Когда придет Волчок
- -
- 100%
- +
Владик, как настоящий Волчок, первым учуял ветер перемен и объявил другу Аркашке: настал час прощания с книгами. Жизнь с детства приучила его быть гибким и быстро перестраиваться. Он помнил слова деда: когда закрывается одна дверь, тут же открываются множество других. Пришла пора действовать. Волчок потолковал с одними, с другими соседями, выпил водки с бывшими писательскими детьми, не слишком вписавшимися в новую жизнь, и понял: деньги теперь делаются буквально из воздуха. Главное, поймать за хвост удачу. Как учил его когда-то тот же дед: кто не успел – тот опоздал.
Жизнь менялась стремительно. Мэр Юрий Лужков разрешил в столице точечную застройку. Типа где он бросит кепку, там и дому быть. Повсюду стали вырастать многоэтажные башни, увеличивая и без того плотную застройку столичных районов. Владик услышал, что деньги в строительстве крутятся немалые, а главное – делаются быстро. Словом, эта идея «зашла», как стали говорить позднее, ему в голову.
Чтобы войти в девелоперский бизнес на правах соучредителя, требовалась немалая сумма. Владик без жалости и сантиментов продал родовое гнездо – домик в Дуделкино – и снял комнатуху в Москве. Ну, а дальше все стремительно закрутилось, да и сам Волчок принялся крутиться, как волчок. Купил участок земли, продал его под застройку, взял кредит и снова купил… Выполнение одних задач тянуло за собой другие. Владик еще в юности намертво усвоил наказ старого книжного барыги: в бизнесе, как на велике: не будешь крутить педали – шлепнешься в грязь. Вот он и крутил воображаемые педали без передышки. Для начала Волков построил бизнес-центр под сдачу в аренду, потом вырыл котлован под элитный дом, затем построил поселок таунхаусов в ближнем Подмосковье. Народ приезжал в Москву учиться и работать, и квартиры в домах Владислава Волкова раскупались, как горячие пирожки.
Владик быстро сообразил, что девелоперский бизнес – один из самых нервных и опасных. Зато он приносит драйв и огромные барыши. Как-то Волков зарвался и дважды продал одни и те же квартиры в многоквартирном доме. Надеялся, что потом как-нибудь «порешает вопрос». Например, заселит «двойников» в следующую высотку. Как назло, банк, давший ему кредит, разорился, достроить вторую многоэтажную махину не получилось. Обманутые вкладчики начали перекрывать автотрассы и маршировать под окнами префектуры, причем с обидными для Волкова плакатами. История попала в СМИ аккурат перед выборами, и на Волкова завели уголовное дело. Откупиться сразу Владислав Петрович не смог, как ни старался. Пришлось полтора года посидеть в местах не столь отдаленных, пока наконец адвокаты не вытащили его по амнистии.
На свободе Волкова ждали денежки, спрятанные в надежном месте. Прежние связи в мэрии и в префектуре тоже никуда не делись, все чиновники, с которыми можно было «порешать вопросы», оказались в своих креслах. Девелоперский бизнес в столице шел в гору. Внутри Садового кольца поднимались элитные высотки, за МКАДом застраивались новые районы, жилые кварталы вырастали на прежних полях и пустырях, как грибы. Вскоре после выхода на свободу Волков вступил в союз девелоперов и поселился в родных местах – коттеджном поселке, расположенном неподалеку от Дуделкино.
Как-то Владик Волков, теперь уже Владислав Петрович, заехал в крупный хозяйственный магазин. Пока ходил по залам и выбирал стройматериалы для очередного дизайнерского ремонта своего коттеджа, айфон у него звонил не переставая.
– Будем покупать! Немедленно бронируй эти участки! – кричал Владик в телефонную трубку. Через пять минут телефон звонил снова, и Влад опять вопил на весь магазин:
– Будем продавать! Скажи, что я согласен, назначь переговоры на понедельник. Только сам по цене не бодайся, ради бога дождись меня. Будем продавливать их по всем фронтам.
– Ба, какие люди! – перед Владиславом нарисовался немолодой мужчина, чье лицо показалось Волкову знакомым.
– Не узнаешь друга Аркадия? – в голосе Цветкова послышалась обида. – А ведь мы с тобой когда-то пуд соли съели!
– Аркашка, ты? – удивился Волков. В бесцветном, рано облысевшем мужчине действительно трудно было узнать холеного писательского сынка.
