный след, но в одном он был убежден, что он добрался случайно до какой-то интереснейшей тайны, и эту тайну он задумал узнать до конца.

Из окна комнаты, нанятой Фрэнсисом Скримджиэром, виден был, как на ладони, весь сад при доме с зелеными ставнями. Под самым окном рос красивый, развесистый каштан, а под ним в тени стояли два простых деревянных стола, за которыми в летнюю жару, вероятно, обедали. Везде в саду была густая трава, но между столами и домом шла усыпанная песком дорожка от веранды к садовой калитке. Осматривая местность через промежуток между створками венецианского ставня, которого он, из осторожности, не открыл совсем, чтобы не обратить на себя внимание, Фрэнсис ничего особенного не заметил относительно образа жизни обитателей дома, кроме очевидной любви к таинственности и уединению. Сад был похож на монастырский, а дом напоминал тюрьму. Зеленые ставни были везде закрыты, дверь на веранду затворена. В саду, насколько можно было заметить при вечернем солнце, не было никого. Только маленькая струйка дыма, выходившая из трубы, указывала на то, что в доме живут люди.

Не желая предаваться праздности, а желая придать известный колорит своему образу жизни, Фрэнсис купил себе геометрию Евклида на французском языке и занялся теперь ею, положив книгу на чемодан, и усевшись на полу, так как в комнате не было ни стола ни стула. Время от времени он вставал и рассматривал дом с зелеными ставнями, но окна его были по-прежнему закрыты, а сад пуст.

Только поздно вечером он был несколько вознагражден за свое неослабное внимание. Между девятью и десятью часами раздался громкий, пронзительный звонок, который вывел его из дремоты. Он подбежал к своему наблюдательному посту и сперва услыхал громкое щелканье замков и задвижек, а потом увидел мистера Ванделера с фонарем в руках, в черном бархатном халате и такой же ермолке. Обитатель дома с зелеными ставнями сошел с веранды и направился к воротам. Опять загремели засовы и щеколды. Через минуту Фрэнсис увидел, что диктатор провожает в дом при слабом неверном свете фонаря какого-то субъекта самой непредставительной и даже подозрительной наружности.

Через полчаса посетителя тем же порядком выпроводили на улицу. Мистер Ванделер поставил фонарь на один из деревянных столов и под листвой каштана стал жокуривать, о чем-то глубоко раздумывая, свою сигару. Фрэнсис следил за ним сквозь просвет в листве и видел, как он затягивается, как стряхивает пепел. Сигара была почти уже докурена, как из дома послышался голос молодой девушки, которая сообщила старику который час.

– Сию минуту! – отозвался Джон Ванделер.

Он бросил окурок сигары, взял фонарь и скрылся в темноте на веранде. Дверь заперли, и дом погрузился опять в полную темноту. Как ни напрягал свое зрение Фрэнсис, он не мог разглядеть за ставнями ни малейшей полоски света и сделал из этого правильный вывод, что спальни находятся на другой стороне дома.

Ночь он проспал без всяких удобств на полу и на другой день проснулся рано. Ставни дома оказались отворенными, шторы были подняты, комнаты проветривались утренним воздухом. Через несколько минут, однако, мистер Ванделер собственноручно спустил опять шторы и закрыл ставни.

Фрэнсис смотрел и изумлялся, к чему такая предосторожность. В это время из дома вышла молодая девушка и заглянула в сад. Она пробыла вне дома не больше двух минут, но Фрэнсис успел заметить, что она прехорошенькая и замечательно мила и привлекательна. Она произвела на него сильное впечатление и возбудила в нем любопытство в высшей степени. Неприятные манеры и двусмысленный образ жизни его отца сразу потеряли для него половину значения и отошли на задний план. Он почувствовал к своей новой семье горячее влечение. И кто бы ни была эта молодая девушка, он решил, что она – переодетый ангел. Вследствие этого он вдруг пришел в ужас при мысли, что, в сущности, он узнал очень мало, что он, быть может, просто ошибается и, выследив мистера Ванделера, выследил совсем не того, кого было нужно.

