- -
- 100%
- +
Осенних снов метаморфозы
Стынет в озере вода,
Наступают холода,
Да стыдливо раскраснелись клёны…
Улетает в никуда
Дней коротких череда,
Только ветра в проводах глухие стоны…
То ли – иней, то ль – роса,
Серебринка – в волосах,
И суставы на погоду тянет…
Зреют ливни в небесах,
Кружит осень лета прах,
Ничего не жду, она опять обманет…
Лилия Скляр
Осенью Егора частенько накрывало вуалью необъяснимого настроения с привкусом пряной грибной сырости и лихорадочным оживлением удивительно приятного возбуждения. Его воспоминания пахли ностальгической грустью, неоправданными надеждами, смутными желаниями и чем-то ещё до одури приятным, щекочущим нервы, обостряющим восприятие действительности и рефлексию интуиции.
Осень всегда удивительна. Казалось бы – сезон начала конца, когда всё вокруг замирает. А на душе светло. Время контрастов, когда тонко чувствуешь запахи, вкусы, ярче обычного воспринимаешь красоту окружающего мира, когда неожиданно вспыхивают давно забытые переживания и эмоции, душа предвкушает явление чуда, не важно, какого, и так остро волнует магия огня.
А как уютно становится дома. Опять же любовь: не роковая вспышка – самое настоящее чувство. Которое было.
Было.
В памяти Егора всплывали фонари, тускло мерцающие в тёмных обветшалых дворах, коты, противно голосящие в глухих подворотнях: от холода, голода и неразделённой любви, которую им предстояло, во что бы то ни стало завоевать в кровавых стычках с другими пылкими претендентами.
Отчего-то котов было особенно жалко.
Начало студенчества было ознаменовано зубрёжкой, скудным рационом питания, сумбурными встречами в тесных комнатках общежития, лихими скандальными попойками, несовместимыми в принципе случайными компаниями, телефонными звонками в никуда, лишь оттого, что тоскливо и грустно: он совсем один в большом чужом городе. А внутри пустота.
Чего искал, о чём думал? Странное чувство, будто всё это происходило не с ним.
Потом в его серых буднях появилась она, Вероника Евгеньевна, женщина-праздник, преподаватель экономики: худая, нереально невесомая женщина с утончёнными чертами лица, невероятно чувствительной кожей и скульптурными пропорциями тела. Импульсивная, темпераментная, удивительно эмоциональная, с избыточно уязвимой психикой и лирическим восприятием всего на свете, но такая желанная, такая вкусная, просто дух захватывало.
У неё была малюсенькая комната в коммуналке. С телефоном, доставшимся от прежнего жильца, служащего в прокуратуре. Наверно про телефон и номер попросту забыли. Проводная линия коммуникации была для любовников, которым приходилось строго соблюдать тайну, чтобы не нарушать нормы морали, буквально дорогой жизни.
Они дышали друг другом.
Долго дышали, глубоко.
– Мне так хорошо, когда представляю, что ты набираешь мой номер (не просто так, потому что соскучился), как приветливо, немного иронично, совсем чуточку, улыбаешься в трубку. Не знаешь, с чего начать. А я знаю! Знаю, о чём ты думаешь. И чего хочешь, причём всегда – тоже знаю. И я этого хочу. Можешь убедиться, потрогать. Я от тебя ничего не скрываю. Потому что люблю!
Неожиданно-долгожданная близость с женщиной на целых десять лет старше под плакучие аккорды гитарных струн, под трогательно проникновенный голос прекрасной исполнительницы, доступной лишь для него одного, до невменяемости родной и нежной, был волшебным началом по-настоящему взрослой жизни.
Такое не повторяется. Никогда!
Судьба не позволила сказке длиться вечно, хотя душа не соглашалась поставить точку.
Обстоятельства оказались сильнее чувств.
Была ли это любовь – кто знает! Наверно подобные сюрпризы необходимы для духовного и физического развития и не лишены смысла.
Память не зря настойчиво возвращала Егора к этому знаменательному событию, неизменно привязывая давно пережитые ощущения к тем, что будоражат тело и душу здесь и сейчас.
Сердце реагировало на нечаянные ассоциации мгновенным выбросом адреналина, бешеной пульсацией крови, головокружительным послевкусием с разнообразными оттенками беспричинной, но весьма характерной чувственности.
