Когда нет смысла в именах

– Ты не справедлива к себе. Желаешь тихой, спокойно яркой жизни. И все это сейчас тебе недоступно. По какой-то причине, думаешь в старости все задуманное придет. Может и так. Смотря чего хотеть. Твоя неинтересная, бессмысленная работа раздражает тебя, выматывает как каторга. Таких как ты миллионы и вы растрачиваете лучшее годы, огромные силы на абсолютное ничто. Начиная от вооружений, заканчивая любыми мелкими учреждениями, которые строят свое существование на куче бумаг. Их так много, что единой системы управления нет нигде. Все так далеко зашло, что уже никто не знает как должно быть, как правильно. Тратите драгоценное время, простаивая в очередях к чиновникам ради какой-то бумажки, подписи, печати. Сколько в этом занято народу? Зачем? Если ваш мир сугубо материален, что тоже не лучший вариант,.. они ведь ничего не производят, и другим приходится работать за себя и за кого-то еще. Платите кучу налогов. Честно заработанные тружениками деньги улетучиваются в неизвестных направлениях.

С ранних лет и до самой смерти вы живете только в запретах, каких-то нелепых правилах, рамках, которые не облегчают, а усложняют существования. Но поверь мне, ваше строение общества – не догма, бывает иначе. Людей из года в год заставляют… сразу учиться, не тому, чему хотелось бы, а тому, чему кто-то решил вас научить. Кому-то, кого вы даже не знаете, виднее, чему вас учить, а чему не стоит. Затем работа за гроши. Это очень выгодно, зарабатывать на чьем-то труде миллионы, чтобы не жить в воздвигнутых для большинства рамках. Ваши великие вершители судеб, как вши на теле – отъедаются пока не лопнут, но до этого момента не одну душу утянут за собой в пропасть. Потому и мечтаете о старости, о смерти, ведь трудно осознавать всю бессмысленность такого существования. Ежели случается чудо, виднеется свет в конце тоннеля, с воодушевлением берешься за работу, планируешь, жертвуешь всем, но когда доходит до оформления документов, начинаются подводные скалы, которые зачастую разбивают корабль мечты и ты тонешь из-за нехватки подписи, денег на взятку и другой мелочи, без которой прекрасно можно обойтись. Оправдываетесь, мол по-другому нельзя, или кричите, покажите нам как и мы сделаем. Реально не ищите ни компромиссов, не хотите видеть – уже показывали, как и не раз. Когда случиться увидеть – следующая отговорка: не умеем. И так до бесконечности. Но верь, так не будет всегда. Люди очнуться от сна. Наступит время страшной переоценки ценностей и жизни вообще. Не может горстка людей владеть планетой, и уж тем более им не подвластны умы миллионов. Будет час, и все люди в одно мгновение поймут свою значимость. В мгновение ока исчезнут бедные и богатые, рабы и господа, порок и преступления. Осознание единства вселенной исключат убийства и воровство. Ведь глупо воровать у себя самого.

– Аня, – его голос стал ласков как пение птиц вокруг, – мне нужно кое-что тебе сказать.

В его глазах и так было все сказано, но девушка как никогда хотела ошибиться.

«Так не должно быть, – твердило сердце, – я его ждала всю жизнь».

– Мне пора улетать, – прозвучало как гром.

Константин говорил еще долго, но она его уже не слышала. Ей стало жаль себя, жаль своей судьбы, которая снова ее обманула, оставив наедине с болью. Выпустила надежду и, не дав насладиться, забрала обратно.

– Ты не обижайся, скажу еще кое-что. В своем мире ты обречена, быть несчастной. Твоя чистота здесь – порок. Хорошие люди у вас никому не нужны, они изгои. Есть, конечно, выбор: или превратиться в зомби, слившись с остальными, или в одиночку сражаться с тем, что не суждено побороть. Во всяком случае, ты не сможешь, система тебя сломает. И в то же время кто-то должен начать драться, добровольно пожертвовать своей жизнью во благе, стать белой вороной. Обречь себя на лишения и обиды, такова участь мучеников. Но так или иначе, выбор всегда остается за тобой.

– Когда тебе уходить? – пыталась скрыть она тоску, его слова Аню сейчас вообще не волновали. Перед глазами уже стоял завтрашний день без него. День, как и тысячи других, похожие один на другой как единоутробные близнецы. В них нет ни радости, ни счастья лишь презренное одиночество, тянущее вниз.