Он расспросил своего швейцара, но тот мог ему сообщить очень немного. Но и то, что сообщил швейцар, было по существу таинственно и загадочно. Сосед был очень, очень богатый английский джентльмен с самыми странными вкусами и привычками. У него были собраны большие коллекции, и держал он их у себя в доме, в котором ради них устроил стальные ставни, усовершенствованные хитрые запоры, а садовую ограду снабдил острыми кольями. Жил он уединенно, хотя принимал иногда посетителей весьма странного вида. С ними у него были, должно быть какие-нибудь дела. Но в доме, кроме его самого, жила только mademoiselle и старуха-служанка.

– Mademoiselle – это его дочь? – спросил Фрэнсис.

– Дочь, – отвечал швейцар, – родная дочь. Удивительно, как она трудится. При всем их богатстве, она сама ходит на рынок, и каждый день ее можно встретить с корзинкой в руке.

– А какие же у старика коллекции? – спросил Фрэнсис.

– Говорят, будто они несметной стоимости. Но больше я ничего не могу сказать, потому что не знаю. Однако до приезда господина де Ванделера никто здесь во всем квартале не привозил с собой столько вещей.

– Из чего же состоят эти его коллекции? – продолжал допытываться Фрэнсис. – Что же у него там – картины или шелковые материи, или статуи, или драгоценные камни, или что?

– Право же сударь, я не знаю, – пожал плечами швейцар. – Может быть там у него одна морковь – разве я видел? Вы сами, я думаю, заметили: дом охраняется, точно крепость.

Разочарованный Фрэнсис пошел к себе в комнату. Швейцар окликнул его снизу лестницы.

– Я вспомнил вот что, сударь, – сказал он. – Господин де Ванделер побывал во всех частях света, и я слышал один раз от старухи, что он привез с собой уйму бриллиантов. Если это правда, то за этими ставнями много интересного.

В воскресенье Фрэнсис спозаранку отправился в театр и сел на свое место. Оно оказалось вторым или третьим номером с левой стороны, как раз напротив одной из нижних лож. Место для него было выбрано точно нарочно такое, чтобы за ним самим можно было наблюдать из ложи, а от его наблюдений можно бы было спрятаться в глубину ее. Фрэнсис чувствовал, что эта ложа тесно связана с драмой, в которой он играет бессознательную роль. Он дал себе слово не спускать с этой ложи глаз во время представления, и когда начался первый акт, не столько смотрел на сцену, сколько косился на ложу, но она все время была пуста.

Почти в конце второго акта дверь ложи отворилась, в нее вошли мужчина и дама и сели в самом дальнем и темном углу. Фрэнсис едва мог справиться со своим волнением. Вошедшие были – мистер Ванделер и его дочь. Кровь быстрее побежала по его жилам, закружилась голова, зашумело в ушах. Он боялся взглянуть, чтобы не вызвать подозрений, программа, которую он держал перед собой и перечитал несколько раз от начала до конца, представилась его глазам не белой, а красной, а когда он глядел на сцену, то слова и жесты актеров и актрис казались ему неуместными и нелепыми.

Несколько раз он однако решился украдкой взглянуть на интересовавшую его ложу и один раз ему даже показалось, что он встретился глазами с молодой девушкой. По его телу пробежала дрожь, в глазах замелькали все цвета радуги. Чего бы он не дал за то, чтобы услышать, о чем говорили между собой Ванделеры! Как ему хотелось навести на их ложу бинокль и хорошенько посмотреть на их позы и выражение лиц! Но у него на это не доставало мужества. Он знал, что в ложе Ванделеров решается его судьба, но не только не мог вмешаться, а должен был, в бессильной тревоге, пассивно ожидать результата, сидя там, где его посадили.