Иногда Егору казалось что осень – разновидность счастья с мистическим подтекстом, которое сложно объяснить словами, но можно прочувствовать.
В сложных жизненных обстоятельствах Егор обычно бросал в воздух монетку. Этому тоже научила Вероника Евгеньевна.
Пока серебряный диск вращается, переживаешь, сомневаешься, предпринимаешь попытку силой мысли остановить её в нужном положении и надеешься на благосклонность судьбы. Важно без тени сомнения принять знак как руководство к действию и верить – всё будет хорошо. Dum spiro spero: пока дышу – надеюсь.
– Со мной нет никого, – рассуждал сам с собой Егор, ожидая автобус, который должен вот-вот привезти с полевых работ жену, – я опять абсолютно ни с кем, потому что не с кем, потому что мне никого больше не надо, потому что меня (таково предчувствие) предала самая родная, самая близкая женщина на свете. Вокруг пустота, вакуум, в котором хочется раствориться без остатка: перестать дышать, прекратить быть. Как же больно говорить о любви в прошедшем времени!
Очень странно, что ностальгия остро проявилась именно теперь, в разгар золотой фазы осени, самого любимого и памятного времени года.
Началось это тремя неделями раньше, в начале сентября, когда Рита отправилась с третьекурсниками на помощь селянам в уборке картофеля.
Это ежегодное мероприятие было обыденным, привычным. Преподаватели отвечали за своих студентов не только в стенах alma mater. Картошку рыли даже профессоры и доктора наук.
Так было всегда.
Или почти так.
Во всяком случае, в их семье картофельные баталии не были драматическим событием.
Егор вызвался проводить жену до автобуса. Разлуки он переносил тяжело всегда.
Прощание было оживлённым. Институтское начальство не поскупилось: заказали духовой оркестр, потрясающе эффектно исполняющий чарующие вальсы.
– Давай покружимся, Рита. Есть повод, я уже скучаю.
– А давай! Согреемся, вспомним молодость. Мной ведь ещё можно увлечься?
– Ещё бы!
Группа отъезжающих состояла в основном из девочек: очаровательных, худеньких, бойких.
– Совсем как тогда, – подумал Егор, вспомнив некстати ту волшебную осень и Веронику Евгеньевну в ней. Их близость тоже вызревала на картошке. Вот только вальсов в их жизни не было, потому, что приходилось соблюдать инкогнито.
Спали студенты вповалку на грубо сколоченных нарах. Сентябрь охапками рассыпал затейливо разрисованные абстрактными узорами листья, а в молодых телах ни на минуту не прекращалось буйное цветение, которому не были помехой ни дожди, ни холод, ни липкая грязь.
Желание причинить хоть кому-нибудь радость будоражило Егору душу. Пусть не саму радость, её предвкушение: блаженный трепет в ожидании пугливого чуда, лихорадочное возбуждение, волнительный азарт, чувственную дрожь. Каждому в юности хочется не тлеть, а гореть.
Как все в его впечатлительном возрасте, юноша бредил желанием любить. И ведь было кого. А приглянулась она, Вероника Евгеньевна.
Учительница вела себя как обычная студентка, хотя была намного старше. Она и выглядела ровесницей: трогательно беззащитной, призрачно невесомой, удивительно хрупкой. Ощущение эфемерности усиливали огромного размера серые глаза, выражающие отчего-то крайнюю степень удручающей меланхолии. Так обычно выглядит одиночество.
Именно по глазам и можно было определить её возраст.
Сквозь её прозрачную бледно-голубую кожу явственно просвечивали мраморные узоры кровеносных сосудов. Удивительно упругую грудь она никогда не подвергала насилию: дерзкие бугорки аппетитной формы самостоятельно удерживали устойчивую выпуклость. Соски яростно рвались наружу сквозь податливую ткань лифа.
Рядом на лежанке они оказались не совсем случайно: Егор намеренно выстроил цепочку событий, предшествующих этому.
От спящей женщины исходил удивительный аромат, вдыхая который можно было сойти с ума от избытка желаний.
Стоит ли описывать банальное стечение обстоятельств, которые не могли закончиться иначе как любовью: ведь он мужчина. Во всяком случае, мог им стать с помощью Вероники Евгеньевны.
Если женщина захочет его разглядеть.
