Восточный фронт. 1914 – 1917

NORMAN STONE

THE EASTERN FRONT

1914–1917

© Norman Stone, 1975

© Перевод, ООО «Гермес Букс», 2026

© Художественное оформление, ООО «Гермес Букс», 2026

Предисловие

Уинстон Черчилль написал книгу о Восточном фронте Первой мировой войны. Он посвятил ее царской армии и назвал «Неизвестная война». Его книга – блестящее произведение, в полной мере раскрывающее драматизм этого фронта, но основывалась она на очень узком круге источников, в основном немецких, хотя «чувство» темы позволило Черчиллю использовать эти источники гораздо шире, чем это сделал бы не столь известный автор.

Моя основная цель при написании этой книги была относительно простой: заполнить пробелы в военной истории Первой мировой войны. Часто говорилось, что Германия могла бы выиграть войну, если бы в 1915 году выбрала полномасштабное наступление на Россию, как того хотел Людендорф, а не отдельные операции, которые предпочитал Фалькенхайн. Но я не верю, что смелые планы Людендорфа по уничтожению России в 1915 году удалось бы реализовать. Вероятно, именно политика ограничения и изматывания, проводимая Фалькенхайном, дала бы немцам лучшую возможность идти вперед, если бы ему позволили ее придерживаться. А Людендорф просто завел бы их еще дальше вглубь болот и степей, поскольку опрокинуть русскую армию было далеко не так легко, как утверждал Людендорф. Например, до конца 1916 года случаи смерти составляли более высокий процент немецких потерь на востоке, чем на западе, и русская армия захватила даже больше немецких пленных (а ввиду слабости австро-венгерской армии, безусловно, намного больше пленных в целом), чем британцы и французы, вместе взятые. Идея, что на востоке у Германии безграничные возможности, была легендой, каким бы сильным ни было впоследствии ее влияние на нацистское мышление.

В то же время у союзников существовала не менее устойчивая легенда, что Россия, получи она надлежащую помощь от своих западных союзников, могла бы довольно быстро внести решающий вклад в разгром Германской империи в этой войне. Ллойд Джордж достаточно убедительно высказался в поддержку этой точки зрения: «Половина снарядов и пятая часть орудий… потраченных впустую» в крупных западных наступлениях, утверждал он, могли бы оказать решающее влияние на успех России. Я в этом не уверен. В 1915 году русская армия, безусловно, страдала от нехватки материальных ресурсов, но союзники вряд ли могли ее компенсировать, поскольку у них самих был дефицит материальных средств. В любом случае предполагать, что орудия и снаряды могли бы сыграть на востоке более существенную роль, чем на западе, означало бы ошибочно учитывать значение лишь одного количественного показателя. Мое исследование боев 1915 года показало, что снарядный голод очень часто использовался как предлог для оправдания просчетов и дезорганизации, сыгравших гораздо более важную роль в поражениях России в этом году, чем просто нехватка материальных средств. В любом случае к 1916 году собственное производство военной продукции в России достигло в целом удовлетворительных объемов. На 1 января 1917 года превосходство России на Восточном фронте было в некотором смысле сопоставимо с превосходством западных держав во Франции 18 месяцев спустя. Но чтобы добиться поражения Германии на Восточном фронте, требовалось намного больше, чем просто отправка орудий и снарядов.