– Как сам? Как семья, детишки? – спросил Волков больше из вежливости. Возвращаться даже мысленно в Дуделкино – туда, где он был писательской обслугой и частенько чувствовал себя униженным, Волчку не слишком хотелось.
– Да знаешь, Влад, все какая-то фигня, – Аркадий говорил медленно, словно через силу. – Начал один бизнес– вскоре прогорел. Другой замутил – опять неудача. Жене надоело вечно чего-то ждать, сидеть без денег, и она в конце концов свалила вместе с сыном. Не пойму, в чем дело. Вроде, и опыт у меня есть, и образование экономическое – все равно, блин, сплошная непруха. Видно, не мое это дело – бизнес. Там надо переть напролом, ничего не бояться и ежедневно рисковать. Да ну нафиг, надоело. А ты как?
– Очередной крупняк замутил, – сообщил Волков не без важности, – взял кредит в двадцать миллионов…
– Ни фига себе! – Аркадий посмотрел на друга детства с восхищением и завистью, – а что за тема?
– Девелоперский бизнес, – солидно сказал Владислав. – Строю новые многоквартирные дома. Как когда-то в «Совке» пели, «работаю волшебником».
– Ну ты крутой! – восхитился Цветков. – А меня к себе не возьмешь? Как раз думаю, чем бы заняться. Не пожалеешь, клянусь!
– Заезжай вечерком, потолкуем.
Волков протянул другу детства визитную карточку с адресом элитного поселка. Аркадий Цветков присвистнул. В эту минуту он каким-то шестым чувством понял, что заступил за опасную черту, из-за которой нет возврата.
Ночной гость
– Башмачков, ты еще не позвонил своему дружку – Николаю Васильеву! – спросила Лина и потребовала: – Срочно набери его. Я жду!
– С какой стати? – попытался отвертеться Башмачков, однако по свирепому взгляду Лины понял, что в этот раз она настроена серьезно. Между тем немедленно исполнять женский каприз литератор не собирался. В таких делах мужчина должен сохранять лицо. И точка!
Лина еще раз выразительно взглянула на писателя и направилась к двери. Башмачков догнал подругу, схватил за руку, больно сжал ее пальцы, и прошипел:
– Хорошо, допустим я сейчас позвоню моему приятелю-следаку. И что, по-твоему, я ему скажу? Прости, Колян, мы с Линой опять вляпались в дурацкую историю, которая в итоге может плохо закончиться? Все бросай и немедленно дуй сюда? Как будто мы шестиклассники, которые по собственной дури отправились в поход без физрука Леонида Степановича, о котором ты мне все уши прожужжала, и заблудились в подмосковном лесу. Дескать, теперь все обязаны все бросить и бежать нас спасать.
– Послушай, нам с этой бандой, замутившей, с позволения сказать, литературный «семинар», вдвоем не справиться. Твой друг Васильев быстро найдет в архиве дело Волкова и поможет нам прояснить темные вехи его биографии. Без такого крутого профи, как твой дружбан Колян, в этой мутной истории не разобраться. К тому же, как это ни обидно, наши самодеятельные расследования могут плохо закончится.
Башмачков недовольно запыхтел, однако в конце концов сдался и набрал знакомый номер.
– Привет, Валерка! Ты где? – долетел до Лины радостный бас Коляна.
– Ты не поверишь, – отдыхаю в подмосковном пансионате, – сказал Башмачков, слегка смутившись.
– Ага, понимаю, программа «Активное долголетие» в действии! – хохотнул Николай. – А чо ты там забыл, братан?
– Видишь ли, мы с Линой случайно встретились на литературном семинаре, – еще больше смутился Башмачков.
– А, ну если с Линой, тогда все понятно! – в голосе сурового следака послышались игривые нотки. – Жаль, что вы так далеко, а то могли бы к нам присоединиться. Мы с Березкиной и с еще одной парой отдыхаем в кафешке возле дома. Отмечаем нашу полукруглую годовщину.
Березкиной звали жену Николая Васильева. Пять лет назад полицейский вырвал девушку из рук похитивших ее бандитов, влюбился с первого взгляда и вскоре на ней женился. Характер у главбуха Березкиной оказался крутой, и грозный следак стал нередко давать супруге «признательные показания» о количестве алкоголя, выпитого с друзьями, и благоразумно соглашаться сотрудничать с домашним «следствием».
