Когда придет Волчок

Детство Волчка

Владик Волков родился и вырос в подмосковном поселке Дуделкино. Отец, слесарь-механик в местной мастерской, спился и умер, когда мальчику было три года, мать вскоре тоже скончалась – от рака. Владика растили бабушка с дедушкой. К писателям эти простые сельские жители отношения не имели. Когда-то они продали свой дом в соседнем поселке и построили новый, на окраине Дуделкино, получив какими-то обходными путями разрешение на покупку земельного участка и на строительство в закрытой «литературной резервации». Бабушка и дед рассудили так: мальчику будет полезнее расти среди образованных писательских детей, а не в окружении деревенских ребятишек. Мол, пацан, когда подрастет, хотя бы не будет материться, как деревенские и хлебать самогон. Словом, бог даст, не вырастет алкашом, как его отец. О том, что писатели матерятся и квасят похлеще трактористов, дед и бабка Владика узнали намного позже, когда их дом уже стоял на участке и ничего изменить было нельзя.

Книжки Владик читать не слишком любил, зато многих известных писателей знал по именам-отчествам, потому что те жили на соседних улицах. Дуделкино построили в тридцатые годы прошлого века для наиболее известных и нужных стране писателей. Литфонд выдавал литераторам дачи пожизненно. После смерти писателя его семья была обязана освободить казенную «виллу» и передать ее другому, одобренному Союзом писателей, члену Литфонда. На такие «свободные» дачи в Литфонде всегда стояла очередь. Писатели прекрасно понимали, что их покупают, как говорится, с потрохами, но охотно продавались за земные блага. Еще бы! Посмертная слава – дело сомнительное и ненадежное, а вот дышать круглый год свежим воздухом вместе с семьей очень даже неплохо.

Руководство Страны Советов когда-то мыслило масштабно. Дескать, инженеры человеческих душ должны жить и творить на природе, а не в тесных городских квартирах. Воспевать родные бескрайние просторы, живя в «человейниках», и впрямь затруднительно. Вскоре оказалось, что у этой затеи, авторами которой явились Горький и Сталин, существует и второе дно. Проживая рядышком, писатели будут внимательно приглядывать друг за другом, и, ежели заведется у какого-нибудь литературного гения в мыслях и в творчестве крамола, конкуренты быстренько донос накатают, потому что мало кто ненавидит коллег столь же яростно и страстно, как мастера слова. Во-первых, писатели – это волки-одиночки, а. во-вторых, этим волкам постоянно приходится делить между собой слишком маленькую кормовую базу: тиражи, издательские планы, литературные премии…Разумеется, жирных «овец» на всех никогда не хватает.

Вскоре счастливчики, въехавшие в первые построенные по немецким проектам дачи, поняли, что жизнь на природе не такая уж беззаботная и идиллическая. Даже лауреаты Сталинской премии могли жить сытно и спокойно лишь до тех пор, пока кто-нибудь из собратьев-писателей не накатает на них донос. В союз писателей, а то и в сам ЦК компартии летели возмущенные письма коллег: дескать, этот зарвавшийся «классик» не по праву оттянул на себя огромные тиражи и гонорары, а вон тот привлек дешевой буржуазной рекламой внимание читателей и критиков к своей «халтуре». В итоге, дескать, оба получили незаслуженные блага: льготную очередь в жилищно-строительном кооперативе Литфонда, разрешение на покупку машины, ну и так далее… Обвинение в политической близорукости и враждебном отношении к советской власти было куда страшней. это уже попахивало десяти годами без права переписки, то есть расстрелом. Товарищ Сталин хорошо знал подлую человеческую природу! В тридцатые годы подобные доносы из Дуделкино регулярно доставлялись в самые высокие инстанции. Дачи, освободившиеся после арестов прежних хозяев, пустовали недолго: вскоре их занимали другие мастера слова, нередко это были авторы тех самых доносов.

