Навьи тропы

Глава 1. Дорога в никуда

Солнце клонилось к закату, когда Велеслав увидел первый череп.

Гнедой жеребец ступал узкой лесной тропой, что вилась между вековых сосен и чёрных елей. Три года минуло с тех пор, как он покинул родные края, — три года княжеской службы в далёком Киеве, где небо выше, а люди шумнее. Три года без северного леса, без его тихого шёпота, без смолистого запаха хвои.

Теперь возвращение.

Тропа тянулась знакомая — каждый поворот, каждый замшелый камень, каждая кривая берёза, склонившаяся над дорогой, словно старуха над колыбелью. Но что-то переменилось. Лес стал тише. Не спокойнее — именно тише, словно затаился, словно ждал.

Велеслав натянул поводья. Конь всхрапнул, прянул ушами, но с места не двинулся.

Впереди, там, где тропа раздваивалась, разделяясь на три пути, стоял столб. Высокий, почерневший от времени, врытый в землю на перекрёстке. Велеслав помнил его — мальчишкой боялся проходить мимо, потому что старики говорили: на перекрёстках нечисть собирается, там граница между мирами тонка, как первый лёд.

Раньше на столбе не было черепа.

Теперь был. Человеческий череп, желтоватый, с трещиной через левую глазницу, надетый на верхушку, как шапка. В пустых глазницах гнездились сухие листья. Ветер шевелил их, и казалось, что череп моргает.

Велеслав перекрестился — по привычке, перенятой в Киеве, — и тут же одёрнул руку. Здесь, в Криволесье, крест не помогал. Здесь помогали другие слова. Старые. Те, что учила мать, пока была жива.

— Чур меня, — тихо сказал он. — Чур, чур, чур.

Конь фыркнул. Череп не двинулся.

Велеслав тронул поводья, направляя жеребца по левой тропе — той, что вела к деревне. Но когда всадник поравнялся со столбом, что-то заставило его обернуться.

Череп смотрел на него.

Не в пустоту, не на дорогу — именно на него. Глазницы пусты, но Велеслав чувствовал взгляд. Холодный, изучающий, как у старика, который знает о тебе больше, чем ты сам.

— Что тебе надо? — спросил Велеслав, и голос прозвучал глухо в сгущающихся сумерках.

Ветер стих. Листья в глазницах перестали шевелиться.

А потом череп улыбнулся.

Это было невозможно — у черепа нет губ, нет мышц, нет ничего, чем можно улыбаться. Но Велеслав видел улыбку так же ясно, как свои руки на поводьях. Кости сложились в подобие ухмылки, трещина расширилась, обнажая тёмную пустоту внутри.

Конь заржал и рванул с места так резко, что всадник едва удержался в седле. Велеслав не стал оглядываться. Не стал смотреть, улыбается ли череп ему вслед. Просто гнал коня вперёд, по тропе, что становилась всё темнее, всё уже, всё больше походила на туннель между деревьями.

Лес сомкнулся за его спиной.

---

Когда Велеслав выехал к деревне, уже стемнело.

Криволесье лежало в низине, у реки, что огибала его с трёх сторон, словно змея, свернувшаяся вокруг гнезда. Дома — низкие, крытые соломой и дёрном, — жались друг к другу, как испуганные овцы. Кое-где горели окна, но свет был тусклым, дрожащим, словно боялся выходить наружу.

Велеслав спешился у околицы. Конь дрожал, покрытый потом, и не хотел идти дальше. Пришлось тянуть его за повод, шептать ласковые слова, которые помнились с детства.

— Тихо, тихо, Воронко. Свои мы. Свои.

Деревня встретила тишиной. Ни собак, ни голосов, ни скрипа колёс. Только где-то далеко, у реки, плескалась вода. Мерно, ритмично, словно кто-то большой и невидимый ходил по дну.

Велеслав шёл по единственной улице, чувствуя, как взгляды из-за ставень впиваются ему в спину. Дома узнавались — вот изба кузнеца Радимира, вот дом ткачихи Милавы, вот колодец, у которого бабы собирались за водой и сплетнями. Всё знакомое. И всё чужое.

У одного дома, у самого края деревни, стояла женщина.

Старая — сгорбленная, с лицом, изрезанным морщинами, как кора старого дуба. Седые волосы выбивались из-под платка, руки тёмные и узловатые, как корни. Она стояла неподвижно, глядя на Велеслава, и в глазах её не было ни радости, ни удивления.