– Николай, мы с Башмачковым поздравляем тебя и твою замечательную Березкину с пятилетием свадьбы и желаем вам много лет любви и счастья, – Лина выхватила у Башмачкова смартфон и продолжала скороговоркой: – Наш писатель не решился в такой радостный день грузить тебя, а я скажу. Понимаешь, дело слишком серьезное, чтобы откладывать до понедельника.
–Ладно, Линок, не извиняйся! Докладывай! Только, пожалуйста, коротко, – попросил следователь Васильев.
– Надо срочно узнать, за что был осужден и отбыл срок в колонии некий Владислав Петрович Волков. Успел записать? Отлично! Мужчина примерно 50 лет, место рождения – поселок Дуделкино под Москвой.
Лина выпалила это почти без пауз и наконец перевела дух.
– Не волнуйся так, Линок! Завтра я дежурю. Постараюсь найти время и порыться в архиве. В общем, доложу о результатах.
По голосу чувствовалось, что Васильев в ожидании дружеской посиделки настроен весьма благодушно. Однако на всякий случай спросил:
– Надеюсь, в этот раз вас с Башмачковым спасать не надо?
– Не волнуйся, Колян, все в порядке, – соврал Башмачков, выхватив у Лины трубку. – Прикинь: нам с Линой стало любопытно, что за «конкретные пацаны» замутили этот литературный семинар в Дуделкино? Где литература, а где они? Впрочем, литература тут цветет и пахнет, треп о ней идет с утра до вечера. Столько писателей понаехало! Кстати сказать, по ходу пьесы обнаружились три трупа. Короче, «Гамлет» отдыхает!
– Ох уж эти писатели! Все бы вам фантазировать! Развлекайтесь там, только без глупостей. Лину поцелуй! – сказал следователь Васильев и отключился.
– Ты слышала, что Колян велел сделать? – спросил Башмачков и, притянув Лину, принялся ее целовать, опускаясь все ниже и легко справляясь с преградами. Отрывались пуговицы, заедали молнии и застежка бюстгальтера, они путались в белье, хохотали и чувствовали себя совершенно счастливыми. Оказалось, ничего не забыто, просто было надежно запрятано в дальние уголки памяти. Они с изумлением и радостью вспоминали быстрый шепот и сдержанный стон, изгибы тела и запах волос друг друга, родинку у Лины на груди и растительность, правда. слегка поседевшую за минувшие годы, на груди Башмачкова. Из памяти всплыли забавные словечки и краткое, как вздох, ощущение, что они одно целое. Тела их были совсем не юными, как когда-то, но это казалось совсем не важным.
Наконец любовники обессилили и уснули, крепко обнявшись. Как все влюбленные, они втайне надеялись, что их страсть каким-то волшебным образом изменит мир, и утро будет добрым.
Среди ночи их разбудил страшный грохот.
– Ты слышал? – спросила Лина шепотом и села на кровати. – У тебя в номере что-то упало!
– Что? – спросил литератор сонным голосом.
– В твоем номере явно кто-то есть, и этот «кто-то» в темноте роняет стулья.
– Что? – спросил Башмачков, и это «что?» прозвучало теперь совсем по-другому, чем в первый раз – свирепо и яростно. Писатель как был, в трусах, выскочил на балкон.
– Кто здесь? – проорал он в темноту. В ответ в соседнем номере хлопнула дверь, и на лестнице послышались шаги. Башмачков вернулся к Лине. Его трясло от ярости:
– Ты слышишь? Тишина! Смылся, гад! Какой-то воришка решил поживиться моим барахлом, пока я у тебя! – закричал Башмачков. Лина потрясенно молчала. Не дожидавшись ответа, Башмачков немного успокоился и сказал: – Вор на охраняемой территории? Нет, маловероятно.
Писатель, словно лев в клетке, заметался по комнате. Наконец он уселся на кровать и дотронулся до плеча Лины:
– Пойдем, посветишь телефоном, когда я буду брать барьер!
Башмачков перебрался на свой балкон через перегородку, подцепил гребенку на двери, вошел в номер, включил свет, обошел комнату по периметру, заглянул в туалет и через пару минут перелез обратно. Он был в ярости:
– Вот сволочи! Представляешь, погром в номере устроили! Уронили стул, вывернули корзину для бумаг… Лин, прикинь: они что-то искали, суки, но в итоге ничего не взяли!
– Ох, Башмачков, боюсь, они искали тебя!
