Чаепитие за горизонтом событий

Дисклеймер

Все персонажи являются вымышленными, и любое совпадение с реально живущими или жившими людьми, а также существующими и существовавшими организациями, компаниями и иными юридическими и физическими лицами и их интеллектуальной собственностью случайно.

Предисловие от автора

Вечер. О чём Вы думаете, когда видите садящееся солнце? Какие чувства наполняют Вас изнутри? Что в них особенного? Стоит ли придавать этому значение?

Такими вопросами я задаюсь каждый раз, когда горизонт скрывает небесное светило, но ответ редко остаётся неизменным. Быть может, приходит опыт или мудрость, а может, просто влияют сиюминутные обстоятельства… Одно могу сказать точно, что верное объяснение Вам даст только профессионал. Я же вполне обыкновенный среднестатистический человек, который слишком часто в своей жизни прибегал к крайностям и поспешным суждениям, поэтому не претендую на истинность – только на искренность. Нередко люди путают эти понятия или подменяют одно другим. В общем-то, в отдельно взятом контексте я поступал, да и поступаю время от времени так же, но сейчас важно отделить зёрна от плевел. Не поймите неправильно, это равнозначные по своей важности категории в масштабе общемировой и общечеловеческой значимости, но в субъективности конкретных жизненных обстоятельств, так или иначе что-то из этого может терять в весе.

Так вот, этот самый момент, когда Вы едете в автобусе и слегка зажмуриваетесь оттого, что сквозь стёкла пробиваются уже ослабевшие нежные лучики, или сидите в офисе, приготовившись закрыть жалюзи, но вдруг бессознательно задерживаете дыхание, любуясь редким не пасмурным заходом. А может, Вы сидите на тёплых, прогревшихся за день камнях, погрузив уставшие ноги в прохладную морскую воду и вдыхаете сумеречные ароматы уходящего дня, или сидите дома, потягивая горячий чай, кофе, какао, при этом обняв свою вторую половинку и наслаждаясь близостью. Что Вы чувствуете? Тепло или холод? Только ли счастье? Подумайте, как задумался и я буквально совсем недавно.

Это был самый обыкновенный и непримечательный вечер, когда, открыв дверь в квартиру, человек наконец позволяет себе выдохнуть и немного расслабиться. Под ноты лёгкого джаза, перебиваемые звуками греющегося чайника, в комнате наполненной запахами приготовленного ужина, я просто сел перед распахнутым окном и погрузился в это мгновение с головой. Как-то так сложилось, что весь ворох накопившихся проблем вдруг канул в глубины чертогов разума, и не осталось ничего, кроме момента и меня. Конечно, немного лукавлю, ведь полностью отключиться так и не вышло, да и нельзя абстрагироваться от всего, оставив себя и момент, – мы же не в вакууме живём. Тем не менее именно такое описание позволяет подчеркнуть смысл и важность события, уловить то самое, что хочется видеть в словах carpe diem.

И самое удивительное – не то чтобы солнце садилось как-то слишком отлично от обыкновенного или в этих обстоятельствах было что-то объективно необычное – просто что-то переключилось внутри. Это переключение в большинстве случаев ощущается не как что-то конкретное – оно скорее подобно внутреннему нехарактерному возбуждению, которое переходит в довольно всеобъемлющее спокойствие и лёгкое, но прочное ощущение счастья. Вот так просто сидишь, улыбаешься, пока скулы не заболят, и наслаждаешься мгновением, неповторимыми секундами.

Наконец прекрасная звезда скрывается за линией обозреваемого пространства, переиграв в небе всеми возможными оттенками и отблесками, так точно подмечаемыми импрессионистами, и становится прохладнее. Не потому, что в окно порывается лёгкий ветер, нет – это холод скорее внутренний, не столь связанный с непосредственно физическим явлением снижения температуры. Вы наблюдали такое явление?

Думаю, его может при очень большом желании проследить каждый – нужно только сконцентрировать внимание на ощущениях. Но это не точно, всё ведь очень относительно, и едва ли хоть один человек может претендовать на полное понимание природы и сущности homo sapiens.