— Заряна, — сказал он, узнавая. — Здравствуй.

Женщина не ответила. Смотрела долго, словно взвешивала что-то в уме. Потом медленно кивнула.

— Вернулся, — сказала Заряна. Голос сухой, как шелест мёртвой травы. — А зачем?

— Домой. К сестре. К роду своему.

Она покачала головой. В глазах мелькнуло что-то — то ли жалость, то ли страх.

— Нет здесь больше дома, Велеслав, сын Велеслава. Нет здесь рода. Есть только долг.

— Что ты говоришь, бабушка? — Он нахмурился. — Где Лада? Где староста? Где все?

Заряна отвернулась. Подошла к двери своего дома, толкнула, и та отворилась с протяжным скрипом, словно стоном.

— Заходи, — сказала старуха. — Переночуешь. А утром... утром сам увидишь.

Велеслав колебался. Что-то в этой женщине, в голосе её, в том, как стояла она — неподвижно, словно ждала чего-то, — заставляло внутренности сжиматься от холода.

Но ночь была близка. Лес за спиной дышал сыростью и мраком. А дом — это дом. Даже если пахнет бедой.

Он вошёл.

---

Внутри было темно. Пахло дымом, сушёными травами и чем-то ещё — сладковатым, тяжёлым, как запах старой крови. Заряна зажгла лучину, и по стенам заплясали тени.

Велеслав огляделся. В красном углу — не иконы, а деревянные фигурки. Перун с топором, Мокошь с веретеном, Велес с медвежьей головой. Старые боги. Те, которым молились до того, как пришли люди с крестами.

Печь натоплена. На столе — горшок с кашей, краюха хлеба, кринка молока. Простой ужин, но голод дал о себе знать только теперь.

— Ешь, — сказала Заряна, садясь на лавку у печи. — А я посмотрю.

Велеслав сел за стол. Взял ложку — деревянную, грубо вырезанную, с трещиной на ручке. Зачерпнул кашу.

— Скажи мне, — проговорил он, не поднимая глаз. — Что случилось? Почему деревня молчит?

Заряна молчала долго. Потом вздохнула — тяжело, словно вытаскивая этот вздох откуда-то из глубины.

— Беда пришла, — сказала она. — Три года назад. Как раз когда ты уехал.

— Какая беда?

— Разная. Сначала скотина пропадать начала. Потом дети. Потом... — Старуха замолчала, глядя в огонь. — Потом Лада.

Ложка замерла в руке Велеслава.

— Что с Ладой?

— Ушла. К воде. Ночью. Никто не видел, как. Только следы остались — до реки, а там... — Заряна пожала плечами. — Вода забрала.

— Искали?

— Искали. Всё дно обшарили. Нет тела. Нет Лады. Только... — Она снова замолчала.

— Только что?

— Венок её нашли. На берегу. Свежий. Хотя она его не плела. И цветы в нём были чёрные. Таких не бывает.

Велеслав отложил ложку. Аппетит пропал.

— А остальные? Люди пропадают?

— Пропадают, — кивнула Заряна. — Каждые семь лет — по одному. Вот и срок подошёл. Старики говорят: Врата открываются. Навь забирает своё.

— Врата?

— Не знаю я, милок. Я баба простая. Только знаю: пока живёшь по правилам — живёшь. Нарушил — пропал. Вот и весь сказ.

Велеслав молчал. В голове роились мысли — тёмные, тяжёлые, как вода в глубоком омуте. Лада. Сестра. Младшая, смешливая, с косой до пояса и глазами, как весеннее небо. Она всегда боялась воды. С самого детства. Как же она могла уйти к реке?

— А волхв? — спросил он. — Доброслав? Он что говорит?

Заряна вздрогнула. Лицо её потемнело.

— Доброслав... — Старуха покачала головой. — Доброслав теперь другой. С тех пор как Лада ушла. Он... он служит Ей.

— Кому — Ей?

— Моране. Хозяйке Нави. Той, что ждёт жениха.

Велеслав поднялся. Стул скрипнул по половицам, и звук показался оглушительным.

— Я пойду к нему.

— Не ходи, — Заряна схватила его за руку. Пальцы холодные, как лёд. — Не ходи ночью. После заката — не ходи. Не пей из реки. Не смотри в воду. И если услышишь, как тебя зовут по имени — не отзывайся. Слышишь? Никогда не отзывайся.