Башмачков разжал руку, и на кровать упал синий стеклянный шарик.
– Ой, что это? – Лина вытаращила глаза.
– Если бы я знал, – пожал плечами Башмачков. – Ума не приложу. Зачем кто-то притащил в мой номер этот дурацкий шарик?
– Наверное, кто-то любит медитировать, – задумчиво сказала Лина, – он таскает шарики в кармане, а когда нагибался, обшаривая мой номер, шарик выпал. Другого объяснения у меня нет.
Сон слетел с Лины и с Башмачкова, словно пенка с молока. Самодеятельные детективы до утра делились соображениями и догадками и забылись тревожным сном только на рассвете.
Стихи на поражение
За ужином Мария Кармини сделала устное объявление:
– Господа, жду вас в 20 часов в Малой гостиной на мой творческий вечер.
– Извините, я прийти не смогу, должен поработать над рукописью, – сказал Егор Капустин.
– Коллеги, отговорки не принимаются. Если не придете – обижусь, – заявила Кармини таким тоном, что все поняли: не пойти на вечер себе дороже.
– Мероприятие надолго? – деловито поинтересовалась Кира Коровкина.
– Сколько люди захотят меня слушать, столько и буду читать, – заявила Кармини голоском, который внезапно из хрустального стал стальным.
– Пожалуйста, не больше часа, – попросила Кира. В ответ Кармини испепелила ее полным презрения взглядом:
– Мои стихи важнее обывательской болтовни в баре.
Всем поневоле пришлось с ней согласиться.
Лина и Башмачков вошли в малую гостиную и переглянулись: половина стульев осталась свободными. Над роялем криво висел самодельный баннер, изготовленный на скорую руку: «Вечер любителей поэзии».
Поэтесса, как и положено приме, задерживалась. Наконец явилась, одетая в черную бархатную юбку и белую блузку, которую освежал алый с белым рисунком платочек. Миниатюрное телосложение, торжественный черно-белый наряд и треугольный платочек на шее делали Кармини похожей на пионерку. Поэтесса облокотилась о рояль и принялась нараспев читать стихи о любви. Стальные нотки, нередкие в ее голосе, теперь волшебным образом переплавились в хрустальные.
«Давай сядем весной в трамвай!». – предлагала поэтесса лирическому герою, но тот был коварен и на трамвае кататься не желал.
«И мама твоя, и собака твоя, и даже теща твоя мне будут рады», – звенел окрепший голосок поэтессы в Малой гостиной.
– Ну, теща вряд ли, – пробасил Егор Капустин, и Кармини испепелила его в ответ презрительным взглядом.
В гостиную впорхнула администраторша Милана в том самом декольтированном платье, открывавшем татуировку на плече, в каком она встречала в первый день гостей. Девушка села за рояль и стала тихонько наигрывать Шопена под мелодекламацию Кармини. Это сразу же возвысило чтение стихов до уровня культмассового мероприятия. Когда публика устала аплодировать и начала украдкой поглядывать на часы, в зал внесли букет алых роз. Кармини поблагодарила улыбкой безымянного поклонника и послала ему в конец зала воздушный поцелуй. Все головы повернулись в его сторону. У входа в малую гостиную стоял мужчина лет сорока пяти. Он был элегантно и дорого одет, но вот взгляд… Колючий напряженный взгляд, не соответствовавший лирической программе вечера, выдавал в незнакомце много повидавшего человека. Возможно, даже совершившего «ходку» в тюрьму.
– Дааа, странный поклонник у поэтессы. Кажется, я его где-то видела. Этот тип не слишком сочетается с трепетностью и ранимостью нашей голубки. Интересно, кто это? – спросила Лина.
Башмачков в ответ лишь пожал плечами.
Слава дороже денег
Выступления перед публикой всегда заряжали Марию Кармини небывалой энергией. В крошечном тельце пробуждались мощные силы, и она принималась читать стихи, совершенно не заботясь о реакции слушателей. Огонь тщеславия сжигал Машу с ранних лет. Она родилась в Москве, в семье инженеров. Миллионы таких же толковых, деятельных и ироничных технических интеллигентов наполняли в брежневские и горбачевские годы столичные НИИ и КБ. Структурированный, размеренный и надежный мир родителей всегда казался дочери серым и скучным. То ли дело – писатели и поэты, проживавшие в Дуделкино! Маша частенько ездила туда на электричке с подружками, чтобы хоть одним глазком взглянуть на знаменитостей. В то время дуделкинцы были кумирами читающей публики, поскольку люди тогда еще не забросили книги ради сериалов.
