Когда пересохнет Ниагара

«Да, Ирэн, у меня новость. Весной обязательно буду в Москве. В общем, увидимся. Обнимаю. Беглый Костик».

Прочитав последнюю фразу, Ирина рассеянно стряхнула пепел на ковер. Надо же! Приезжает! Через десять лет!

Она отложила письмо в сторону и только тогда увидела на конверте почтовую марку. Вернее, это была не марка, а напечатанная типографским способом фотография Ирины с зубчиками по краям и подписью «Ирэн». А рядом – обычные канадские марки, проштемпелеванные почтовиками.

– Все развлекается! – усмехнулась Ирина и неожиданно метко швырнула конверт с маркой «имени себя» в мусорное ведро.

С Костиком они работали в годы Перестройки в одной маленькой, но уютной редакции. Общение сослуживцев там проходило гораздо интенсивнее и было намного интереснее, чем собственно работа. Константин Смородин врывался в офис шумно, как на сцену, принося с собой шлейф восхитительных ароматов и впечатлений. На плече у него обычно болтались сумка с фотоаппаратурой или висел чехол с теннисной ракеткой. Летом Костик разъезжал по Подмосковью на видавшем виды велике, который постоянно усовершенствовал, играл в большой теннис на каком-то ведомственном корте и скакал на лошади по дорожкам парка. Зимой он вырывался на недельку куда-нибудь в горы или в пансионат в ближнем Подмосковье. И горные лыжи, и большой теннис, и даже верховую езду «совковый плейбой» Костик освоил задолго до буржуазной моды на них, чем впоследствии сдержанно гордился. Талантов и умений у Костика было намного больше, чем у всех сослуживцев Ирины вместе взятых. Он лихо водил "ушастый" "запорожец", неплохо фотографировал и даже отшивал на усовершенствованной им же швейной машинке «почти фирменные» джинсы. Когда по телевизору стали крутить бесконечную Санта-Барбару, Ирина сразу поняла, кого ей напоминают все эти Си Си, Мейсоны и Крузы. Конечно же, Костика! Высокий, поджарый, с русыми, слегка вьющимися волосами, с ироничными складками в уголках рта, он выгодно выделялся из стаи хмурых с похмелья, вечно чем-то озабоченных и слегка помятых редакционных мужиков. Костик всегда благоухал хорошим одеколоном, а тембр его голоса напоминал Ирине Караченцева, неизменно дублировавшего Бельмондо. В общем, не только близорукие глаза Ирины, но и ее уши, и даже нос каждое утро с нетерпением ждали появления Костика в редакции.

Болтая с приятелем, Ирина непрерывно хохотала. Это потом, после его отъезда, она наткнулась на первоисточники – книги язвительного поляка Ежи Леца, законы Паркинсона и многие другие переводные бестселлеры, а тогда просто шалела от блистательных афоризмов, присвоенных приятелем, и постоянно доставала ими друзей:

– Вспотел – покажись начальству! – задорно кричала она. Случалось, Ирина глубокомысленно объявляла:

– Астрология – стройная система заблуждений.

Однажды она напряглась и процитировала какому-то юнцу собственную бабушку: «Я больше забыла, чем ты знаешь». Костик, присутствовавший при разговоре, неожиданно замолчал и посмотрел на нее с интересом. Вообще-то Смородин давно оказывал ей разнообразные знаки внимания, однако всерьез закрутить роман не решался. Ревнивая вторая жена, трое детей от двух браков, обязательства перед семьей… Зная пылкий нрав Костиной второй половины, можно было не сомневаться: беспощадный огонь Майкиной ревности спалит дотла не только несчастных любовников, но и всю их богоугодную контору. Ирина и сама в глубине души понимала, что хрупкие ниточки взаимной симпатии могут легко порваться и больно ударить по ним, словно оголенные концы провода. Впрочем, Костик и не настаивал на чем-то более серьезном. Они общались намеками, поставив надежный барьер всему интимному, а от глубоких чувств защищались, словно панцирем, спасительной иронией.