Однажды, пару лет назад, меня спросили, почему ближе к концу дня, когда спускаются сумерки, становится грустно и одиноко. По собственному опыту могу сказать: когда заходит солнце, все мы очень остро начинаем нуждаться в новом источнике света или тепла, а не находя такового, впадаем в сонливое состояние или грусть, для которой, казалось бы, нет ни одной видимой причины. Естественно, говоря о грусти, я не подразумеваю глубокую печаль и тоску – так, лёгкое чувство, которое, тем не менее, в зависимости от иных событий может обретать как мизерные масштабы, так и всеобъемлющие, доходящие до самой крайности, «до туда, где кончается горизонт» представлений о возможности и реализуемости будущего, настоящего и существования прошедшего. В этот самый момент хочется обнять кого-то очень дорогого и близкого, и при этом совсем не обязательно говорить что-то – достаточно просто чувствовать, что ты кому-то нужен, что ты освещаешь чью-то жизнь, а кто-то освещает твою. И в эту секунду, «тьма с давних времён процветающая в пустоте, уступает место чистому свету», который все мы ищем, и, как правило, находим. Естественно, отнюдь не только объятья и родные существа ликвидируют чувство наползающего одиночества (это, конечно, перегиб и изрядное преувеличение – речь не только об одиночестве, но это громкое слово, пожалуй, самое лаконичное), эту роль могут выполнять просто какие-то любимые вещи, воспоминания, ситуации, вдыхающие жизненную силу в естество личности.

Вы знаете, для меня, вопрос о грусти и одиночестве сопровождающих сумерки – это один из тех вопросов, мысли в отношении которого сохраняют определённое, выверенное с того самого момента, русло. Интересно, что ответ тогда возник сиюминутно, мгновенно, что случается не так часто, так ведь? Позднее с братом мы возвращались к этому вопросу, наслаждаясь отменным яблочно-вишнёвым соком, дополненным горячими хрустящими сэндвичами, композициями Луи Армстронга, Фрэнка Синатры и видом восходящего за окном светила, с той только особенностью, что огненный шар наоборот скользил вверх по небосводу.

И, как только первые лучики скользнули по нашим лицам, слова стали излишни. И только игла на стареньком электрофоне неспешно скользит по винилу: «But no matter where you go you're gonna find that people have the same things on their minds…»

P.S. Ну а теперь непосредственно о сборнике. Меня всегда подогревало искреннее желание закончить его как можно скорее, хотелось поделиться сборником с окружающими, но его написание растянулось на многие годы – семь лет точно. И вот теперь я чувствую себя родителем, который отводит своего ребёнка в школу, и это оказывается так тяжело – отпустить его, дать ему сепарироваться, понять, что он теперь что-то гораздо большее, чем просто часть твоей жизни. Даже удивительно, как сложно, оказывается, дать ему быть чем-то самостоятельным, отпустить прошлое и многие воспоминания, людей, тепло, которое ты когда-то вложил, отпустить всё это в окружающий мир… В общем-то, мне хочется верить и я буду искренне рад, если читателю будет по пути с этим непутёвым и немного фриковатым, но очень непосредственным школьником. Спасибо за то, что пришли его поддержать в первый школьный день!

Lepidoptera Linnaeus

Мотылёк бился о стеклянную стенку. Метался в этом пространстве. Прекрасный мир был везде вокруг, но так далеко. Слишком далеко, а сил было всё меньше. Но борец отчаянно стремился к свободе, пытаясь силой проложить себе путь.

Мистер Фрост сидел и смотрел на этого маленького чудака. Хотелось смеяться и плакать. За окном в предночных сумерках медленно разбивались капли весенней грозы. В камине догорали старые трухлявые переплёты каких-то забытых книг, прячась в угольках истлевающей рамы, которая когда-то была частью старинного холста, изображавшего какое-то очередное сумасбродное людское побоище.

Мотылёк всё бился и бился, пытаясь найти выход. Лёгкий слой пыльцы с нежных крыльев укрывал внутреннюю поверхность стекла.

Нужно было выбирать, выбирать между тщеславием, гордостью и тем, чего требовала душа. Чертовски сложный выбор с учётом того, что ответственность за решение предстояло взять одному.

Капли сильнее забарабанили по окну, будто мириады крохотных молоточков застучали по струнам фортепиано.