Это открытие стало для меня неожиданностью, поскольку я, вслед за Головиным и другими, всегда полагал, что русская армия проигрывала сражения из-за острой нехватки материальных средств, и поскольку я, как и другие авторы, считал это неизбежным следствием экономической отсталости царского государства. Но, сверившись с данными о российском производстве военных товаров, я вскоре обнаружил, что эти данные преувеличены, а иногда и выдуманы задним числом. Например, не совсем верно утверждать, что русская армия была не готова к войне и, будучи неготовой, бросилась в бой, желая спасти французов. Между тем еще за четыре дня до того, как русская армия пересекла германскую границу, командиры утверждали, что готовы. Но то, что они понимали под готовностью, конечно же, не соответствовало реалиям военного времени. Они понятия не имели, что их ждет. Однако их «неготовность» обнаружилась после сражений и, по сути, была историей неудач. В 1914–1915 годах нехватка военных товаров была не признаком экономической отсталости России, а скорее медлительностью, с которой ее режим реагировал на нужды войны. Политики и генералы использовали снарядный голод как «политический» повод для нападок на правительство и Военное министерство, поэтому их рассказы о нехватке снарядов воспринимались скептически; артиллеристы списывали со счетов пехотинцев, считая их глупыми паникерами. А когда правительство решалось что-то предпринять, то обращалось к иностранным производителям, которые не выполняли поставки в установленные сроки. Но как только правительство уладило спор с промышленниками, страна оказалась в состоянии производить военные товары в достаточном количестве. К 1916 году она смогла производить самолеты, пушки, противогазы, ручные гранаты, рации и все остальное если не в огромных количествах, как во Вторую мировую войну, то, по крайней мере, в количествах, достаточных для победы на востоке при прочих равных условиях. Например, к сентябрю 1916 года Россия могла производить 4 500 000 снарядов в месяц. Германия производила 7 миллионов, а Австро-Венгрия – 1 миллион. С учетом того, что большая часть этого количества уходила в другие места – на Западный или итальянский фронты, – утверждение, что Россия проиграла войну из-за катастрофической нехватки материальных средств, было не совсем верным.

В связи с этим меня заинтересовала не отсталость, о которой говорили многие авторы, а неспособность страны использовать свой экономический потенциал. Структура армии, воинская повинность, организация транспорта, стратегия, взаимоотношения пехоты и артиллерии и все остальное, что я пытался исследовать, показали, что главным слабым местом страны была, строго говоря, не экономическая, а скорее административная сфера.

Но меня больше всего интересовало, почему страна, военная экономика которой была успешна, как никогда прежде, должна была пройти через огромные социальные изменения, несмотря на то что при наличии врага у ворот, казалось бы, все аргументы были в пользу сохранения единого фронта внутри страны, по крайней мере на это время. Моя последняя глава – попытка объяснить это. Я рассматривал Первую мировую войну не как сведение счетов в огромном масштабе, а как кризис роста, как слабо замаскированный кризис модернизации. Она была гораздо более успешной, чем принято считать. Я думаю, она потерпела неудачу в попытке преодолеть узкое место, которым являлось крестьянское сельское хозяйство. Экономический рост страны во время Первой мировой войны сопровождался инфляцией, и именно инфляция в итоге привела к тому, что в критический момент российские поставщики продовольствия задержали поставки своей продукции. Книга, начинающаяся с описания сражений, завершается обсуждением военной экономики, инфляции и революции в городах и деревнях. Такова была картина Первой мировой войны, и я постарался как можно точнее описать ее ход в Восточной Европе.

Норман Стоун

Колледж Иисуса, Кембридж

Глава 1

Армия и государство в царской России

В 1906 году царская империя, казалось, была на последнем издыхании. Она только что потерпела поражение в войне с Японией, а серия внутренних беспорядков едва не свергла с престола царя Николая II. И вот теперь империя едва оправилась. Ее финансы были в плачевном состоянии, поскольку зависели от французских займов, предоставлявшихся с опозданием и на унизительных условиях. Армия пребывала в смятении, и даже некоторые части императорской гвардии открыто бунтовали. Флот был разгромлен: Тихоокеанский флот затонул в гавани Порт-Артура, а Балтийский после неудачной попытки добраться до Дальнего Востока потерпел сокрушительное поражение в Цусимском проливе. 15 линейных кораблей и 54 более мелких судна ушли на дно, потери, подсчитанные с маниакальной точностью, столь же характерной для царской бюрократии, как и сами потопления, составили 255 888 951 рубль. Сухопутные кампании в Маньчжурии отличались такой же эпической несостоятельностью. Пехота, артиллерия, кавалерия – казалось, каждая из них шла своим путем. Снабжение нарушилось: даже три года спустя у солдат по-прежнему не было гарантированных пайков. И все же генералы, пытаясь объяснить, что произошло, оставались в недоумении. Куропаткин, например, признавал, что передовые отряды казаков были разбиты небольшими отрядами японской пехоты. Но вместо того, чтобы увидеть, что это стало неизбежным следствием изменений в огневой мощи японской пехоты, он предположил, что это произошло из-за трусости казаков. В результате он приказал забрать у них карабины, чтобы отныне они полагались на сабли. Всеобщее непонимание было таково, что властям потребовались годы, чтобы подготовить официальную историю той войны, и в конце концов она была подготовлена лишь для проформы.