– Уже скоро.

– Прогуляемся в последний раз.

Он с готовностью поднялся с лавки и подставил ей свою руку.

Шли медленно. Ни о чем не разговаривали, да и о чем теперь им было говорить – двое такие близкие и такие далекие. При расставании навек любые слова звучат глупо и не нужно, лишь заглушая обостренные до предела чувства, затуманивая сердце разумом. Так, сами того не замечая, подошли к концу парка. Зелень плавно переходила в городскую поликлинику. Это новое здание со своими сияющими стеклами и блестящей крышей не совсем гармонировало с окружающими липами и каштанами.

– Мне нужно зайти, – кивнула она на поликлинику, – подождешь?

– Подожду, – как-то растеряно ответил парень и отстранился в тень деревьев.

На самом деле, срочности в визите к врачу не было. Просто Ане нужно было перевести дыхание, побыть наедине, а то еще немного и она бы разрыдалась.

Ветром ворвалась в коридор, пропахший лекарствами и людскими страданиями, машинально свернула за угол и очутилась возле двери с зеленой табличкой. «Кабинет №10 Юров Андрей Александрович – семейный врач» – значилось на ней.

Людей было порядочно. Спросив край, девушка уселась на жесткий табурет и принялась рассматривать потолок. Ей не хотелось выходить наружу, она оттягивала расставание и не знала, как это сделать. В голове бились различные варианты отсрочки неминуемого события. Но все было не то. Из ступора вывела потревоженная чем-то очередь больных.

– Тут все с температурой и, тем не менее, не лезут без очереди. Ждите как все!

Подошедшие позже всех пациенты не желали ждать. По их общению было ясно – отец и сын. Да они и похожи были. Оба маленькие, пухленькие. Солидно одетые. Только у отца в отличие от сына, была небольшая залысина на голове. Парень же обладал величавой белокурой шевелюрой. Постоянно переговариваясь с кем-то по мобильным телефонам, с важной, распущенной походкой поочередно отходили от кабинета на несколько шагов. Впрочем, это не затрудняло, при желании, слушать, о чем идет речь.

– Нет, еще в больнице. Сейчас скупимся и приедем… Что? Уже все собрались, скоро будем. Накрывайте.

– Стас, – подозвал сына поближе, когда тот тоже положил трубку, – очередь большая… Ну да ничего.

Набрал номер и коротко перекинулся с кем-то парочкою фраз. Сразу из кабинета раздался голос врача,

– Фабрикин, следующий заходит. – Уперев глаза в пол люди молчали.

С видом победителя, в порыве превосходства и брезгливости к окружающим, юнец зашел в распахнувшуюся дверь но, гордясь, забыл прикрыть ее за собой.

– В общем, больничный я тебе выписал. Пусть у меня побудет, хоть это и не положено. Через десять дней придешь заберешь… Все печати я поставлю…

Аня все так же незамечено покинула здание, как и вошла в него. Было далеко за полдень и коридоры давно опустели. Ее собственные шаги мягко и противно раздавались где-то в области затылка.

– Везде же такое происходит. Неужели и вправду этого не замечала. И другие не хотят видеть. Легче закрывать глаза и считать, что все так и должно быть. Повсюду маленькая злость, вранье, жестокость и другие пороки, суммируясь, приводят к всеобщему страданию.

Константина нигде не было. На стволе липы, под которой он стаял, маячил белый листок бумаги. Аня дрожащими руками сорвала его со шпильки и поднесла к лицу. Крупные слезы, больно обжигающие щеки, застлали глаза, мешая читать. Смахнула их рукой. Сквозь белую пелену начали проступать строки.

– Прости, я не умею прощаться. Тебе так легче. Как бы ты не уговаривала, я не вправе остаться. Люблю тебя всем сердцем. Твой Константин.

Больше Аня не сдерживала слез. Громко всхлипывая, ни на кого, не обращая внимания, брела обратно по парку.

– Твой Константин, – бесконечно повторяла она, и слезы с новой силой срывались с длинных ресниц.

В небе что-то громыхнуло.

– Я не сдамся, не превращусь. Я буду бороться. Слышишь ли ты меня, – закричала она что было мочи, подняв голову к темнеющим небесам.

Полил дождь. Запахло озоном.