Велеслав посмотрел на неё. В свете лучины лицо старухи казалось маской — тёмные провалы глаз, резкие складки, сжатые губы.

— Кто зовёт?

— Разные, — прошептала Заряна. — Русалки. Мавки. Те, кто был людьми, а стал... другим. Они поют. Красиво поют. А потом — тянут на дно.

Она отпустила его руку. Отвернулась.

— Спи, — сказала. — Ложись у печи. А утром... утром поговорим.

Велеслав не стал спорить. Слишком устал. Слишком много вопросов без ответов. Слишком много страха в этой деревне, в этом доме, в этой женщине.

Он лёг у печи, на овчину, и закрыл глаза.

Сон не шёл.

Лежал и слушал. Как трещит огонь в печи. Как скрипит половица под ногой Заряны, что-то делающей в темноте. Как ветер шевелит солому на крыше.

А потом услышал плеск воды.

Не реки — река далеко. Плеск близко. Прямо за стеной. Словно кто-то стоял в темноте и хлопал ладонью по луже.

Велеслав открыл глаза.

В окне, на стекле, были видны мокрые следы рук.

Маленьких. Женских.

Следы медленно сползали вниз, оставляя за собой дорожки воды.

---

Велеслав не помнил, как встал. Помнил только, что ноги сами понесли его к окну. Заряна куда-то исчезла — в доме было тихо, только огонь в печи догорал, бросая красные отблески на стены.

Он подошёл к окну. За ним была тьма. Не просто ночь — тьма, густая, как дёготь, в которой не было ни звёзд, ни луны. Только чёрное ничто, прижавшееся к стеклу.

И в этой тьме — женщина.

Стояла спиной. Длинные волосы, мокрые, спутанные, падали до пояса, закрывая белую рубаху. Босая. Неподвижная, лицом к лесу, спиной к дому.

Велеслав не мог отвести взгляд. Знал, что не должен смотреть. Знал, что надо отвернуться, задернуть занавеску, позвать Заряну. Но тело не слушалось. Тело хотело смотреть.

Женщина медленно повернула голову.

Лица он не увидел. Только профиль — бледный, как мел, с длинными ресницами и губами, синими, как у утопленницы. Она смотрела не на него. В сторону реки.

А потом улыбнулась.

И исчезла.

Стекло осталось чистым. Никаких следов. Никакой воды. Только ночь за окном и вой ветра в трубе.

Велеслав отшатнулся. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали. Хотел закричать, позвать кого-нибудь — но голос застрял в горле.

На полу, у окна, блестела лужица воды.

Он наклонился. В лужице лежала прядь волос. Длинная, чёрная, мокрая.

И рядом — крошечная косточка. Белая, гладкая, размером с фалангу пальца.

Велеслав выпрямился. В голове билась одна мысль, настойчивая, как комар:

Она звала. Она выбрала.

Он посмотрел на дверь. Заряна всё ещё не вернулась. В доме было тихо.

А за окном — снова плеск. Ближе. Громче.

И голос. Женский. Мягкий, как шёлк, сладкий, как мёд.

— Велесла-а-ав...

Велеслав замер.

— Велеслав, — повторил голос. — Иди к реке. Я жду.

Слова текли в уши, заполняли голову, вытесняли мысли. Велеслав почувствовал, как ноги снова двигаются сами собой — к двери. Руки тянутся к засову.

Не отзывайся. Никогда не отзывайся.

Он сжал зубы. Изо всех сил. До боли в челюсти.

— Чур меня, — прошептал. — Чур, чур, чур.

Голос стих. Плеск прекратился. Тишина — глухая, звенящая — обрушилась на дом.

Велеслав сполз по стене на пол. Сидел, обхватив колени руками, и слушал, как колотится сердце.

Утром он уйдёт. Утром найдёт Ладу. Утром разберётся.

Но сейчас — просто сидел в темноте и ждал рассвета.

А за окном, в ночи, кто-то ходил по деревне. Босые ноги шлёпали по мокрой земле. И тихий смех — женский, серебристый — плыл над домами.

Смех был повсюду.

---

Рассвет пришёл серым и промозглым.

Велеслав открыл глаза, когда первые лучи — слабые, как свет сквозь толщу воды — просочились через окно. Он лежал на полу у стены, где и уснул. Спина затекла, шея болела, во рту вкус пыли и чего-то горького.

Лужицы у окна не было. Прядь волос исчезла. Косточка — тоже.