Вероника Евгеньевна против воли млела в присутствии Егора. Юноша сгорал в пламени страстей даже на расстоянии.
На картошке они вели себя чинно, разве что шёпотом обнимались, когда никто не видел, но потом, в её уютном гнёздышке… что же они вытворяли!
Как же смачно в сумеречной мгле его обнажённый силуэт, грозно нависавший над поверхностью кровати, сосредоточенно вколачивал в стонущую под его тяжестью лакомую неподвижность нечто весьма важное.
Он помнил томные сдавленные стоны, протяжное, с нарушениями ритма и глубины порывистое грудное дыхание, ритмичный скрип матрасных пружин, перемежающийся сочными звуками, причудливо мелькающие в сполохах отражённого света тени на светлых обоях и простынях.
Помнил расплывчатые контуры обнажённой грации с воздетыми к небу руками в отражённом от стен лунном свете, изумительно совершенные, изысканно роскошные: осиную талию, широкие бёдра, высоко вздыбленную грудь, бледно-голубую, с блёстками влаги удивительно бархатистую кожу.
Что было – то было. Быльём поросло. Это далёкое прошлое. Рите он ни разу не изменял. Разве что мысленно.
Какой мужчина не проводит взглядом очаровательную озорницу, не разденет её в предприимчивом воображении. Основной инстинкт. С ним не поспоришь. Но фантазии не в счёт. Химеры не имеют плоти, к ним нельзя ревновать.
Перед женой и совестью он был невинен как новорожденный младенец.
Преподаватели и студенты на пункте отправки выглядели одинаково – как туристы.
Рита неуловимо напомнила ему Веронику Евгеньевну: такая же стремительная, улыбчивая, стройная, такая же грудастая. Да и глаза… как тут не влюбиться?
– А спать, спать вы будете отдельно, – спросил Егор, отчего сердце ускорило ритм.
– Откуда мне знать. Каждый год по-разному. Давай прощаться. Так, шестой отряд, занимаем места в салоне автобуса! Виктор! Савельев, вам отдельное приглашение! Всё, Егорушка, чмоки-чмоки. Адрес совхоза оставила на письменном столе. В выходной можешь подскочить, если будет желание и время. Целоваться не будем, неудобно.
– Неудобно что?
– Это же дети. Не надо их провоцировать.
– Вот оно что!
– Уж не ревнуешь ли ты, проказник?
– Ладно, проехали. В щёку-то можно?
Когда автобус отъехал, Егор почувствовал как нечто неуютное, тревожное, энергично внедряется в мозг, причиняя душевную муку.
Савельев.
Виктор.
Больше жена ни к кому индивидуально не обращалась. И смотрел он на Риту как-то не так, мимолётом что ли, но цепко, словно проколоться боялся. Опять же, до руки её дотронулся, когда в автобус садился.
Самоуверенный, ладно скроенный, крепкий. Совсем как он в молодости.
Егор задумался. Начал припоминать детали прощания, подгоняя мимолётные наблюдения под сиюминутные ощущения.
Он всегда сомневался, даже в том, что сам завоевал чувства Вероники Евгеньевны. Она могла ловко манипулировать его незрелыми эмоциями. Женщины умеют выдавать свои цели и помыслы за желания самого мужчины.
Веронике нравилось ощущать всей ладонью его приподнятое настроение. Ещё больше – руководить нескромными желаниями. Казнить или миловать – решала исключительно она. Но Егор был уверен в личной способности запросто высекать искру неистового женского вдохновения и любопытства, в личном праве принимать за двоих решения, в умении возбуждать страсть до точки кипения, до помутнения в мозгу.
Похоже, он ошибался. Как тогда, так и сейчас.
Странного характера дрожь прокатилась по телу, причиняя телесное и духовное страдание, выводя из равновесия. Он не слепой, скорее всего, правильно расшифровал настроение жены. Мальчишка явно откликнулся на едва уловимые знаки внимания, загадочно улыбаясь в ответ на чувственную приманку. Основной инстинкт ошибается редко.
– Вряд ли это была случайность! Что мне с этим предчувствием делать, на стенку лезть? А если ошибаюсь? Отчего самое важное выясняется в конце, когда изменить ничего невозможно, когда жизнь состоялась, когда все мелодии сыграны, даже звуки вальса и близость в танце не прибавили счастья, лишь усилили драматизм ситуации? Почему жизнь мимолётна и в значительной мере случайна?