Но вот действие кончилось. Занавес упал, и публика стала выходить, пользуясь антрактом. Нисколько не будет странно, если выйдет из залы и он вместе с другими, и ничего не будет удивительного в том, что он пройдет мимо самой ложи, потому что другой дороги нет. Призвав на помощь все свое мужество и низко опустив глаза, Фрэнсис направился к ложе. Он шел очень медленно, потому что впереди двигался еле-еле какой-то пожилой джентльмен, страдавший одышкой. Что ему сделать, когда он будет проходить мимо ложи? Назвать Ванделеров по фамилии? Вынуть из своей петлицы цветок и бросить в ложу? Или просто устремить долгий и томный взгляд на молодую девушку, которая ему или сестра, или невеста? Размышляя обо всем этом, он между прочим, вдруг вспомнил свою прежнюю спокойную жизнь и службу в банке – и ему сделалось невольно жалко своего тихого прошлого.

К этому времени он дошел, наконец, до самой ложи, так и не придумав, что ему сделать. Он повернул голову, поднял глаза – и не мог удержаться, чтобы не вскрикнуть от разочарования. Ложа была пуста. Пока он медленно проходил к ней, мистер Ванделер и его дочь потихоньку скрылись.

Кто-то сзади учтиво напомнил ему, что он сам стоит на месте и другим не дает пройти, загораживая проход. Тогда он машинально пошел вперед и без сопротивления позволил толпе увлечь себя прочь из театра. На улице, где давка сейчас же прекратилась, он остановился и очень скоро опомнился на прохладном ночном воздухе. Он с удивлением почувствовал, что у него жестоко болит голова, и что он не помнит ни одного слова из только что виденных им двух актов. Возбуждение прошло и сменилось непреодолимым желанием поскорее лечь спать. Он подозвал фиакр и поехал домой в состоянии крайнего изнурения и с чувством глубокого отвращения к жизни.

На следующее утро он стал подстерегать, когда мисс Ванделер пойдет на рынок, и ровно в восемь часов увидел ее, идущую по переулку. Одета она была просто, почти бедно, но в том, как она несла голову, во всех движениях ее гибкого тела было что-то благородно-аристократическое. Даже ее корзина, которую она держала как-то особенно ловко и красиво, казалась не простой хозяйственной вещью, а украшением. Фрэнсису казалось, что она всюду на своем пути должна вносить солнечный свет и разгонять мрак. Он вбежал в подъезд и, когда она проходила мимо, окликнул ее сзади по имени:

– Мисс Ванделер!

Она обернулась и, как только увидала его и узнала, сейчас же смертельно побледнела.

– Простите меня, – сказал он ей. – Видит Бог, я не хотел вас пугать, да во мне и нет ничего страшного. Поверьте, я действую скорее по необходимости, чем по доброй воле. У нас с вами столько общего, а между тем я, к сожалению, нахожусь в потемках. Мне бы многое следовало сделать, но у меня связаны руки. Я даже не знаю, что я должен чувствовать, не знаю, кто мои друзья и кто мои враги.

Она с трудом проговорила – голос долго ее не слушался:

– Я не знаю, кто вы такой.

– Знаете, мисс Ванделер, – возразил он. – Простите мою настойчивость, но я убежден, что вы лучше меня знаете все. А вот именно мне прежде всего и хотелось бы узнать, кто я. Скажите мне все, что вы об этом знаете, – умолял он. – Скажите мне, кто я и кто вы и почему моя и ваша судьба оказались в какой-то связи. Окажите мне маленькую помощь в жизни, мисс Ванделер, скажите одно или два словечка мне для руководства, скажите мне хоть только фамилию моего отца – и я вам останусь благодарен на всю жизнь.

– Не буду пытаться вас обмануть, – отвечала она, – я знаю кто вы, но только я не имею права говорить.

– Скажите мне, по крайней мере, что вы не сердитесь на меня за мою смелость, и я запасусь терпением и буду ждать, – сказал он. – Если мне не следует это знать – что ж, обойдусь и без этого. Это жестоко, но я могу это перенести. Только не увеличивайте моего горя, не заставляйте меня думать, что я своим поступком сделал из вас себе врага.

– Вы поступили вполне естественно, – сказала она, – и мне на вас не за что сердиться. Прощайте.

– Как «прощайте»? Неужели совсем?