С каждой минутой выбор становился всё более невыносимым – можно ли брать на себя ответственность за неосуществлённые желания другого, такого хрупкого и нежного существа. Можно ли лишать кого-то того, что, быть может, является самым дорогим? Мистер Фрост по-прежнему сидел и смотрел на мотылька.

Сверкнула молния, ей ответил гром, и буря за окном стихла. Дождь перестал. Мотылёк нашёл пролом в стеклянной стене и вылетел через верх пустого графина. Мистер Фрост прошёл в соседнюю комнату и крепко обнял спящую мисс Гейл, почувствовав каждой частичкой своей души, что нашёл то, что искал больше всего. Он ещё не знал её ответа, но уже чувствовал, что и она сделала свой выбор. Через несколько мгновений он заснул. Стук сердец, и дыхание двух людей слились воедино, две разлучённые когда-то давно частицы стали единым целым.

В камине догорали последние строки Прокламации, по кухне летали обрывки нот. А над головами спящих легонько и неслышно парил мотылёк. Кто-то заглянул в окно, запечатлев своё дыхание теплом на стекле, и оставил три листа бумаги на письменном столе – один чистый лист, один пустой лист с заголовком «Прокламация» и один чистый нотный лист – и растворился в ночи.

Тепло

Удар за ударом вокруг раздавался,

Клубился и бился над просекой…

Отзвуком тихим и низким, и близко

К колосьям дышал.

На поле нескошенном,

Ветром подёрнуты, гнутся, молчат…

Пелёнкою застланный,

Ей строками отданный,

Красный алеющий смотрит…

Где думы белеют… Под шёпот

И шелест внимают с небес короли,

Волчица пока не завоет…

Взлетит и опустится, крыльями скроет,

Вернёт восвояси,

Где пена, и соли, и тополь, и вербы

Склонившись к Вальхалле взовут…

И снова дыхание близко к колосьям,

И вторят неверному вздоху…

Садилось закатное солнце, лёгкими нежными ладонями обнимая лица усталых крестьян. В воздухе носились запахи скошенного сена, мёда и подкрадывающейся осени. Полевая живность, лишаемая с каждым днём крова и пропитания, копошилась на ещё не убранных окраинах поля. Вокруг постепенно смолкали звуки старинных народных песен, с которыми спорилась работа и жизнь наполнялась очарованием звуков, таивших силы и мудрость предков.

Сирко, подобно многим молодым, с добродушной улыбкой человека, выполнившего добрую работу, стоял, подперев косу своими могучими руками, и смотрел, как исчезал за горизонтом хранитель жизни. В душе горело счастье без мыслей и любовь к миру, который так щедро одарял человека богатствами – от этого невообразимого чувства перехватывало дыхание.

Шло время, а хлопец всё стоял, созерцая эту картину, пока последний краешек светила не ушёл озарять своей благодатью других. Тогда он неожиданно вспомнил, что отец просил его поспеть пораньше, чтобы потолковать о завтрем. Юноша быстро очнулся и лихим бегом пустился к хутору. Ветер, свистя в ушах и играя волосами, вещал, поминутно перескакивая с события на событие в своём ежедневном повествовании. Мощная фигура атлета уже через несколько минут показалась из окошка хаты, вдыхая вечерний воздух и последние слова смеркающегося дня. Он как раз успел к началу ужина.

После ужина разошлись все, кроме отца, который курил люльку1, матери, которая прибирала последние тарелки со стола, и Сирко, стоявшего возле и намеревавшегося извиниться перед отцом, прежде чем поговорить о том, что хотел донести до него Василь этим вечером.

– Отец, прости меня, слишком красно было в поле – засмотрелся, – виновато вымолвил хлопец.

– Это ничего – молодость, помню себя в эти годы. Пройди, присядь рядом, нам есть, о чём поговорить, – ответствовал отец. – Ты знаешь, Сирко, я давно хочу потолковать с тобой. Ты уже достаточно взрослый, чтобы говорить о женитьбе. Я понимаю, что ты старательно избегаешь этого вопроса, трудясь на благо семейства и живя миром вокруг. Но тебе пора жениться, посмотри на своих братьев – в твоём возрасте они уже давно нашли себе невест, и тебе пора присмотреть наречену.

Сирко, внимательно слушавший отца, беспокоился, ожидая дальнейшего, но его волнение выдавал лишь румянец на щеках, который легко можно было списать на многое другое.