Шли годы, менялись эпохи, но жизнь в Дуделкино словно замерла на месте. Для жителей поселка советские классики были не кумирами, как для столичных интеллигентов, а обычными соседями с их привычными хлопотами. Деревенские судачили: «На даче писателя Базилика чинят крышу, надо попроситься в бригаду плотников!» – «У поэта Шебуршенко поклонники забор сломали. Он просит срочно восстановить, надо стройматериалы искать» – «поэтесса Вера Зинбер зовет дорожку от снега расчистить, айда подсобим старушке за магарыч!» – «Драматург Палаткин ищет истопника, интересно сколько заплатит?».

Владик Волков еще в школе. в восьмидесятые, начал работать на писательских дачах. Пенсии, которую получали бабушка, дед и сам Владик за потерю кормильцев, семье едва хватало на еду. Между тем, иметь собственные деньги пареньку хотелось до дрожи. Он видел, как одевались писательские детишки, слышал их хвастливые рассказы о летних поездках к морю – в пионерлагерь «Артек» или с родителями в дома творчества – в Пицунду или в Ялту. Некоторые счастливчики ездили отдыхать даже в страны соцлагеря – на Золотые пески в Болгарию или на венгерское озеро Балатон. Владик слушал их рассказы и удивлялся: почему писатели и их дети вообще так часто отдыхают?

«От чего они, интересно, устают? Неужели от безделья, ну то есть, от сидения за письменным столом? Разве от этого можно устать?» – размышлял Владик, сколачивая какому-нибудь советскому классику очередную книжную полку или поправляя забор. Он никогда не видел писателей за работой в поту и грязи и потому считал их чистенькие занятия баловством, вроде игр их же ребятишек.

Писательские дети резвились на воздухе целыми днями. Одетые в «Адидас» и «Пуму», которые в те времена можно было достать только у спекулянтов или по талонам в сотой секции «ГУМа», они играли в бадминтон, пинг-понг, а на некоторых дачных участках даже в большой теннис на подстриженных лужайках. Эти пацаны и девчонки, хоть и были ровесниками Владика, казались ему пришельцами с другой планеты. «Кухаркин сын» завидовал всему: классным велосипедам и кассетным магнитофонам, «фирменным» джинсам, которые папаши-писатели привозили «из-за бугра», и в особенности тому, что в гости к писательским деткам другие папаши и мамаши привозили по выходным красивых и модно разодетых дочек.

Писатели общались с трудолюбивым пацаном уважительно, порой даже подобострастно. Во-первых, мастерам пера надо было беречь необходимую в то время репутацию демократов и гуманистов, а, во-вторых, ничего тяжелее авторучки многие из творцов давно не поднимали. Впрочем, может, это было и к лучшему: руки у большинства сочинителей росли не оттуда, откуда надо, и излишняя активность могла только навредить дому и саду. Ну, а сам Владик относился к «специально обученным людям», которым писатели доверяли, пускали в дом и даже старались угодить, нередко усаживая с собой за стол обедать.

Невзирая на подчеркнуто демократичное обращение, Владик остро чувствовал пропасть между собой и этими белоручками, у которых денег куры не клюют. Зимой пацан колол писателям дрова, таскал уголь для их печей, чистил снег, весной вскапывал обширный огород, летом работал в саду, осенью убирал листья на дачах. Дома он делал тоже самое, только бесплатно. Его бабушке и деду, а также другим деревенским «пролетариям» и в голову не пришло бы нанимать кого-нибудь для столь обычных дел.

Шли годы. Владик продолжал вкалывать на писательских дачах, а дети классиков советской литературы продолжали «интересно проводить досуг», как они писали в школьных сочинениях. Лет с пятнадцати Владик стал понимать: несмотря на вежливые улыбки писатели воспринимают его исключительно как прислугу, а их дети смотрят на него с тайной насмешкой. Мол, что с тебя взять: в Крыму не был, Ремарка не читал, в кафе-мороженое на улице Горького с девушкой не ходил. Слушая их хвастливые речи, Владик играл желваками и думал:

«Спокуха, ребя! Жизнь длинная! Когда-нибудь вы будете умолять меня взять вас на работу. И ты, Борька Биркин, и ты, Аркашка Цветков, и все остальные дуделкинские пижоны. А я буду кочевряжиться и говорить, что свободных вакансий в моем предприятии нет. Ну, а пока – что ж, буду на вас работать. Мое время – ваши деньги. Играйте, здоровые лбы, в свои игрушки на подстриженных мной полянках и площадках, пока у ваших родителей есть денежки платить мне за работу. Копеечка к копеечке – Владику в копилку».