Девочка научилась читать очень рано, и рифмованные строки заворожили ее. Поэзия приняла ее в свои объятья, словно ласковое Черное море в Коктебеле. Кстати сказать, Маша с пяти лет плавала прекрасно, и моря совершенно не страшилась. Ей нравилось, что ее кумир Анна Ахматова тоже в юности плавала, как рыба.
В школе Маша уже читала со сцены длинные стихи поэтов Серебряного века. Их мысли и образы причудливым образом переплавились в ее миниатюрной головке, и однажды девочка написала первое стихотворение. Родители послали стихи дочери в центральную газету, и случилось чудо: сердца миллионов читателей горячо откликнулись на криво написанные детские строчки. Стихи крошечной девочки-вундеркинда умилили даже профессиональных поэтов, учуявших острым нюхом свежесть таланта. Машу стали приглашать вместе с родителями на поэтические вечера в столице. Люди в зале плакали от умиления, когда миниатюрное существо с огромными белыми бантами и оттопыренными ушками, розовыми в свете софитов, поднималось на сцену и читало пару бойких четверостиший, написанных в честь бенефиса очередного маститого поэта, ныне почти забытого. Герой вечера брал чудо-ребенка на руки, и зал взрывался аплодисментами. Имя Маши вскоре стало известно самым преданным любителям поэзии. Быть в центре внимания девочке очень понравилось. Скучные будни какой-нибудь «нормальной профессии», напротив, совершенно не прельщали. Родители огорчались, но ничего не могли поделать с железной волей, заключенной в хрупком тельце их талантливой дочки. Маша с юности впитала в себя штампы, которыми дуделкинская молодежь перебрасывалась между собой: «Главное – попасть в Литинститут к хорошему мастеру; пора вступать в молодежную секцию Союза писателей; хорошо бы издаться в серии «Молодые голоса» (тоненькие книжки со стихами печатались тогда в издательстве «Молодая Гвардия»); серьезная заявка на книгу – большая подборка в «Дне поэзии»». Ну и все в таком же духе. Как отличался этот мир от скучной работы Машиных родителей!
Маша рано поняла: главное – стать своей в литературном сообществе. Тогда о дальнейшем творческом и жизненном пути можно не беспокоиться. Молодую и талантливую поэтессу Марию Кармини будут издавать, платить гонорары, рано или поздно начнут приглашать на литературные вечера и награждать премиями. Это все-таки приятнее, чем сомнительная посмертная слава. Старшие коллеги будут покровительствовать, аплодировать в ЦДЛ ее стихам и помогут устроиться в редакцию толстого журнала, хотя бы в отдел писем, или секретарем к маститому поэтому или писателю. Работа секретаря считалась в то время непыльной, правда, и зарплата была крошечной, за счет Литфонда. Зато диковинный для того времени труд «на удаленке» и ненормированный рабочий день казались молодым обитателям Дуделкино весьма привлекательными бонусами, потому что когда-то ведь нужно и писать стихи, повести и пьесы.
Вскоре один из дуделкинских «классиков» предложил Маше, только что окончившей школу, стать его секретарем и выполнять за него рутинную бумажную работу. Девушка долго не раздумывала. Она закричала «да!» и запрыгала от радости, потому что поняла: это еще один шаг к судьбе «профессионального поэта». Был, правда, один небольшой минус. Шеф, беседуя с девушкой о письмах читателей или поправляя неудачные строки в ее стихах, все чаще гладил ее костлявое плечико. Впрочем, Машу это не смущало.
«В каждой профессии есть свои издержки», – думала она, не слишком отодвигаясь от классика отечественной словесности и поглядывая на него влажными мышиными глазками.
Кто под маской?
Лина и Башмачков поблагодарили поэтессу «за чудесный вечер» и заторопились на выход. Милана уже сидела на привычном месте – за стойкой администрации. Пара подошла к ней, чтобы выразить свой восторг.
– Как прекрасно вы на рояле играете! Спасибо за доставленное удовольствие! – воскликнул Башмачков и церемонно поцеловал девушке руку. Милана смутилась и густо покраснела.
– Наверное, вы профессиональный музыкант? – спросила Лина.