Ирине льстило, что Костик ежедневно говорил ей: "Привычно восхищаюсь!" и постоянно писал забавные записки: "Уважаемая Ирина Борисовна! Простите мою подлую провокацию на совещании. Недостойный целовать край Ваших одежд Костик". Обижаться на него было невозможно. "Ирэн, Вы справедливо срываете маски с этого прохвоста Смородина, с нетерпением жду новых разоблачений", – ерничал он в очередной записке, снабженной забавной фотографией Ирины, только что отпечатанной им в конторской фотолаборатории. Формально Ирина была его единственной подчиненной, и Костик важно именовал ее «мой отдел». В день тридцатилетия Ирины он прислал ей на курорт телеграмму, переполошив администрацию пансионата: «Поздравляю отдел с юбилеем зпт хлопочу почетном вымпеле».

Начальство восторги Ирины относительно Смородина категорически не разделяло, и Константин постоянно балансировал на грани увольнения. «Ограниченные, тупые чинуши!» – злилась она и пылко выступала на собраниях в защиту коллеги. Ирина не желала замечать, что в длинной череде своих занятий и увлечений Костик отводил работе почетное последнее место. К службе он относился как к хобби, не слишком вникая в скучные детали, зато с удовольствием издевался над неизбежной рутиной и туповатыми начальниками. Рассказы Смородина о командировках были блистательны. Слушая Костика, коллеги умирали со смеху, однако результат его вояжей всегда оказывался более чем скромным: маленькая заметка и один удачный кадр после недельной командировки. В общем, терпение начальства лопнуло после истории с вывеской.

Однажды, намекнув на обширные связи в типографии, Смородин вызвался заказать «наконец-то приличную вывеску» для редакции. С тех пор он появлялся на работе всего на час-два, успевал собрать в курилке хохочущую толпу и поведать благодарным слушателям о своих приключениях в недрах полиграфкомбината. Через пару месяцев Костик гордо притащил в редакцию медный прямоугольник, отдаленно напоминавший надпись на сельском клубе. В довершении всех бед уродливая табличка, провисев два дня, исчезла без следа. Кто на нее польстился, так и осталось загадкой. Начальство, припомнив Костику все его «подвиги», предложило заведующему «отделом общей жизни» (так он именовал их с Ириной подразделение) написать заявление по собственному желанию.

С тех пор Ирина общалась с Костиком по телефону, правда, друг звонил все реже и реже. Ежедневная рутина, так ненавидимая обоими, отшвырнула их в разные районы огромного города.

Прошло полгода. Как-то вечером Ирина затосковала и, выдумав более-менее убедительный предлог, набрала знакомые цифры. Мобильных телефонов тогда еще и в помине не было, звонить можно было только на городской номер. К телефону подошла жена Костика Майя.

– Привет, Ирэн! – сказала она.

«Кто дал ей право называть меня так, как Костик, я же не зову ее Маней», – возмутилась про себя Ирина, но почему-то промолчала.

– Разве Костя не сказал тебе, что мы уезжаем? – удивилась Майя.

– Куда? – тихо спросила Ирина.

– Вначале в Израиль, а потом в Канаду. Навсегда. У Костика ведь папа еврей. Конечно, по израильским законам, лучше бы мама, но уж кто есть. Папа дал нам шанс для бегства из совка.

– Нет… – опешила Ирина. – не верю…

– Короче, приходи завтра прощаться.