– Ты думал что об этом, или так и будешь в девках ходить до конца жизни? – подытожил Василь.

– Отец, я думал, но нигде дотоле не случалось мне найти тую особую дивчину, которую мог бы я назвать своею невестой. Много красивых и умных, да не те.

Василь молчал, вдыхая дым из трубки и медленно выпуская его. В очаге мирно пылали угли, лица становились всё темнее, пора было отправляться ко сну, но хозяин медлил, явно над чем-то крепко задумавшись.

– Завтра ты уедешь, сыну, и дорога у тебя будет долгой. Твоя матушка-земля будет ждать тебя, а мы с матерью – молиться за твоё здравие. Но ты инший2, и место тебе с равными, так что назавтра возьмёшь Хустку и поедешь на ней в академию до Киева. Не упрямься, – дополнил отец, видя протесты сына, – это уже решённый вопрос. Уедешь с рассветом – вот тебе немного карбованцев, чтобы ты смог жить, а когда доберёшься, тебя встретит дядя Павло – он там преподаёт. Возьми грощи и иди, не спорь с отцом.

– Отец, я благодарен вам за всё, но я не заслужил – это скопленные вашим тяжким трудом деньги! Я не готов.

– Всё сын, пора спать, идём. Добранич.

– Добранич, отец.

Василь ушёл спать. А хлопец посидел ещё немного за столом, и, думая, что всё происшедшее ему только привиделось, ушёл также спать. Тем временем догорали последние угли в печи, медленно, как будто живые, они уходили один за другим в мир теней. Паук в углу, сытно поужинав домашними паразитами, тоже укладывался спать. В этом доме, таком тёплом и уютном, иначе редко случалось.

Кир – полноправный член семейства, хоть и пёс, грелся у гаснущего огня, шумно вдыхая воздух посреди тишины погружённого в сон дома. Он как настоящий хранитель оберегал покой сердца этого дома – очага. За окном исполняли свои ночные песни сверчки, а месяц одарял их волшебным светом. Завтрашний день будет совсем другим, но никто и ничто об этом ещё не догадывалось.

Наутро пришли серые, будто тени, люди. И потушили очаг, и загасили свечи многих в этот мрачный день. Ударила гроза, холодные капли мешались с кровью, грязью и землёй, омывая восковые фигуры. Сирко лежал подле хаты и глазами, полными надежды, подёрнутой последними нотками страха, смотрел вечным пронзающим взглядом в небо. Пришла весна и пришли зелёные люди, а Сирко так и лежал, взирая глазами червоных маков в небесную глубину. Маки тянулись по весне к солнечному свету.

В тех местах и поныне, говорят, волшебные закаты, а земля дарит тепло, которое вобрала в себя от людей, отдавших свою душу.

Оборотень

Шёл мелкий дождь. Его иногда называют моросью, но едва ли это правильное название. Звучит как-то неприятно, будто говоришь с отвращением, эдаким брезгливым пренебрежением. На самом деле это миллиарды мигрантов спешно покидали свой дом, чтобы попасть в новый, а в итоге своего длинного, временами многовекового, путешествия снова вернуться домой. Хотя вряд ли их это сильно волновало – какая-то печальная предопределённость.

Ричард стоял на пороге своего одинокого домика и всматривался в непроницаемую глубину расстилавшегося леса. Глубокий, дремучий, живой – этот природный страж, казалось, оберегавший какое-то неведомое сокровище, шептал, говорил, кричал, шумел и одновременно с тем молчал. Где-то в этой страшной глубине украдкой прятался он – тот, кого траппер боялся больше всего, но в то же время жаждал увидеть и победить. Монстр, который изо дня в день подкрадывался всё ближе и ближе, разрушая мир и покой обитателей окрестностей. Он крал, убивал и был беспощаден, нарушая тишь и покой заповедных лесов. Индейцы местных племён Кри прозвали его онипахтаку3.

Ричард закурил трубку, набитую старым добрым табаком, привезённым откуда-то из Флориды заезжим торговцем. Выпуская клубы серовато-белого дыма, он посмотрел на поляну, где были сложены наколотые дрова, грустно промокавшие под мелкими небесными слезинками. Обернулся, посмотрел на свою срубленную хижину, местами изрядно поеденную насекомыми, на понурую клячу, стоявшую под навесом, почесал свою седеющую голову и задумался. Видимо немало времени и когда Ричард очнулся – на дворе уже смеркалось.