Однако поражение, хотя и унизительное, оказалось спасительным, поскольку даже самым убежденным консерваторам оно показало, что систему нужно менять. Последовала серия реформ в армии и в государстве в целом. Была предпринята попытка привлечь на сторону режима средний класс России. Царь издал манифест о создании парламента – Думы и изменил формат кабинета министров, учредив Совет министров с действующим премьер-министром, члены которого стали меньше, чем прежде, зависеть от прихотей царя и его супруги. Хотя и неохотно, были гарантированы некоторые свободы. Так в России впервые появилась свобода слова и собраний, а также профсоюзы. Ограничения, привязывавшие крестьян к земле, были сняты, и даже имел место жест в сторону эмансипации евреев. Какое-то время казалось, что энергия России наконец-то найдет применение, пусть даже и на благо режима, который ненавидели практически все.

Политические реформы совпали с периодом беспрецедентного экономического роста. После 1906 года страна вышла из депрессии, которая на рубеже веков привела к банкротству значительной части ее промышленности. Годы строительства государственных железных дорог и иностранных инвестиций начали приносить плоды, поскольку открылись новые рынки, новые источники сырья и рабочей силы. Череда хороших урожаев в сочетании с высокими ценами на зерно, главный предмет российского экспорта, обеспечила процветание страны в целом. Война с Японией оказала благотворное воздействие, поскольку вынудила правительство, обычно болезненно усердствовавшее в применении дефляционной политики, потратить деньги. Было потрачено 2500 миллионов рублей сверх обычных расходов, что дало такой необходимый импульс потреблению. Наступивший подъем даже позволил России снизить зависимость от иностранного капитала. Иностранцы предоставляли примерно такие же – и даже больше – объемы кредитования, но их доля в капиталообразовании России сократилась с половины в 1904–1905 годах до одной восьмой непосредственно перед Первой мировой войной. Направление кредитования также существенно изменилось: от государственных облигаций к акциям, связанным с ростом в банковском деле, торговле и промышленности. Доходы правительства отражали растущее благосостояние страны, поскольку в период с 1900 по 1913–1914 годы они почти удвоились, достигнув 3500 миллионов рублей.

Русские вооруженные силы извлекали из этого выгоду, поскольку треть государственных доходов направлялась на оборону, и к 1914 году, как с тревогой отмечал германский Генеральный штаб, восстановление России после катастрофы 1906 года завершилось. Армия насчитывала 114,5 пехотной дивизии против 96 у Германии и 6720 самоходных орудий против 6004 у Германии. Строительство стратегических железных дорог было таким, что к 1917 году Россия смогла отправить на войну с Центральными державами почти сотню дивизий в течение 18 дней после мобилизации, всего на три дня отстав от Германии по общей готовности. Аналогичным образом Россия снова стала важной морской державой. В 1907–1908 годах она потратила на свой флот 9 000 000 фунтов стерлингов, в то время как немцы потратили 14 000 000 фунтов стерлингов. Но в 1913–1914 годах она тратила уже 24 000 000 фунтов стерлингов против 23 000 000 фунтов стерлингов у немцев. Планировалось путем военно-морского удара захватить Константинополь и проливы, а морская конвенция с Великобританией допускала сотрудничество против Германии на Балтике. Неудивительно, что в 1914 году немцы были напуганы масштабами грядущей российской мощи.