Так Ирина в первый и в последний раз побывала в скромном жилище Смородиных. В квартире, вопреки ее ожиданиям, не оказалось ничего пижонского. Обычный шкаф-стенка, ковер и диваны – все, как у всех. Ирина впервые подумала, что основным кормильцем большой семьи все эти годы была Майка, работавшая в серьезной конторе и вдобавок подрабатывавшая репетиторством. А инициатором отъезда, как оказалось, стал Костик, обиженный на весь мир после увольнения из редакции. Он надеялся начать на Западе новую жизнь и, конечно, мечтал о захватывающих приключениях. Взрослые сыновья Костика и Майки от их первых браков покидать Россию наотрез отказались, и в эмиграцию со Смородиными отправлялась только дочь-школьница Сонечка. Майка храбрилась и выдавала себя чуть ли не за декабристку.

– Я буду писать тебе, Ирэн, – пообещал Костик после третьей рюмки и тихо попросил: – и ты почаще пиши мне на Канадчину. Ладно?

– А как же Майка? – удивилась Ирина. – Она же будет у тебя цензором похлеще, чем Главлит в совке.

– Ну, Ирэн, нам же нечего скрывать, – сказал Костик с интонацией Караченцева-Бельмондо, и у Ирины сладко защемило сердце.

– Ты приедешь в Москву? – спросила она. стараясь не разреветься.

– Нет, – честно признался Смородин. – Зачем? Кто-то за это время помрет, кто-то постареет, словом, будут одни разочарования. Шпаликов недаром написал: «Никогда не возвращайся в прежние места». Лучше ты к нам приезжай. Конечно, не в Израиль – в Канаду. Настоящую жизнь увидишь, не то, что наш бомжатник. Майка к тебе нормально относится. Наверное, не считает достойной соперницей. Обещаю, ревновать не будет.

Костик с молчаливого согласия жены проводил Ирину до метро и поцеловал в щеку. Из последних сил сдерживая слезы, она растянула рот улыбке, махнула рукой и бегом скрылась в подземке.

С тех пор жизнь разделилась для Ирины на две части: реальную и ту, что в письмах. Электронной почты тогда еще не было, и через половину земного шара полетели их бумажные послания. Костик шутил: «Наша переписка иссякнет, когда пересохнет Ниагара». Ирина прилежно и весело сообщала ему о московских новостях и об общих знакомых. Он тоже бодрился, но было ясно, что Костик тоскует, что ему не удается вписаться в заокеанскую жизнь без знания английского, без нужной на Западе специальности, а главное, как он сам любил раньше говаривать, «без привычки к систематическому труду». Как и в России, семью содержала главным образом Майка, блестяще знавшая английский и преподававшая в Канаде русский язык иностранцам. Костик поначалу бездельничал и кайфовал, открывая для себя новую реальность, знакомую прежде лишь по фильмам и романам англоязычных классиков. Его письма были полны приключений и веселых подробностей. «Я теперь Kostik, представляешь!», – весело сообщал он и шутил, что не отказался бы от дядюшки-миллионера. В конце концов мистеру Смородину пришлось устроиться на работу, и его письма стали еще увлекательнее. Костик уморительно рассказывал, как пришивает пуговицы в прачечной («Прикинь, Ирэн, пуговица – доллар!»). Потом его наняли охранять какой-то пустырь, затем – развозить на старенькой машине газеты подписчикам. Вскоре Костик уже фотографировал дома, выставленные на продажу, затем расчищал снег возле коттеджей, наконец принялся сочинять рассказы в эмигрантскую многотиражку. Его многочисленные умения в Канаде позволяли лишь не умереть с голода. В мире иных ценностей у Смородина не было толпы восторженных слушателей и почитателей, а ирония на Западе не считается дорогим товаром. В каждом письме Костик присылал Ирине свою фотографию. Вскоре у нее скопилась толстая пачка его изображений – на горных лыжах, в седле, возле автомобиля или у подножия очередного небоскреба. Он писал Ирине почти ежедневно, словно подбрасывал полешки в медленно угасавшую топку их нежной дружбы. «Чтобы я не забывала его, красавчика, и чаще писала», – догадывалась Ирина. Костик и не скрывал того, как он ждет ее писем. «Ирэн, ты – последняя ниточка, связывающая меня с Родиной». – частенько напоминал он. Впрочем, Ирина сама уже «подсела» на их переписку, как на наркотик.