Мысли медленно разрушали привычный, сбалансированный во всех отношениях внутренний мир. Его личный мир.
Странное ощущение. Словно у тебя, умирающего от голода, забирают последнюю кровь.
Егор долго не решался бросить монетку, – все врут, почему она должна открыть неудобную правду?
Щелчок. Ещё мгновение, пока серебряный диск кувыркался, он на что-то зыбкое надеялся.
Так не хотелось верить взбесившейся интуиции. Может быть, забыть, сделать вид, что ничего не происходит? Живут же люди в парах, не замечая друг друга: по инерции, по привычке. Изображая любовь, благополучие и счастье.
– Доброе утро, любимая! Извини, вечером буду поздно. Работа. А сам к любовнице. Супружеский секс для здоровья вечером в пятницу. И свобода от всего. В том числе от ответственности. Скучно, противно! Да и не получится. Врать не умею. А пора бы научиться.
Савельев первым соскочил с подножки автобуса при встрече, подал Рите руку. Увидев Егора, суетливо отвёл взгляд, занервничал.
В глазах жены сквозило лихорадочное возбуждение, щёки и шея рдели пятнами, выдавая нервное напряжение, руки не находили себе места, глаза рыскали.
Поцелуй отвергла, по той же странной причине, что и при прощании.
Егор покрутил в ладони серебряную монетку, но бросать не стал, ограничился пристальным взглядом глаза в глаза.
Рита тоже не умела лгать.
Смущение разлилось по щекам. Руки и губы дрожали, выдавая притворное лицемерие, цепляющееся за призрачную возможность уйти от ответа.
– Всё ясно!
– Что тебе ясно, телепат! То, что я устала? Давай не будем выяснять отношения при посторонних. Не знаю, что ты себе придумал. Дома всё в порядке?
– У Лизы пятёрки по всем предметам. Англичанка хвалит. У Ромки зуб выпал. Вчера манту сделали. С велика упал. Как видишь, живём, дышим. А у тебя? Считаешь, нам есть что выяснять?
– Тебе виднее. Не я начала инициировать обряд жертвоприношения.
– Ну да, ну да! Дети тебе сюрприз приготовили. Стол накрыт. Вино, цветы. Я… еле дождался.
– Спасибо!
– Как он тебе?
– Ты о чём?
– О Савельеве. Сексуален, привлекателен, улыбчив, функционально активен, не прочь приударить, набраться опыта.
– Бредишь? Он ребёнок. Как тебе не стыдно!
– Замечательно выглядишь, Рита. Опытность и доступность возбуждают. Вдохновляют, щекочут нервы. Я бы и сам не прочь…
– Сейчас ты меня сильно обидел. Я замужняя женщина, к тому же мать. Угомонись. Где ты нахватался пошлости!
– Я прожил с тобой пятнадцать лет, дорогая. Неужели думаешь, что удастся меня одурачить? Ты горишь как институтка, только что расставшаяся с девственностью; выглядишь, словно блудливая собачонка, сбежавшая от хозяина по интимной нужде. У тебя в глазах коктейль из чувства вины и необъятной похоти. У мужчин тоже есть интуиция.
– Думай что хочешь. Почему не ты причина моего возбуждения? В конце концов, я не обязана выслушивать бред стареющего ревнивца. Едем домой. Мне срочно необходим душ. Три недели без гигиены – слишком утомительное обстоятельство. Напои, накорми, спать уложи. Тогда я тебя выслушаю. И вынесу приговор.
– Я надеялся, у нас всё по-настоящему.
– Чего же монетку не кинул, если сомневаешься? Ей ты доверяешь больше, чем мне, – а про себя отметила, что плохо знает мужа. “Экстрасенс хренов. Можно подумать, сам святой! Как ещё понять, что я всё ещё женщина: желанная, обаятельная, соблазнительная, сладкая. Как, если хоть раз в жизни не сходила налево! Мало ощущать себя молодой, нужно чтобы такой воспринимали другие. Всё! Убедилась и забыла. А ведь Егор меня действительно любит. И это здорово!”
Но воздух всё еще звенел от напряжения.
– Ворон будем считать или домой добираться! Нашёл, чего предъявить. Ладно, целуй, чокнутый. Где я и где он, этот сопливый мальчишка! От кого, от кого, от тебя не ожидала глупостей.