Но одно дело – преодолеть экономические трудности, совсем другое – преодолеть социальное и административное наследие отсталости, поскольку периоды отсталости сформировали ментальные установки, искоренить которые было труднее, чем саму отсталость. Сможет ли режим выжить в XX веке, зависело от того, насколько он приспособит свои институты к современным требованиям. В вооруженных силах эта проблема ощущалась так же остро, как и в России в целом. По мере того как продолжалась гонка вооружений в Европе, армии становились все больше, а темпы технологических изменений – все быстрее. Обучение должно было выйти за рамки акробатической муштры прошлого, поскольку оружие становилось все сложнее и солдатам требовалось давать необходимые навыки для его использования. Измениться предстояло и составу офицерского корпуса: мужество должно было уступить место тригонометрии, лошадь – двигателю внутреннего сгорания. Модернизация изменила взаимоотношения родов войск, она изменила роли кавалерии, артиллерии, укреплений, пехоты, а иногда и вовсе упразднила их. Чтобы осуществить необходимые изменения и планировать войну в соответствии с ними, армиям требовался центральный планирующий орган, решения которого могли бы преобладать над прежними корыстными интересами. Нужен был Генеральный штаб – корпус офицеров, получивших специальную подготовку в академии и на опыте, не столько для того, чтобы вести войска вперед, сколько для того, чтобы изучать важнейшие аспекты войны.

Необходимость создания Генерального штаба была очевидна в России еще до 1905 года, но его реализация встречала сопротивление. В России доминировала администрация, а не политика, и власть, как правило, доставалась бюрократам, способным управлять системой, а не визионерам, желавшим ее заменить. Существовала академия Генерального штаба, но она выпускала слишком мало офицеров, и, учитывая общую неадекватность офицерского корпуса, эти немногие офицеры в любом случае были нужны для командования войсками, а не для выполнения штабной работы. Даже во время войны 1914–1917 годов начальники штабов были просто заместителями командующих, а иногда и эффективными командирами, а не экспертами по штабной работе. Должности генерал-инспекторов, отвечавших за отдельные рода войск – пехоту, кавалерию, инженерные войска или артиллерию, – обычно занимали великие князья, и их возмущала любая попытка со стороны офицеров Генерального штаба диктовать им. В то же время командиры полков и начальники дюжины военных округов, на которые была разделена страна, считали Генеральный штаб чем-то далеким и напрасно вмешивающимся в их дела. Соответственно до 1905 года Генеральный штаб играл весьма ограниченную роль. Армию возглавлял военный министр, а штаб (Главный штаб, как он тогда назывался) являлся лишь одним из департаментов наряду с другими. Он должен был стать ядром полевого штаба военного времени и состоял из ряда отделов. Один из них, эквивалентный по масштабу топографическому отделу, назывался Генеральным штабом, но был небольшим, и его функции были весьма неопределенными.

Теоретики считали, что поражение России в войне с Японией было вызвано отсутствием полноценного Генерального штаба – инструмента, способного управлять административным аппаратом армии. В 1905–1906 годах ряд докладов влиятельных генералов убедил царя в необходимости перемен, а с возникновением Думы создание функционирующего Генерального штаба приобрело еще большую важность. Теперь военный министр был подотчетен Думе. Если бы власть передали новому начальнику Генерального штаба, подчиняющемуся непосредственно царю, то сфера вмешательства Думы ограничилась бы делами Военного министерства и административной рутиной. Генеральный штаб стал независимым от Военного министерства, и его начальник мог бы обращаться непосредственно к государю. Его распоряжения должны были охватывать артиллерию, военную подготовку, крепостные сооружения, железные дороги, планирование войны, инженерные войска. Военному министерству оставалась текущая работа по исполнению этих распоряжений, а старый Главный штаб теперь ограничивался повышениями по службе, военными тюрьмами, статистикой и делами Туркестана. Великокняжеские должности генерал-инспекторов также продолжали существовать, но между ними и Генеральным штабом постоянно возникали конфликты. Положение 1907 года не прояснило эту ситуацию, но, по мнению Генерального штаба, генерал-инспекторы должны были лишь поддерживать кадры в хорошем состоянии и не более того. Новым начальником Генерального штаба назначили Ф.Ф. Палицына, много лет изучавшего германские военные учреждения. Венцом новой системы стал Совет государственной обороны, в состав которого входили премьер-министр, военный министр, начальник Генерального штаба, их военно-морские аналоги и генерал-инспекторы. Обычно этот орган возглавлял великий князь Николай, генерал-инспектор кавалерии, и в его компетенцию входила вся сфера обороны.