Заряна сидела у печи. Растопила огонь и теперь мешала что-то в горшке. Пахло травами — горькими, терпкими.

— Вставай, — сказала она, не оборачиваясь. — Ешь. Потом поговорим.

Велеслав поднялся. Тело ломило, словно всю ночь таскал камни. Он сел за стол. Заряна поставила перед ним миску с кашей и кружку с отваром.

— Что это? — спросил он, глядя на тёмную жидкость.

— Полынь. Зверобой. Ещё кое-что. Чтобы тебя не видели.

— Кто?

— Те, кто смотрит.

Велеслав выпил. Отвар горький, как жизнь, но тело прояснилось, туман из головы ушёл.

— Я пойду к Ладе, — сказал он.

Заряна замерла. Потом медленно обернулась.

— К Ладе? — переспросила она. — Ты не слушал меня, что ли?

— Слушал. Всё слышал. Но она — моя сестра. Я не оставлю её.

— Её нет, — сказала Заряна. — Её нет в живых. Есть только то, что осталось. То, что живёт в воде. Оно не помнит тебя. Оно не помнит себя.

— Тогда я напомню, — Велеслав поднялся. — Где живёт Доброслав?

Заряна долго смотрела на него. В глазах было что-то — жалость? страх? — чего он не мог понять.

— За рекой, — сказала наконец. — В капище. Иди по тропе вдоль берега. Но помни: не смотри в воду. Что бы ты там ни увидел — не смотри.

— А если увижу?

— Тогда останешься там навсегда.

Велеслав кивнул. Взял плащ, перекинул через плечо. У двери обернулся.

— Заряна.

— Что?

— Ты знаешь, что случилось с Ладой?

Старуха молчала. Долго. Так долго, что он уже решил — не ответит.

— Знаю, — сказала наконец. — Но тебе не скажу. Потому что если скажу — ты не пойдёшь. А тебе надо пойти. Иначе — конец всем нам.

Велеслав вышел из дома.

Утро было серым. Туман стоял над деревней, густой, как молоко. Дома тонули в нём, словно призраки. Ни людей, ни скотины, ни дыма из труб. Только тишина и сырость.

Он пошёл к реке.

Тропа вилась вдоль берега — узкая, заросшая осокой и мхом. Река была спокойной. Слишком спокойной. Вода стояла неподвижно, чёрная, как смола. В ней не отражалось небо. В ней не отражалось ничего.

Велеслав шёл, глядя под ноги. На воду не смотрел. Помнил слова Заряны.

Но краем глаза видел.

Как в чёрной глубине что-то движется. Тени. Силуэты. Руки, тянущиеся к поверхности. Лица — бледные, размытые, с открытыми ртами.

Они не всплывали. Просто были там. Внизу. Ждали.

— Велеслав...

Он вздрогнул. Голос тихий, но отчётливый. Шёл из воды.

— Велеслав... брат...

Велеслав узнал этот голос.

Лада.

Он остановился. Сердце сжалось. Руки задрожали.

— Не смотри, — прошептал сам себе. — Не смотри. Не смотри.

— Брат, — голос ближе. — Мне холодно. Помоги мне. Я здесь. Внизу. Помоги.

Велеслав закрыл глаза. Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Кровь потекла по пальцам.

— Ты не Лада, — прошептал он. — Ты не она. Ты — вода. Ты — Навь. Чур меня. Чур.

Он пошёл дальше. Быстрее. Почти бегом.

Голос за спиной стих.

А когда Велеслав обернулся — река была пуста. Только чёрная гладь и туман.

Впереди, за рекой, показалось капище.

---

Капище стояло на холме, в стороне от деревни. Велеслав помнил его — мальчишкой боялся ходить сюда. Здесь стояли идолы, здесь приносили жертвы, здесь молились старым богам.

Теперь капище выглядело иначе.

Идолы почернели. Кое-где повалены, кое-где — обгорели. Земля вокруг вытоптана, усыпана костями — птичьими, звериными, а может, и человеческими. В воздухе пахло гарью и чем-то сладким, тошнотворным.

В центре капища, у главного идола — того, что изображал Морану, — сидел человек.

Старый. Худой, как скелет, с длинными седыми волосами и бородой, спутанной, как птичье гнездо. Одет в рубище, а на шее висело ожерелье из костей — маленьких, аккуратно просверленных.

Доброслав.