Забытый за двадцать дней аромат женских волос ввёл Егора в состояние интимного шока, отчего у него перехватило дыхание, – вот ведь зараза, опять обвела вокруг пальца. Было у неё с этим мальцом что-то бесстыдное, было. И что с того! Может, меня кризис среднего возраста настиг, завихрение в мозгу образовалось?
– Ты меня любишь, – робко опустив глаза, спросила Рита, разомлев от тепла в такси, доверчиво прижимаясь к мужу щекой, – мог бы ребятню к маме отправить. Я ведь соскучилась, дни считала.
– Врёт ведь. Очень убедительно, но так мило, – уговаривал себя Егор, – как жить без доверия? Наверно я опять всё придумал. Так бывает в разлуке. Долго не виделись. Боже, как же она хороша, моя Ритулька! Осень, опять же. Ностальгия. Отчего всё хорошее и всё плохое случается со мной именно осенью? Наверно что-то не так в мозгу. Или гормоны неправильно настроены. А мне всё равно нравится только эта женщина. Другой не надо.
Рита закрыла глаза, расслабилась, что не мешало чувствовать учащённое Егоркино дыхание, выдающее восторженное волнение от предвкушения скорого интимного свидания.
– Простил, – облегчённо вздохнула Рита, что супруг наивно принял за трепетный стон и обещание сладостного блаженства.
– Непременно извинюсь, – твёрдо решил он, зарываясь лицом в густые пушистые волосы жены, в то время как рука непроизвольно скользнула в вырез блузки.
– Не здесь, Егорушка, не сейчас. Я тоже этого хочу, но мы не дети.
А город задорно тушил фары снующих во все стороны машин в переполненных иллюминациями перекрёстках улиц. Ему, городу, не бывает ни скучно, ни грустно, потому, что он никогда не спит и всех одинаково любит.
И ревновать ему в отличие от нас абсолютно некого.
Читатель мог подумать, что история закончилась на позитивной ноте, но, увы: один раз можно обмануть кого угодно. Приблизительно через месяц Егор основательно задумался о неизбежном разводе, потому, что это не он, а Рита сошла с ума, вцепившись клещами в недозрелого любовника.
Супруги жили вместе, но порознь. Почти год извращённых интимных пыток.
Бывали моменты, когда казалось, что хуже не бывает, что это дно, а значит, можно от него оттолкнуться, предпринять попытку приспособиться.
Дети ведь, семья, дом, мебель. И вообще…
Время пролетело незаметно. Савельев устал от интрижки, испарился, словно его и не было никогда. Обман зрения, мираж.
Можно наверно попробовать вернуть статус-кво, начать жить сначала.
Осенью, оголёнными нервами, проще принимать судьбоносные решения.
Егор как обычно шёл с работы, попал под пронзительно холодный проливной дождь с резкими порывами отнимающего живительное тепло ветра. Он не стал прятаться. Зачем? Жизнь превратилась в нечто бесформенное, однообразно неприглядное, серое. Идти, не разбирая дороги по студёным лужам было куда веселее, чем находиться в одной квартире с женщиной, которая по глупости вычеркнула его из жизни. Продрогнуть до костей, дело пары десятков минут. Зуб не попадал на зуб, ветер пробирал до костей.
– Заболею, умру молодым, – равнодушно констатировал Егор, – любовь без правил, это мерзость! Не эгоизм даже – развращённое самолюбие. А жизнь всё равно прекрасна! Пусть без жены. Уйду! Будь что будет. Дети поймут.
А Рита в это мгновение заливала слезами подушку, жалея себя. Она ведь верила в настоящую любовь, без оглядки следовала за мечтой. И что теперь!
Про дефицит витаминов и недостаток сна
У любви меняется лицо,
Речь, походка, голос, даже имя –
Могут и глаза в конце концов
Стать неузнаваемо другими…
Что же остаётся?
Только то –
Где-то там, на уровне молекул –
То неразличаемое, что
Тянет человека к человеку.