Однако существовали два значительных фактора, которые помешали этой системе стать такой, какой она была задумана. Первый – масштабность административных задач, затруднявшая реализацию воли любого центрального органа, второй – разногласия в среде офицерского состава, из-за которых офицеры Генерального штаба разговаривали преимущественно сами с собой. В конечном счете важнее оказался второй фактор, поскольку он приводил к борьбе за сферы компетенции и тому подобному, что до крайности усложняло управление войсками. В отличие от западноевропейских армий того времени в русской армии не преобладали представители высшего класса. Россия была бедной страной, лишенной того обилия рабочих мест в экономике, которое привлекало социально активное население в более развитых странах. В России, как и в Латинской Америке, пути для социального продвижения открывали церковь и армия, менее востребованные в других странах. Служба в армии являлась средством социальной мобильности, а не убежищем от нее, как в Германии. Амбициозным крестьянам нужна была армия, а армии нужны были амбициозные крестьяне, поскольку иначе она не могла получать достаточного количества офицеров. В прошлом предпринимались попытки ограничить офицерские должности людьми высшего класса, но они неизменно терпели неудачу. Государство не могло позволить себе платить офицерам слишком много. Русский подполковник получал четверть жалованья немецкого, русский капитан – 1128 марок против 2851 немецкого. В России офицеры обычно ездили по железной дороге третьим классом, пока в 1880-х годах Министерство транспорта не согласилось разрешить офицерам с билетами третьего класса ездить вторым классом. В 1870-х годах, несмотря на усилия сделать при наборе офицерский корпус более «буржуазным», треть из 17 000 армейских офицеров не окончили начальной школы; а с 1900 по 1914 год почти две пятых офицеров в чине от младшего офицера до полковника были выходцами из крестьян или мелкой буржуазии. Многие другие были всего лишь на одно поколение младше от такого происхождения. Как правило, это были люди (такие как Деникин, Корнилов или Алексеев), чьи отцы поднялись из крепостного состояния до офицерского звания, прослужив в армии 25 лет и сдав в военных институтах простой экзамен по Священному Писанию и литературе. К этому элементу следует добавить еще один «наследственный» элемент – иностранцев и их потомков, сделавших военную карьеру в России и считавшихся почти личными легионерами царя. По большей части это были немцы, как правило, с Балтийского побережья, которые в середине XIX века составляли треть генералитета. Даже в 1914 году на высоких должностях часто встречались иностранные имена, хотя носители их уже обычно были русскими. Из 16 человек, командовавших армиями в военные месяцы 1914 года, семеро имели немецкие имена, один – голландское, а один, Радко-Дмитриев, до 1914 года служил болгарским посланником в Санкт-Петербурге. Семеро носили русские имена, но двое из них по происхождению были поляками. Таким образом, офицерский корпус был неоднородным, благодаря чему царь уменьшал шансы на военный переворот в испанском стиле и в то же время обеспечивал себя определенными популистскими аргументами. Режим мог представлять собой самодержавие, но в этой системе люди низкого социального происхождения могли найти себе место. Несмотря на то что в некоторых армейских частях – в частности, в кавалерии – доминировали представители высшего класса, в целом они никоим образом не являлись в армии доминирующим элементом. К 1902 году 23,2 % выпускников юнкерских училищ, выпускавших большую часть новых пехотных офицеров, были выходцами из крестьян, еще 20,2 % – из мещан, а две пятых – из дворян, причем безземельных.