Велеслав подошёл. Волхв не двинулся. Сидел, глядя в огонь, что горел перед идолом — маленький, чадящий, но не гаснущий.

— Здравствуй, Доброслав, — сказал Велеслав.

Волхв медленно поднял голову. Глаза мутные, как у слепого. Но смотрел он — прямо на Велеслава.

— Пришёл, — сказал Доброслав. Голос скрипучий, как несмазанное колесо. — Я ждал.

— Ждал?

— Она сказала. Сказала, что ты придёшь. Что будешь искать. Что не поймёшь.

— Кто — она?

Доброслав улыбнулся. Улыбка страшная — зубы гнилые, дёсны кровоточат.

— Морана. Хозяйка. Та, что ждёт.

— Где Лада?

Волхв молчал. Смотрел в огонь. Потом заговорил — тихо, нараспев, словно читая молитву:

— Лада ушла в воду. Лада стала водой. Лада теперь — невеста. Невеста для того, кто спит внизу. Того, кто ждёт своего часа. Того, кто придёт, когда Врата откроются.

— Какие Врата?

— Навь. Мир мёртвых. Он рядом. Всегда рядом. Только тонкая грань отделяет нас. И грань эта — вода. Река. Каждый раз, когда кто-то уходит в воду — грань истончается. Каждые семь лет — Врата открываются. И тогда... — Волхв замолчал. Потом прошептал: — Тогда приходит Он.

— Кто — Он?

Доброслав поднял руку. Указал на идола Мораны. На лице — деревянном, почерневшем, с пустыми глазницами — что-то шевельнулось.

Велеслав отшатнулся.

— Ты должен уйти, — сказал волхв. — Уйти, пока не поздно. Ты не спасёшь её. Ты только станешь одним из них.

— Я не уйду без сестры.

— Тогда ты умрёшь.

— Пусть.

Доброслав снова улыбнулся. И в этой улыбке было что-то — не злорадство, не насмешка. Что-то вроде жалости.

— Храбрый, — сказал волхв. — Глупый, но храбрый. Что ж... — Он поднялся. Медленно, с трудом, опираясь на посох из чёрного дерева. — Иди за мной. Я покажу то, что ты ищешь.

Волхв пошёл к идолу. Обошёл его. За идолом, в земле, был люк — деревянный, обросший мхом, с кольцом вместо ручки.

Доброслав потянул за кольцо. Люк открылся. Из-под земли пахнуло холодом и сыростью. И чем-то ещё — сладким, тошнотворным, как запах разложения.

— Вниз, — сказал волхв. — Там — Она. Там — твоя сестра. Иди. Если смеешь.

Велеслав подошёл к краю. Заглянул.

Тьма. Густая, как дёготь. И в этой тьме — ступени. Ведущие вниз. В глубину.

Он посмотрел на Доброслава.

— Ты пойдёшь со мной?

— Нет, — волхв покачал головой. — Мне туда нельзя. Я живой. Пока живой.

Велеслав вздохнул. Перекрестился — по привычке. Потом сплюнул через левое плечо.

И шагнул вниз.

---

Ступени были скользкими, покрытыми слизью. Велеслав спускался медленно, держась за стены. Стены холодные, влажные, и казалось, что дышат — медленно, глубоко, как спящее существо.

С каждым шагом становилось темнее. Свет от люка остался далеко вверху, превратившись в крошечную точку. Воздух тяжелее, гуще, пропитанный запахом воды и гнили.

А потом Велеслав услышал пение.

Тихое, далёкое. Женский голос — или голоса — пели что-то протяжное, тоскливое. Слов он не разбирал. Только мелодию — тягучую, как патока, и печальную, как плач по мёртвому.

Велеслав шёл на звук.

Ступени кончились. Под ногами была вода. Холодная, по колено. Он пошёл дальше, раздвигая воду руками. Вода густая, как кисель, и липкая.

Пение стало громче.

Впереди забрезжил свет. Бледный, зеленоватый, как гнилушки в лесу. Велеслав пошёл быстрее.

И вышел в пещеру.

Огромная. Своды терялись в темноте. Стены светились — покрытые мхом или чем-то ещё, что давало этот мертвенный свет. В центре пещеры было озеро — чёрное, неподвижное. А на берегу...

На берегу сидели женщины.

Их было много. Десятки. Молодые и старые, красивые и уродливые. Сидели на камнях, на земле, у воды. Некоторые расчёсывали волосы — длинные, мокрые, спутанные. Некоторые пели. Некоторые просто смотрели в воду.