Анна Полетаева
С трудом втиснувшись в набитое до отказа брюхо автобуса, Рита никак не могла дотянуться до поручня. Автобус тронулся слишком резко, чтобы зафиксировать устойчивое положение тела. Ноги остались на месте, а всё, что выше, резко качнуло назад, лишая равновесия. Рита мысленно летела вверх тормашками, но сильные, горячие, явно мужские руки, нежно прикоснувшись к талии, аккуратно предотвратили падение, оставив попутно непередаваемое ощущение, слишком мимолётное, но удивительно сладкое, отчего по телу разлилось предвкушение давно забытой ликующей радости. Мысли неудержимо понеслись вскачь, зарождая странное для замужней женщины трепетное волнение. Автобус встряхнуло. Женщина вновь коснулась спиной чужого тела. Напряглась, не спеша возвращать контроль над неловкой ситуацией. Руки мягко придержали, чуть дольше, чем требовали обстоятельства, случайно или намеренно скользнув по бедру вниз. Как хочется обернуться. Рита затаила дыхание. Было слышно, как трепещет в груди, забыв о приличиях, потрясённое неожиданной интригой сердечко. Душа её томно стонала от внезапно нахлынувшего восторга.
– Ну же, прижми крепче! Я сделаю вид, что не заметила, – вступила она в безмолвный диалог с внутренним собеседником, слегка выгибая спину.
На следующей остановке в салоне стало свободнее. Рита не стала садиться: загадочный незнакомец, вызвавший столь потрясающий эмоциональный отклик в каждой клеточке, стоял позади. Наверно не просто так стоял. Ему явно нравится эта игра. Ей тоже.
Автобус вновь тронулся. Лёгкое прикосновение. Чуть выше талии, затем немного ниже. Так даже приятнее.
Рита боролась с желанием оглянуться, но пробуждённая так некстати среди скопления незнакомых людей чувственность требовала сохранения тайны.
Через пять или шесть остановок порочное возбуждение ввергло её в блаженную эйфорию, замедляя ход времени, подменяя реальные события почти достоверным романтическим вымыслом.
Женщина не заметила, как на волне заразительного азарта проехала свою остановку и ещё половину города.
– Конечная, – громко рявкнул динамик.
Рита, испуганно оглянулась. В салоне никого не было. Сзади тоже.
Дома её ждали голодные дети, неприбранная квартира, тысячи маленьких и больших житейских проблем. И парализованный тяжелейшим недугом муж.
Тебе этого лучше не знать
Настоящая нежность – когда поцелуй – налету -
В наготу перекрестка облёкшись, как в рубище, в свет
И движенье, и привкус такой остается во рту,
Что подкосятся ноги вот-вот, ощутив пустоту,
Когда, словно рисуя углём между нами черту,
Выдыхаешь – привет!
Татьяна Вольтская
В небольшом офисе, торгующем металлорежущими станками и комплектующими к ним, работников-то всего десять человек, трудился на должности программиста Роман Вениаминович Мошкин.
Юноше, возможно мужчине, было двадцать семь лет, из которых он столько же был холост.
Коллектив в организации полностью женский, включая директора. Весь офис – три комнаты: зал, где сидят все: кабинет директора, Лизы Сергеевны, и ещё один, совсем мизерный. В нём трудится главный, он же единственный, бухгалтер.
Несмотря на микроскопический размер фирмы, оборот у них фантастический: контракты миллиардные. Но, это так, к слову пришлось. Не о финансах речь.
Роман Вениаминович хронически холост. Нет у него, да и не было, тяги к запретным наслаждениям, к изумительно лакомым женским прелестям, несмотря на обилие в коллективе разного рода завлекалочек и вкусняшек активного возраста с выдающимися пространственными пропорциями, и агрессивным либидо, отягощённым критической массой неудовлетворённых побочных эффектов. Стоит лишь подмигнуть. Хотите – проверьте сами.
Тщетно. Программист был немногословен и неприступен, как вековая скала, со всех сторон открытая ветрам и волнам.
Роман Вениаминович неизменно вежливо здоровался, откликался на просьбы помочь. Неохотно, рассеянно. Любовь и флирт в любых, даже исключительно скромных вариациях, не входил в число безусловных приоритетов и эффективных стратегий, определяющих его настоящее и будущее.
Зато он мастер писать прикладные компьютерные программы. Удачно реализованный в разработке скрипт способен довести Романа до множественных оргазмов. А женщины не впечатляли.
Впрочем, о процессе любовной игры мужчина осведомлен больше теоретически. Так… случилось однажды дегустировать интимный процесс. Не впечатлило.