«Привет, Костик и Майя!» – начиналось каждое ее послание. Далее шли страницы убористого текста, обращенные только к нему, к Костику – с подкалываниями, веселыми подробностями ее житья-бытья «в совке», с описаниями перемен в стране, с новыми анекдотами и даже с ее собственными веселыми стишками. С каждым годом их письма становились все длинней, и Ирина наконец вздохнула с облегчением, когда у нее появился компьютер. Теперь она ежедневно посылала другу краткие и веселые сообщения по электронной почте. Порой она писала и бумажные письма. Не хотелось лишать себя удовольствия: бросить в почтовый ящик новенький конверт и получить через неделю в ответ такой же – с крупно набранным адресом, очередной фотографией приятеля внутри и каким-нибудь приколом для нее. Краешком сознания Ирина понимала, что тратит время и душевные силы на химеры, но ничто не могло заставить ее отказаться от странной, почти болезненной привычки еженедельно писать в Канаду.

Через несколько лет Ирине позвонила Майка:

– Спасибо за письма, – промурлыкала она в трубку, – без них мы бы, наверное, не выжили. Твои рассказы так развлекают меня на чужбине, так отвлекают от грустных мыслей. – И лукаво добавила:

– Знаешь, я всегда даю Константину их нераспечатанными, он ведь так ждет их, каждый день бегает к ящику, а уж потом сама читаю.

– Очень мило с твоей стороны, – растерянно пробормотала Ирина и бросила трубку.

Ирина привыкла за эти годы к мысли: их жизни со Смородиным идут параллельно, и по закону геометрии вряд ли когда-нибудь пересекутся. Лучшая фотография сердечного друга всегда стояла у нее на столе, охлаждая особо ретивых поклонников и упреждая надоедливые вопросы родственников: мол, как там у тебя с личной жизнью. Фотография намекала: есть еще на свете люди, способные быть верными Большой любви. Заокеанский Костик не только стал оправданием неудач на личном фронте, но даже придавал им некий трагический и загадочный ореол…

– Ну и пусть! – подумала Ирина Она нагнулась, достала из мусорного ведра конверт от Костика, расправила его и пристроила на письменном столе рядом с портретом Смородина. – Лучше эфемерная любовь, чем ее пошлый суррогат и сплошные разочарования, – решила она в очередной раз.

Телефонный звонок нарушил тишину. В трубке раздался голос соседки Агнессы Васильевны:

– Спасибо тебе, Ирочка! Умница, отличное лобио приготовила.

Несколько лет назад Агнесса серьезно заболела и с тех пор редко выходила из дома. Ирина порой забегала к пожилой даме – побаловать ее чем-нибудь вкусненьким. Их квартиры были на соседних этажах, так что свои визиты к соседке Ирина подвигами не считала. Антон, единственный сын Агнессы Васильевны частенько проводил вечера у матери, и нередко Ирина подкармливала обоих. Она даже получала от этого удовольствие. Так радовались мать и сын, с таким аппетитом ели ее стряпню! Готовить только для себя Ире было неинтересно, для троих – другое дело. Пусть не для своей семьи – для соседей, постепенно перешедших в разряд друзей. Однажды, когда они сидели за столом, Ирина взглянула на Антона, которого знала с детства, другими глазами. Эффектный блондин, высокий, энергичный, преуспевший в жизни… В семье у него, похоже, не все гладко, раз так часто навещает мать и не спешит к жене и двум детям. Конечно, сыновний долг, и все же…Пусть Антон не плейбой и острослов, как Костик, зато он давно перебесился и стал семейным и хозяйственным. В последнее время Антон все чаще в присутствии Ирины, как говаривал Костик, «стал трясти опереньем», а это первый признак мужского кокетства. Ирина тоже стала тщательнее одеваться, даже если собиралась заскочить к соседям всего на минутку. Внезапно она полюбила готовить изысканные блюда и штудировала кулинарную книгу с фанатизмом отличницы…