А в центре, у самой кромки, стояла девушка.

Длинные волосы, белая рубаха, босые ноги. Стояла спиной. Смотрела в озеро.

Велеслав узнал.

— Лада, — прошептал он.

Девушка вздрогнула. Медленно обернулась.

Это была она. Сестра. Лицо — её, глаза — её. Но что-то было не так. Кожа слишком бледная, почти прозрачная. Губы синие. И глаза... глаза пустые. Как у рыбы.

— Лада, — повторил Велеслав. — Это я. Велеслав. Брат твой.

Девушка смотрела. Долго. Потом наклонила голову — как птица.

— Велеслав? — сказала она. Голос был её — но с чужой интонацией. Словно учила слова, но не понимала значения. — Брат?

— Да. Я пришёл за тобой. Я спасу тебя. Пойдём.

Лада улыбнулась. Улыбка пустая. И страшная.

— Спасти? — переспросила она. — Меня нельзя спасти. Я — невеста. Я жду.

— Чего ждёшь?

— Его. Того, кто придёт. Того, кто откроет Врата. Того, кто заберёт всех.

— Кого — всех?

Лада повела рукой. Указала на женщин вокруг. На воду. На стены.

— Всех, — сказала она. — Всех, кто ушёл в воду. Всех, кто ждёт. Мы — невеста. Мы — свита. Мы — врата.

Велеслав шагнул к ней. Вода плеснула под ногами.

— Лада, послушай. Ты — человек. Ты — моя сестра. Ты не...

— Я — русалка, — перебила Лада. — Я — та, что живёт в воде. Я — та, что забирает. Я — та, что ждёт.

Она шагнула к нему. Ближе. Ещё ближе. Теперь стояли лицом к лицу. Лада смотрела — пустыми глазами, в которых не было ни узнавания, ни любви.

— Иди, — сказала она. — Иди домой. Забудь меня. Забудь всё. Иначе...

— Что — иначе?

— Иначе останешься здесь. Навсегда.

Лада подняла руку. Коснулась его щеки. Пальцы холодные, как лёд.

— Иди, — повторила она. — Пока я ещё помню, кто ты.

Велеслав смотрел на неё. На сестру. На ту, с кем рос, с кем играл, кому рассказывал сказки. На ту, что теперь стояла перед ним — чужая, холодная, мёртвая.

Он не мог уйти. Не мог оставить её.

— Нет, — сказал он. — Я не уйду.

Лада вздохнула. И в этом вздохе было что-то — то ли печаль, то ли облегчение.

— Тогда ты умрёшь, — сказала она. — Как все.

Она отвернулась. Пошла к воде. Ступила в озеро. И вода сомкнулась над её головой.

Велеслав бросился за ней. Но воды было по грудь, по шею, и что-то тянуло вниз — за ноги, за руки, за одежду.

Он боролся. Бил руками. Кричал. Но тьма наступала. Холод сковывал тело.

Последнее, что он видел — лицо Лады. Бледное, спокойное. Она смотрела из глубины.

А потом всё исчезло.

---

Велеслав очнулся на берегу.

Солнце стояло высоко. Небо серое, но светлое. Река текла спокойно — обычная река, не чёрная, не страшная.

Он лежал на песке. Мокрый с головы до ног. Во рту вкус тины и крови.

Велеслав сел. Огляделся. Капище на месте — на холме, за рекой. Доброслав стоял у идола, глядя на него.

Велеслав поднялся. Ноги дрожали. Но он стоял.

Он посмотрел на реку. На воду. Там, в глубине, что-то блеснуло. Может, рыба. Может, что-то другое.

Велеслав отвернулся.

И пошёл к деревне.

Он не знал, что делать. Не знал, как спасти Ладу. Не знал, как закрыть Врата.

Но знал одно: не уйдёт. Не сдастся. Пока жив — будет искать.

А где-то за спиной, в реке, снова плеснула вода.

И тихий голос — женский, знакомый — прошептал:

— Брат...

Велеслав не обернулся.

Но внутри что-то оборвалось.

---

Глава 2. Хлеб и соль

Утро выдалось ясным.

Велеслав проснулся на овчине у печи, когда солнце уже поднялось над лесом. Заряна хлопотала у стола — резала хлеб, наливала квас в глиняную крынку. Пахло ржаной коркой и топлёным молоком.