Первая «ходка» Владика Волкова в детскую комнату милиции случилась в восьмом классе. Заболела бабушка, самый родной и близкий ему человек. Паренек убегал из дома, чтобы не слышать, как она, прежде сильная и жизнерадостная, задыхается, стонет, постоянно говорит о смерти и о том, что же будет с ним дальше. Врач из местной поликлиники сказал, что требуется дорогое импортное лекарство. В аптеке его не купишь – только у спекулянтов. Владик при всей своей двужильности и усердии не смог бы заработать на него даже за месяц. В бессилии он метался по дому, как волк в клетке. В один из таких черных дней Владик заметил, что у писателя Михаила Биркина лежат на камине золотые часы. Они блестели из пепельницы, писатель их никогда не надевал и, казалось, давно про них забыл. Владик подумал: если эти часы внезапно исчезнут – хозяин и не заметит пропажу или заметит нескоро. Соблазн был столь велик, что парень не удержался. Писатель Биркин сообщил о краже в милицию. Разумеется, воришку быстро вычислили, и через пару дней следователь заявился к ним домой, изрядно напугав больную бабушку и деда. Хорошо, что Владик не успел продать этот чертов хронометр. Парень отдал часы хозяину и, заливаясь слезами, рассказал Михаилу Биркину про бабушкину болезнь. Писатель расчувствовался, забрал из милиции заявление и даже дал Владику денег на лекарство для бабушки. Однако с тех пор пускать Владика в дом перестал. Изредка просил что-нибудь поправить во дворе или в саду. Несмотря на примирение сторон, пацана решили все же поставить на учет в детскую комнату милиции. Милиционер сказал, что за первой кражей обычно следует вторая, ну и так далее. Инспекторша детской комнаты во время этой встречи то и дело любовалась в зеркальце, лежавшее в столе, на свою модную стрижку «сэссон». Наконец она оторвалась от созерцания невозможной красоты и заявила:

– У многих детей бабушки болеют, однако совершить кражу часов с целью их перепродажи пришло в голову лишь Владиславу Волкову. Значит, ребенок педагогически запущен.

«Сама ты запущена, дура лохматая!» – подумал Владик, но благоразумно промолчал. Он давно усвоил, что взрослым возражать – себе дороже. Так и стоял перед инспекторшей, послушно кивая, молча уставившись в пол и не вынимая руки из карманов.

В Дуделкино о неприятном инциденте, конечно, вскоре все узнали. Деревня она деревня и есть. На одном конце чихнут, на другом «будь здоров» тут же говорят. Другие писатели тоже перестали пускать Владика в свои дома. Теперь они нанимали его только для работы на участках. Владик молчал и лишь зыркал на хозяев писательских дач желтыми волчьими глазами. Тогда-то писательские дети и дали Владику прозвище Волчок. Он на кличку не обижался. А что? Волчок – сын Волка, а серого все боятся. Он вырастет и тоже станет Волком. Хорошо, что у него фамилия не Курицын, Птичкин или Зайцев, а то пришлось бы то и дело кулаки в ход пускать. Только за фамилию папаше-пьянице и спасибо, потому что кроме фамилии он ничего сыну не оставил.

Новые подробности

– Кто такой Аркадий Цветков? – спросила Лина, когда они вечером опять заявились к Иветте Коромысловой. – Нам показалось, что этот господин давно знает Владислава Волкова…

– Ну, конечно, они знакомы с детства, – улыбнулась хозяйка. – Аркаша – сын писателя Цветкова, а Владик работал на их даче истопником. Сейчас, когда Волков разбогател, Аркашка, говорят, сам нанялся к нему на работу. Кто бы мог подумать такое тридцать лет назад! Писательские дети будут работать у деревенских голодранцев! «Сик транзит глория мунди!» (Так проходит земная слава), – усмехнулась Коромыслова. Она взглянула на Лину и Башмачкова своими умными, когда-то красивыми, а теперь выцветшими голубыми глазами, помолчала и тихо сказала:

– Я не верю в случайности. Быть может, таков был жизненный план Владика Волкова? Любыми правдами и неправдами разбогатеть, построить в местах, где он вырос, престижный отель и доказать прежним друзьям и недругам, у кого жизнь удалась. Что ж, он молодец, план выполнил на 100 процентов. Владик смог отыграться за свои детские обиды на тех, кто когда-то смотрел на него свысока. Интересно, чем он занимался, все эти годы? Могу только догадываться. В поселке болтали, что Волчок опять оступился, был наказан, отсидел в тюрьме, как Граф Монтекристо, а потом свалился к нам в Дуделкино, словно снег на голову. Явился, чтобы предстать перед бывшими писательскими детками, когда-то богатыми и успешными, в образе всесильного босса.

– Аппетит приходит во время еды, – сказал Башмачков. – Вероятно, Волчок, став Волком, решил забраться еще выше, чтобы в конце концов одиноко встать на вершине горы и завыть там в голос победную песнь: «Уууууу».

Треф залаял на громко подвывающего Башмачкова, призывая его к порядку. Писатель отодвинулся от пса подальше и послушно замолчал. Лина поднялась со стула, погладила собаку по рыжему загривку, затем взглянула на часы и улыбнулась хозяйке.

– Спасибо за угощение и теплый прием. К сожалению, нам пора! – сказала она и, спохватившись, спросила, – Может быть, вам известно, Иветта Александровна, кто из дуделкинских работает барменом в пансионате «Вдохновение»?

– Ну, конечно, какой тут секрет! У нас, как в любой деревне, все про всех знают. Кирилл, сын писателя Балалайкина и сам литератор, правда не столь успешный, как отец, хвастался местным мужикам, что нашел постоянную работу рядом с домом. Говорил, что зарплата, конечно, меньше, чем в Москве, зато время и деньги на дорогу тратить не надо. Ну, мужики и «раскололи» его за стаканом. После очередной рюмки Кира признался, что работает барменом в пансионате и что новая профессия его очень даже устраивает. На работе, правда, пить нельзя, но это, мол, и неплохо. Остаются силы кое-что в доме и в огороде с утра поделать. В общем, про работу Киры теперь все знают и завидуют его новой должности гораздо больше, чем его книжкам, напечатанным когда-то крошечными тиражами. Говорили, что до того, как устроиться на работу в бар, Кирилл лаборантом в школе работал, в кабинете химии. Составом лекарств интересовался, даже мне иногда советовал одни таблетки другими заменить. Времени у него в школе было много, вот он и пристрастился книжки по химии почитывать. Но в итоге все равно уволился. Зарплата маленькая, к тому же приходилось вставать в пять утра, чтобы доехать на электричке в Москву к первому уроку. Когда Кирилл узнал, что его берут барменом во «Вдохновение», тут же из школы ушел. Сказал, что рыба ищет, где глубже, а человек, где лучше.

– Слыхал? – спросила Лина Башмачкова, когда они отошли от дома на пару сотен метров. – В этом Дуделкине, как на Сицилии, все друг с другом повязаны! Мафия, то бишь, семья, а точнее – круговая порука, здесь процветают! К примеру, тот же Кирилл Балалайкин, думаю, в детстве смотрел на Волчка свысока, однако жизнь повернулась так, что он с радостью устроился на работу к бывшему «босяку». Надо бы расспросить этого бармена- беллетриста поподробнее о «Вдохновении». Правда, сомневаюсь, что он решится приоткрыть нам секреты Волчка.

– Кузьмич тоже местный житель, он знает больше, чем мы с тобой можем себе представить, – сказала Лина – Только одна загвоздка: как вытянуть из него дуделкинские тайны? Боюсь, нам с тобой, Башмачков, столько не выпить!

Охота на шоссе

Путь домой – самый короткий, особенно если ты истоптал эту дорожку уже несколько раз в оба конца. Лина и Башмачков бодро стартовали от калитки Коромысловой, надеясь минут через двадцать прибыть на место. Они шли по шоссе, весело болтая и в шутку пугая друг друга тенями на обочине.