В армии, как и в других государственных институтах царской России, шла борьба между патрициями и преторианцами, и царь сохранял свободу действий, балансируя между ними. Царская Россия была не таким простым «дворянско-буржуазным государством», как иногда считалось. Напротив, именно дворяне составляли значительную часть активной оппозиции. Их экономическая база была ослаблена отменой крепостного права и потерей двух третей земель. Одни нашли для себя выход в государственной службе или в земствах, другие остались на своих землях и пытались – часто без особого успеха – наладить существование в новых условиях, третьи перешли в активную оппозицию государству, в котором, как они считали, для них осталось слишком мало места. Из их рядов вышло большое количество либералов и революционеров – традиция, заложенная декабристами в 1825 году и в той или иной форме продолженная большевиками. Из лидеров последних, как минимум, Ленин и Чичерин могли претендовать на статус патрициев. В данных обстоятельствах государству было выгодно вербовать крестьян, которых оно затем могло направить против их бывших господ. Такие бывшие крестьяне часто встречались в армии и полиции, что обнаружил граф Толстой, когда полиция проводила в его доме обыск по подозрению в распространении грамотности.

До 1905 года вооруженными силами управляла целая плеяда царских функционеров, служивших из самых простых побуждений, таких как патриотизм и личная выгода. С одной стороны, это были выходцы из семей военных (Скалоны, Драгомировы), с другой – немцы, всем обязанные царю (Редигер, Эверт, Плеве). Царь снова и снова полагался на таких людей, несмотря на их зачастую преклонный возраст, и в 1902 году назначил 80-летнего военного министра Ванновского министром просвещения. Когда молодые офицеры боролись за создание Генерального штаба, то имели в виду избавление от этих стариков и их системы, которую, как они полагали, полностью дискредитировал 1905 год. Требование создания всемогущего Генерального штаба, несомненно, исходило от патрицианского крыла армии. Только дворяне или буржуазия могли оплатить расходы на обучение в академии Генерального штаба, выпуск которой в подавляющем большинстве состоял из представителей высшего класса. В 1883 году из 122 принятых студентов 58 были из Санкт-Петербурга, а остальные, большинство, – из Варшавы или Москвы. Позднее почти 90 % набора составляли выходцы из среднего или высшего класса. С учетом недавнего появления Думы учреждение независимого Генерального штаба выглядело весьма закономерно, и часто оказывалось, что офицеры Генерального штаба доводятся братьями или кузенами парламентским либералам. Трубецкие, Струве, фон Анрепы, Головины, Звягинцевы, Меллер-Закомельские встречались в Генеральном штабе так же часто, как и на скамьях думского «прогрессивного блока». Для этих людей в армии, несомненно, открывалась возможность сделать карьеру, «открытую талантам». Но слово «талант» они толковали в своем собственном смысле, и их толкование определенно не подразумевало многих офицеров, проложивших себе путь через старую систему. Неудивительно, что офицеры Генерального штаба, чья власть должна была распространяться на всю армию, столкнулись с серьезным сопротивлением со стороны старой преторианской гвардии.

К тому же, хотя эти офицеры являлись самопровозглашенными технократами, они имели обыкновение впадать в чистейший традиционализм. Полные блестящих идей, они не знали, какие из них применить. Уроки Русско-японской войны виделись им не слишком ясно. Например, военно-морское командование признало непригодность используемого ими снаряда, но не знало, каким его заменить, и потому в течение следующих трех лет продолжало заказывать тот же самый снаряд. Артиллерия и пехота, в частности, расходились во мнениях относительно уроков современной войны, обвиняя друг друга в высокомерии. Пехотинцы жаловались, что артиллеристы подвели их, отказавшись «тратить» драгоценные снаряды на выполнение задач пехоты. Артиллеристы жаловались на неграмотность пехотинцев, например, на то, что генерал Драгомиров угрожал военным трибуналом каждому артиллеристу, который использует максимальную дальность стрельбы своего орудия. Похожая ссора разгорелась по поводу многочисленных русских крепостей. Одни офицеры истолковали пример Порт-Артура как свидетельство того, что все крепости настолько уязвимы для тяжелой артиллерии, что их удержание становится пустой тратой времени. Другие увидели в нем необходимость значительного укрепления крепостей, чтобы они могли противостоять тяжелым орудиям. На кавалерию все сильнее ложилось обвинение в избыточности, которое отрицалось с тем большей яростью, что оружие пехоты теперь могло стрелять так далеко и быстро, что достаточно активно выбивало из строя атакующих всадников.