В тот день она как раз состряпала лобио – с грецкими орехами, кинзой и другими специями. Однако обедать с соседями не стала, просто передала им салатник с кавказским блюдом. Времени было в обрез, предстояло за вечер накропать очередное послание в Канаду. Почему надо? Она вряд ли смогла бы это объяснить даже себе. У Ирины давно появилась зависимость от их переписки с Костиком – что-то вроде ежедневной выпивки для алкоголика.

По дороге домой она достала из почтового ящика новое письмо, нахлынули воспоминания… Только-только настроилась – звонок Агнессы Васильевны… Как говорится, давно не виделись! И зачем старушка попусту отвлекает ее от этого психотерапевтического занятия, необходимого для ее, Ирины, душевного равновесия? Писать письма Костику стало за десять лет таким же привычным, даже успокаивающим делом, словно мыть посуду или гладить белье. Слушая в пол-уха Агнессу Васильевну, она обдумывала первую фразу письма Смородину. Может, начать так: «Ну что, гарный дальнобойщик с Канадчины, помнишь еще московскую графоманку?» Или лучше так…

Дальнейшие слова соседки заставили Ирину очнуться:

– А ты знаешь, от Антона тебе отдельное спасибо, – сказала Агнесса Васильевна. – Остатки твоего лобио он сложил в баночку и взял с собой, чтобы вечером с Натальей Федоровной поужинать.

Наталья Федоровна была второй женой Антона. Она никогда не навещала больную свекровь и жила своей отдельной загадочной жизнью. Агнесса Васильевна говорила, что сноха была модным практикующим психотерапевтом, имела свою фирму, а кастрюльки и сковородки презирала. Обычно Наталья Федоровна покупала полуфабрикаты в супермаркете. Ее хозяйство вела бойкая помощница-украинка, но обслуживать большую семью в одиночку не успевала. В итоге Антону, хирургу районной больницы, зарабатывавшему гораздо меньше жены, приходилось не только обслуживать мать, но и крутиться дома по хозяйству.

– Очень хорошо! – дошел наконец до Ирины смысл сказанного. – Я желаю Наталье Федоровне приятного аппетита.

Ирина повесила трубку и без сил опустилась на стул.

«Что же это такое? Я готова помогать Агнессе Васильевне, мне приятно угощать Антона, но кормить еще и Наталью Федоровну!.. Это уже не альтруизм, а … дебелизм какой-то! Такой же, как развлекать десять лет своими письмами Майку. Впрочем, я и сама все эти годы развлекалась. Вместо того, чтобы делать что-то стоящее. Зачем, для чего я участвовала в чужой жизни, а не строила свою? Наверное, так было проще. Создавать свой мир всегда труднее, чем включаться в уже готовую систему взаимоотношений. Нет, вообще-то я их всех жалела: и мужчин, и их жен, и их мам… Казалось: стану для всех хорошей, и очередной принц просто не сможет не пасть к моим ногам. А принцам было удобно и приятно для мужского самолюбия иметь под рукой помимо жены еще и самоотверженную подружку. Я привыкла к своей невезучести и привычно поругивала злодейку-судьбу, каждый раз наступая на те же грабли. Надо немедленно разорвать этот порочный круг, пока собственная жизнь не пронеслась мимо и не рухнула вниз, как Ниагарский Водопад! Глупая волчица погибнет во время облавы, а умная прыгнет за флажки. Я прыгаю!»

Ирина случайно увидела свою раскрасневшуюся решительную физиономию в зеркале и расхохоталась. Что за шекспировские страсти она сейчас накрутила!

Она подошла к столу, включила компьютер и отправила по электронной почте следующий текст: «Привет, Костик и Майя! Ниагара пересохла навсегда. Прощайте. Ваша Ирэн».