Чпок! От ствола старого дуба брызнули в стороны щепки. Лина оглянулась, пытаясь понять, что произошло.

– Дятел, ночью? – прошептала она.

– Пригнись, дятел! – зашипел Башмачков и дернул Лину за руку на обочину, а потом потащил в перелесок. Похоже, он снова вспомнил учения в армии и капитана Бобина. Литератор достал фонарик дальнего действия и посветил вокруг.

Рядом с ними опять глухо «чпокнуло».

– Блин! Снова шмальнули! Кто-то решил нас припугнуть! – шепотом сказал Башмачков и добавил: – Пока – припугнуть. Хотели бы убить – уже грохнули бы. Если не поймем намек, последуют действия более серьезные. Видимо, этому «кому-то» стрельбы на кладбище показалось мало.

Лину охватил ужас. Она застыла, не в силах сдвинуться с места. Башмачков схватил ее за руку, вмиг сделавшуюся ледяной, и потащил за собой по тропинке.

– Бежим! – скомандовал он. И «сыщики» побежали. Они неслись по обочине шоссе так стремительно, как бегали, наверное, только в детстве. У Лины тут же заболела косточка на стопе одной ноги и коленка на другой. Башмачков тоже вскоре начал задыхаться, однако продолжал подбадривать Лину, а заодно и себя, словно они делали марш-бросок с полной выкладкой:

– Не останавливайся! Вон уже крыша отеля видна!

Внезапно у беглецов открылось второе дыхание. Лина и Башмачков бежали, пригнувшись и петляя, спотыкаясь о кочки и прячась за кустами. Лина вспомнила, как много лет назад, еще в школе, бежала кросс. Когда мчаться уже было невмочь, но до финиша оставалось еще пару километров, она резко метнулась влево и срезала угол за деревьями. Это дало некоторые преимущества, однако прибежать к финишу первой было бы глупо. Учитель физкультуры Леонид Степанович отправил бы ее через неделю на районные соревнования, и уж там-то Лина наверняка завоевала бы для школы последнее место. Короче, она решила не зарываться: остановилась и стала наблюдать из-за кустов, как физрук встречает на финише победителей с секундомером в руках. В итоге, пропустив вперед почти всех одноклассников, она прибежала предпоследней. Это грозило тройкой по физкультуре в четверти, зато избавило от дальнейшего позора.

Детское воспоминание взбодрило Лину. Она все же добежала тогда до финиша! Сейчас на кону была жизнь, а не школьная отметка, значит, отсидеться за кустами не получится.

«Беги, Лина, Беги!», – мысленно подбадривала она себя. Что-то еще раз «чпокнуло» за их спинами – и сразу же наступила звенящая ночная тишина. Лина и Башмачков каким-то шестым чувством почуяли, что опасность миновала. Они прекратили бег и прошли оставшиеся метров триста до забора энергичным шагом. Затем нырнули в знакомую дырку и не спеша отправились по территории к входу в отель.

– Может, в гости к Кузьмичу зайдем? – предложил Башмачков по дороге. – Перетрем с ним про дуделкинских «донов карлеоне». Мне кажется, наш друг мог бы рассказать кое-что о делах местной мафии.

– Поздно уже. Видишь, у него в окне темно. Дрыхнет наш консультант. – Лина улыбнулась. Теплое, даже какое-то домашнее воспоминание о новом приятеле и его четвероногих друзьях успокоило и слегка развеселило, словно из промозглого осеннего вечера она шагнула в комнату с теплой печкой и стала греть о ее беленый бок заледеневшие руки.

В холле отеля царил полумрак, но Лине и Башмачкову показалось, что там кто-то есть. Посветив телефоном, они разглядели объявление, написанное от руки:

«В субботу 25 сентября в конференц-зале состоится творческий вечер лауреата премий Надсона и Черубины де Габриак, знаменитой поэтессы Марии Кармини. Начало творческой встречи с поэтессой в 20.00».

– Нафига нам этот бенефис у рояля? – не понял Башмачков.

