- -
- 100%
- +
Редактор Екатерина Корсакова
© Вивиана Стромская, 2026
ISBN 978-5-0070-7038-6 (т. 2)
ISBN 978-5-0070-7037-9
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
ПРЕДИСЛОВИЕ
Отчего же мы любим?
Или, быть может, мне не стоит снова поднимать эту тему, чтобы не ранить твою утомлённую душу?
К великому счастью или сожалению, всё же, мне кажется, стоит дать тебе возможность переосмыслить понятие любви, вечности, а быть может — предательства и бесконечной ругани.
А ведь любим мы не потому, что у него были серо-голубые глаза, а потому, что это лихая влюблённость, порыв чувств, импульсивность, жертвенность и тревожность — истинный облик того романа.
— Прокати меня, — скажешь ты.
— С удовольствием, — отвечу тебе я, уже предвкушая твою реакцию.
Сегодняшним томным, немного взволнованным вечером твоё тело неимоверно расслабится, а душу будет рвать на части, причудливо смешивая боль с эстетическим наслаждением.
Любовь — значит быть готовым не только жить без человека, но и броситься за ним в любые дали, если ему требуется помощь, дойти пешком на другой конец света или вытащить его из иных измерений, зная, что после этого начнётся кровопролитная война или что вы погибнете тут же. Но любовь — это также умение отпускать, ценить и любить себя, иногда лихорадочно поглаживая свои руки, словно в надежде, что станет легче.
Скажи мне: готов ли ты отказаться прямо сейчас от объекта своего обожания?
Ответ, что таится на дне твоей души, иногда так искусно её щекочет, приводит тебя либо в недоумение, либо в «эстетическое» удовольствие.
Эстетическое удовольствие — звучит уже второй раз. Попробуй на вкус эти слова.
Треск миров, близость апокалипсиса, открытие потайных измерений, нарушение межпространственных законов — или просто сдвиг бесконечности… Знали ли вы, что это рождается из желания власти и по-настоящему сильной любви?
Пролог
«Ты ценишь что-то большее, что-то меньшее, — всё это иллюзия. Есть и ценится только то, чему мы придаем значение».
Такое сильное и забвенное это чувство — любовь. Оно запоминающееся, жгучее, порой рваное и жестокое, но такое желанное, когда ощущаешь взаимность. Ведь любим мы не от ослепительной улыбки или правильных черт лица.
Неужели этого было бы достаточно, чтобы покорить миры, о которых никто не знает, или открыть свою тёмную душу тому, кто потеряется в этом омуте и сбежит, находясь в бесконечных поисках света на пустоши? Но света нет ни в серой необъятной массе, ни в людях, давно прогнивших на этой земле. Или ты такой же, как и я?
Кто ты?
Ты ли это?
Ты станешь моим самым заветным и дьявольски красивым искусителем, или мы действительно те, кто должен бы встретиться после множества страданий? Но что мы можем назвать страданиями? Может быть, они не так далеки от этой простой человеческой тоски?
Или мне просто хочется любви…
Женщина прекрасна. Но ещё прекраснее она становится, когда любима. Когда заметили, что любит она вовсе не кофе по утрам, прожигая себя сигаретами, а особенный травяной чай, собранный в далёком прошлом. Вот, например, та самая лаванда, аромат которой с трепетом проносится по уютной квартире, заставляя по-настоящему прочувствовать запах родного дома.
А может, это просто сон, и всё постепенно начинает рассеиваться, позволяя жестокой действительности вновь захватить твой разум?
Борьба порождает борьбу, а значит, каждый раз сражаясь, я буду сражаться вновь.
Или это мой последний шанс изменить свою жизнь?
Глава 1
Искусство быть жар-птицей
«Белиссимо!» — слышалось из толпы.
«Браво! Браво! Браво!» — крики усиливались, постепенно приобретая почти животный оттенок.
Сегодня люди не унимались, не желая отпускать главную актрису этого, на первый взгляд, жалкого вечера. Восхищённые вопли, заворожённые стоны, разврат и похоть, — воцарившиеся в каждом углу этого незаурядного заведения. Всё это было классикой, к которой привыкли многие жители пока ещё вам не известного города. Дрянная деревенька для героини, давно уже перешагнувшей пределы этого мира — в привычках, вкусах, времени.
Казалось бы, что может быть хуже, чем танцевать в таком месте?
Именно так сказали бы служащие католической церкви неподалёку. Но наша действительность настойчиво стучится в священные двери, за которыми собрались неугомонные зрители, чьи инстинкты, размывающие границы приличия, рвутся наружу, перестав желать сдерживаться.
Гнусное рычание, сопение, деньги, летящие под ноги — на которые актриса откровенно наступала, не стремясь угодить кому-либо. Она танцевала для себя, для своей мнимой души, с каждым днём мечтавшей всё сильнее сбежать отсюда. Её выступления разжигали пламя не только в неспокойной публике, но и в ней самой, раскрывая в себе словно жар-птицу, порхавшую на ветру в стремлении улететь к свободе. Танец сочетал лёгкие, невесомые движения с дерзкими, хваткими — словно она хваталась за пустоту вместо души.