Вдруг слева послышался резкий шум в ветвях. Траппер насторожился. Где-то там же затрещали сучья, а в отдалении послышался ужасающий дикий рёв, пронзающий душу своей болью и безотрадностью. Лошадь нервно заржала.

Ричард схватил топорик и карабин и побежал туда, откуда донеслись звуки. Он пробежал разорённые норы мелкого зверя, сбитые гнёзда каких-то птиц. Поваленные вековые деревья. Где-то замшелые, а где-то ещё яркие белые кости всякого малого и большого зверя – от енота и до лося. Так он бежал, пока не стемнело окончательно, тогда, не разобрав дороги, он споткнулся и растянулся всем своим телом на лесной прогалине, едва не угодив носом в лужу.

Вышла луна. Когда он очнулся, дождь по-прежнему россыпью бриллиантов ниспадал на лесные просторы. Ричард заглянул в лужу, что была перед ним, и остолбенел. Из воды на него смотрел искажённый злобой, чёрствостью и хладнокровной жестокостью лик чудовища. Он смотрел и смотрел, и с каждым мгновением всё больше понимал, что нашёл искомое зло. Вот он, монстр во всём своём обличии. Вот тот, кто убил несчастных животных, тот, кто ради забавы убивал и грабил честных лесных обитателей, тот, кто повалил лесных великанов, чтобы доказать свою власть, тот, кого поклялись уничтожить индейцы Кри – это он сам. Он понял, что, пытаясь найти и убить проклятого гризли, который жестоко расправился с бедной женой Ричарда много зим тому назад, он стал худшим ужасом этих мест, который в порыве мести ослеп…

С тех пор никто его не видел. Местные жители говорят, что он сгинул в болотах, что прячутся в лесных чащобах. Местные органы власти сходятся на том, что с ним расправились индейцы, приводя в доказательство сожжённый дом и исчезнувшую без сбруи лошадь. Но сами Кри говорят, что Великий дух дал ему просветление, и траппер ушёл к последним переселенцам из почти полностью забытого племени Онейда, где обрёл покой, доживая свой век в борьбе за оплату непомерного долга перед этим миром. Какая история правдива – каждый определяет для себя сам.

Золото

Потрескивали угли. Маленькое чудо – коротенькая жизнь, созданная, чтобы украсить этот мир, отдать тепло и исчезнуть. Прекрасная роза со всеми переливами золота, солнечных лучистых тонов и алых губ. Такоё тёплое и маленькое существо, которое в холодный зимний вечер согревает закостеневшие от холода сердца. Сердце, которому суждено биться совсем чуть-чуть, но отдавать неимоверно много.

Месье Реми сидел рядом и ни о чём подобном не думал. Он пил крепкий кофе в «Кафе де ля Пэ» на углу площади Оперы и бульвара Капуцинок, мельком поглядывая на новостную сводку в «Фигаро». За окном спешно проносились экипажи, а не слишком богатые люди, что не могли позволить себе такую роскошь, старались как можно скорее добраться до тёплого очага. Зима 1885 года выдалась очень холодной.

В этот день у месье должна была состояться встреча с представителем Французского географического общества. Планировалось обсудить условия финансирования экспедиции в северные широты, в которой был заинтересован месье Реми. Дело в том, что новые золотые месторождения в северной части бывшей Новой Франции, обнаруженные местными трапперами, давали серьёзную для волнений среди банкиров по всему миру, и наш герой не хотел оказаться не у дел. Ведь кусок золотого пирога никогда не бывает лишним. Поэтому, ожидая месье Тиро, он нервно поглядывал на часы, которые не решался спрятать в карман своего тёмно-бурого жилета. Но время не шло быстрее – оно с ужасным упорством отказывалось ускориться хоть на мгновенье.

Вдруг он почему-то абсолютно случайно посмотрел в сторону соседнего столика. Прошла какая-то секунда, даже меньше, он положил несколько франков возле чашки кофе – достаточно, чтобы оплатить заказ и заодно порадовать услужливого официанта. Спешно накинул своё пальто, головной убор и вышел быстрым шагом, почти выбежал. Поймав первого попавшегося возницу, он только сказал: «На Аустерлицкий вокзал, как можно скорее!» А затем в ошеломлении стал всматриваться в проплывающие вокруг пейзажи.