– Похоже, наша поэтесса чахнет без поклонников, – сказала Лина, – как роза в пустыне без воды. Давай как-нибудь уклонимся от этого пира духа и «волшебных струн» ее любовной лирики. Кармини и так постоянно сама себя цитирует, я все ее стишата давно наизусть выучила. Прикинь, жемчужину ее творчества, поэму «Хромые косари» могу уже наизусть прочитать.

– Терпение и смирение – два главных соратника сыщика! – усмехнулся Башмачков, – Не стоит до поры до времени наживать врага в лице мстительной мадам Кармини. Возможно, она еще нам пригодится.

– О, секта поклонников нашей поэтессы расширяется на глазах! – раздался ироничный голос из глубины холла. – Готовьте носовые платки и аплодисменты!

Лина и Башмачков пошли на голос. На диванчике, как два голубка, сидели Егор Капустин и Кира Коровкина.

– Литературный семинар продолжается? – спросила Лина, лукаво взглянув на парочку.

– Это не то, что вы подумали! – оборвала ее Кира и покраснела. Однако вскоре лицо детской писательницы стало строгим, словно она всю жизнь не сказочки кропает, а ведет судебную колонку в газете. – В данный момент мы с Егором обсуждаем профессиональные вопросы. Например, может ли вымышленный герой выйти из повиновения и начать руководить автором?

– Конечно, может! Каждый серьезный писатель знает об этом! – сказала Лина. – Впрочем, мне бы не хотелось, чтобы Иван Кармашов стал руководить мной. Честно говоря, не вызывает этот тип у меня симпатии, и это главная проблема. Как я смогу написать объемную книгу о герое, которого сразу невзлюбила? По-моему, никак.

Кира Коровкина смерила Лину взглядом физрука Леонида Степановича, стоявшего когда-то с секундомером у финиша. Как и физрук тогда, Кира сказала Лине: «Нет слова «не могу», а есть слово «надо».

– Ой, какими строгими оказываются бывают детские писатели! – удивилась Лина.

– А что вы, Кира, думаете о Кармашове? Смогли бы вы достоверно состряпать жизнеописание героя, все сведения о котором сомнительны? – спросил Башмачков.

– Все факты в наше время легко проверяются, – ответила Коровкина. – На это существуют интернет и библиотеки. Если окажется, что все вранье – я вместо его биографии напишу поучительную сказку. Что-то типа «Тени» Андерсена. Помните, как там герой приказывает в конце: «Тень, знай свое место!».

– Для профессионала написать все, что угодно, не проблема, – усмехнулся Егор Капустин. – Это и есть показатель мастерства. Мы, современные фантасты, и не такое придумываем. Создаем, так сказать, параллельную реальность. Здесь же на семинаре заказчики дают нам карт-бланш: типа фантазируйте, как хотите, только в жанре реализма.

– Бар открыт? – деловито поинтересовался Башмачков, и получив утвердительный ответ, потянул Лину за руку: – Пошли, расслабимся!

Бывали дни веселые

– Ты чего? Какой еще бар, поздно уже! – слабо сопротивлялась Лина, когда Башмачков потащил ее в направлении местного «очага разврата».

– Ленин когда-то писал про революцию: сегодня, мол, рано, а завтра – поздно. – проворчал Башмачков, не выпуская ее руку из своей. – Мне не терпится задать несколько вопросов нашему бармену. Почему-то кажется, что этот Кирилл знает больше, чем мы с тобой можем предположить.

– Добрый вечер, Кирилл! – Башмачков уселся напротив бармена на высоком крутящемся стуле, и Лине ничего не оставалось, как взгромоздиться рядом:

– Сделайте нам «Вдохновение» и «Успех», – попросила она хозяина заведения.

– Через полчаса мы закрываемся, – предупредил бармен не слишком дружелюбно и поинтересовался: – Вам удобно на этих табуретках? Может, пересядете за столик у окна?

Было заметно, что любопытные москвичи раздражают Кирилла, и он не пытается это скрыть. Лина вспомнила. что с другими клиентами бармен тоже разговорчивостью не отличался.