– Всего лишь музучилище окончила, – сказала девушка. – С таким образованием два пути – в детсад музработником или в санаторий культоргом – после ужина «музыкальный час» проводить. Типа того, что я у вас сегодня замутила. Музработникам платят копейки, вот я и устроилась сюда администратором. А то на «творческую» зарплату даже вечернее платье не купишь.
– И платье у вас прелестное, и иероглиф на плече красивый, – продолжил рассыпаться в комплиментах Башмачков. – Кстати сказать, а что он означает?
– Это японский иероглиф, и он означает «месть», – сказала девушка с очаровательной улыбкой. Из уст милого создания столь зловещее слово прозвучало диковато, и Лина с Башмачковым переглянулись.
– Ваше исполнение украсило затянувшееся выступление Марии Кармини. Без вашего, Миланочка, участия мы бы до конца эту пытку не высидели, – польстила Лина девушке.
– Кармини! – правда, красиво звучит, – лукаво взглянула на нее Милана.
– Наверное, Мария итальянка? – предположила Лина.
– Ха-ха-ха! Такая же итальянка, как и мы с вами.
Милана явно собиралась сообщить какой-то секрет поэтессы. Лина с Башмачковым навострили уши, но за их спинами раздался звонкий «пионерский» голос.
– Миланочка, как хорошо, что вы еще не ушли!
К стойке администратора подскочила Кира Коровкина и обрушила на девушку ворох бытовых вопросов: сколько программ принимает телевизор, можно ли заказать завтрак в номер, когда будет починена люстра в холле. Когда Кира спросила, сколько стоит вечернее платье девушки, Лина уже была готова ее укусить. Потом подошли другие участники семинара и Милана, извинившись перед Линой и Башмачковым и подмигнув им, пообещала «вернуться к нашему вопросу» завтра.
Ход королевы
Когда при Станиславе Ильинской кто-то принимался рьяно обличать «Совок», она помалкивала. Разве можно убедить либеральных горлопанов в очевидном? В том, что большинство прежних «властителей дум» в наши дни превратились из элиты общества в люмпен-пролетариев? Или в том, что тиражи книг упали в десятки и даже в сотни раз? Или в том, что толстые литературные журналы, прежде издававшиеся огромными тиражами, закрылись, а те, что чудом уцелели, сдают в аренду свои помещения и влачат жалкое существование? Что толку рассказывать молодым хипстерам о том, что в советское время люди читали толстые книги и вели интеллектуальные беседы на кухне за рюмкой водки, а не пялились в экраны гаджетов в кофейнях и зависали вечером над сериалами?
Ильинской было что вспоминать и о чем жалеть. Взять хотя бы радостное и безмятежное детство в конце восьмидесятых. Отец – секретарь Союза писателей СССР и главный редактор одного из толстых литературных журналов, мать – известная переводчица худлита со скандинавских языков. Книги отца, Марлена Ильинского, издавались и переиздавались огромными тиражами. Мать, Нора Ильинская, часто ездила в заграничные командировки от иностранной комиссии Союза писателей. Одним словом, Ильинские были дуделкинской элитой, и остальные, не столь успешные жители поселка, искали их дружбы и покровительства. Соседи часто приходили в гости с подарками для единственной дочки Ильинских, и Стася в те моменты чувствовала себя настоящей принцессой и маленькой хозяйкой гостеприимного замка.
Самые счастливые воспоминания Стаси о детстве были связаны с Пицундой. В трудные минуты она закрывала глаза и представляла себе Дом творчества писателей, спрятанный в самшитовой роще на берегу Черного моря. Стоило ей потом учуять тяжелый аромат роз в ботаническом саду или кофе, сваренного на песке в столичном ресторанчике, или запахи эвкалиптовых деревьев где-нибудь в Турции, как она тут же вспоминала Пицунду. Крепкий кофе, как и домашнее виноградное вино в оплетенных бутылках, детям пить, конечно, не разрешали. Зато Стася и другие писательские детишки часами валялись на горячей гальке у кромки прибоя и наблюдали, как самые молодые и поджарые обитатели Дома творчества мчатся на водных лыжах за маленьким катером. В Пицунде было прекрасно все: первая черешня в июне и медовые дыни в августе, большой теннис на корте днем и кинокомедии Гайдая в кинозале вечером, умные разговоры взрослых после ужина, во время которых можно было незаметно убежать на пирс и любоваться звездами над антрацитовым, а не бирюзовым или ярко-голубым, как днем, Четным морем.