Он верил, что должен успеть, иначе и быть не могло. Через десять с лишним минут месье Реми уже прибыл на вокзал, рассчитал извозчика и полетел к кассам.

– Один билет до Тулузы, ближайший! – сказал он полусонному замёрзшему кассиру. – Багажа нет, класс – какой остался. Несколько удивлённый кассир выдал соответствующий билет на поезд, который вот-вот должен был отойти и спешно выпускал пары.

Ещё мгновение и локомотив дрогнул, лёгкий толчок пронёсся по всему составу от головы до хвоста, заскрежетали колёса – огромный дремлющий огнедышащий дракон отошёл, едва наш герой успел подняться в вагон.

Дорога была долгой. Казалось, огромное чудовище, проглотившее всех несчастных людей, движется намеренно медленно, как будто после обеда, чтобы успеть переварить свою добычу. Месье Реми попал в очень простой вагон, чуть ли не для самых бедных пассажиров, но ему повезло: вокруг не было почти никого, поэтому он уставился в зимнюю серовато-белую даль, нервно покусывая губу и поминутно вынимая и отправляя обратно свои карманные часы.

Спустя полчаса ему надоело, рука устала, и он просто безжизненно опёрся на стенку. Голод – эта противная человеческая слабость – начинал давать о себе знать, ведь, кроме получашки кофе, месье Реми ничего не приходилось потреблять в это утро.

Так прошло около девяти часов. Наконец поезд прибыл на перрон вокзала Матабио. Месье Реми поспешно сошёл. Увидев одинокого скрипача, который переводил дух, закончив играть Концерт №4 фа-минор «Зима» Антонио Вивальди, герой немедленно направился к нему:

– Добрый день! Прошу прощения, месье, не подскажете, на бульваре де Страсбур до сих пор продают лучшие цветы в городе? – вымолвил он, приближаясь к замерзающему музыканту.

– Добрый день, месье! Хотя он был бы ещё добрее, если бы не такой ужасный холод, – хриплым голосом ответствовал Жак Бугро. – Так и есть, там уже многие годы находится лавка с цветами, но Вам придётся поторопиться до закрытия – в такой мороз они не будут слишком долго ждать покупателей.

– Благодарю! – сказал тулузец. – Возьмите эти часы. Продав их, Вы сможете отогреться и сберечь свой талант для более погожих деньков, – дополнил месье Реми, протягивая свой карманный счётчик, неумолимо сокращавший его жизненное время.

– Благодарю Вас, месье, но не стоит, я ведь не сделал ничего существенного! – с неподдельным удивлением в голосе воскликнул бы Жак, но голос его уже не слушался, и поэтому вышло так, что он едва просипел эти слова.

– Вы сделали для меня так много! Просто пока этого не понимаете… Не глупите, такие предложения однозначно каждый день не поступают, к тому же я надеюсь Вас послушать в следующий свой приезд, а это едва ли произойдет, если Вы замёрзнете от холода, – ответил месье Реми.

В ответ скрипач только кивнул, и на его лице проступила тёплая, несколько поблекшая от мороза улыбка.

Затем банкир остановил проезжавший мимо пустой экипаж и направился в цветочную лавку. Там он купил букет из лучших роз, что можно было сыскать не только в Тулузе, но даже сам Париж позавидовал бы красоте и нежности этих цветов в такую ненасытную стужу.

А оттуда пешком, сквозь снежную сарабанду и бесчисленные кадрили метели, месье Реми дошёл до кладбища Тер-Кабад. Там он с большим трудом отыскал полузабытую могильную плиту, изрядно потемневшую, местами осыпавшуюся. Он опустился перед ней на колени и положил цветы.

– Дорогая мама, здравствуйте и простите меня! Я так виноват, ведь сегодня Ваш День Рождения, а я совсем забыл… Я забыл о том, что вы с отцом сделали для меня, а ведь только благодаря вам я достиг всего. Простите, мама, я забыл о настоящем счастье и всю свою жизнь хотел только достигать большего. Простите меня, я подвёл Вас, разучившись любить…