Лунный свет звонко проскакивал сквозь слегка затуманенные окна, лаская изящное плечо актрисы, и стремясь обнажить её ещё больше. Ведь увидеть то, что скрывает этот приглушённый свет, не способна ни одна душа из отвратительной серой толпы.
Можно долго обнажать тело, но лишь однажды оголить свою сущность — или то, что в её понимании есть оголение души.
« — Прошу тебя!» — снова взвизгивали тщедушные гости — «Будь со мной или танцуй, танцуй снова!»
Они вскакивали, подбегали к сцене, пытались дотронуться до бедной девушки — так она называла своих зрителей: «гнилые».
«Эй, ты! Танцуй, я сказал! Танцуй!» — кричал в толпе мужчина, но слова прошли мимо актрисы как будто сквозь стену. — «Да так, чтобы мы были довольны!» — он облизнулся, усевшись поудобнее, чуть не сломав роскошное кожаное кресло под своим весом.
«Омерзительно», — мелькнуло в мыслях девушки, не оставляя места для жалости к таким людям. Но она и не стремилась к любви: настоящее стремление пылало в её цели — которое разгоняло её душу стремительно и неумолимо.
Мечта сжечь этот город дотла или похоронить того гнилого живьём — такой исход её вполне устраивал, в отличие от простых обывателей. Но, конечно, их не спрашивали. Посетители требовали от неё зажигать огонь всё чаще и чаще, завороженно глядя на каждое её выступление. Всё больше купюр попадало ей под украшенные стразами туфли, а в груди росла ненависть; быть может, ей тоже удастся когда-нибудь сбежать…
Ах, какое же было великолепное тело у актрисы! Каждый изгиб — отдельный шедевр, захватывающий разум уставшего от похоти города. А своими пленительными алыми глазами, пронзающими гораздо глубже, чем насквозь — она терзала смятенными эмоциями и возбуждением каждого, кто был рядом. Её хрупкий, на первый взгляд, силуэт виднелся жителям то из окон, то из газет, то даже из их бурных фантазий.
Самым завораживающим элементом её образа были длинные серебристые волосы, медленно, словно живые, танцующие вместе с ней: то прикрывая, то с трепетом приоткрывая белоснежную кожу. В дни полной луны волосы наполнялись неистовым светом — словно божественным свечением или же дьявольским даром.
Кабаре, хоть и стояло немного в стороне от главной площади, было центром жизни города. Известная актриса, некогда похожая на танцовщицу в Мулен Руж, взрывала публику, позволяя увидеть то, что долго таилось и пряталось в снах местных жителей.
Эти сокровенные желания сделали маленькое здание огромным особняком и местной достопримечательностью уже несколько лет. Обвитые чёрным кружевом колонны, изредка выпрыгивающая паутина, мраморные лестницы с кроваво-красными коврами, сплошные постоянные афиши — всё каждый раз поражало гостей особой роскошью и чарующей атмосферой, которая порой накрывала и саму актрису, танцующую и слушающую сотни восторженных возгласов, вспоминая, как всё это покорило её сердце, как и некто, назвавший её ласточкой.
«Грация!» — крикнули вновь. — «Ты прекрасна!»
На секунду я замялась, но затем продолжила танец, наполненный страстью восходящей звезды. Обычно слова от публики звучали грубо и грязно, но сейчас что-то заставило меня подойти к краю сцены, почти нависая над зрителями, вслушиваясь в едва слышный разговор неподалёку, в отдалении от «гнилых», разговор под манящую музыку, которая вторила моему огненному образу.
«Они — черти. Ничего не понимают ни в искусстве, ни в танце. Их мир — вечно спешащие или ленивые люди, ищущие оправдания. Одним словом — гниль», — прозвучал мужской баритон.
«Эй, угомонись, не здесь тебе так говорить!» — шипел кто-то издали.
«Не может быть! — в панике пронеслось в голове. — Хуго! Что ты здесь делаешь?!» — среагировала я на знакомый голос.
«Ты прав, первый день и снова разочарование», — прозвучал он грустно.
«Перестань! Сколько раз уже сюда выбирался и столько же говорил это. Посмотри на нашу Грацию — вот настоящее искусство!» — ответил другой.
«Искусство?» — переспросил первый тихо.
«Да, искусство. Не тебе ли знать о ней».
«Я прекрасно знаю искусство», — спокойно сказал первый, немного задумавшись. — «Иногда оно так же хорошо, как и она, но кое-что она напомнила мне».
«Что же?» — удивился второй.
«Символ вечности. Её танец — словно свет для потерянных во тьме. А может, она сама — эта тьма, которую так грациозно обыграла? Да! Грациозность — вот слово для её танца, танца вечности».
Моё сердце пропустило удар. Виски пульсировали, колени подкашивались, но ради танца я устояла, сделав это изюминкой вечера.
«Этот голос! Этот голос! Это он!» — промелькнуло в голове, и я полностью погрузилась в чужой разговор.
Мужчины, заметив паузу, перешли на шёпот, усложнив мою задачу. Тогда мне оставался один выход — спуститься к столикам и зажечь публику ещё ярче. Нависая над первой линией, я плавно приблизилась, ошеломляя зрителей и вызывая новые возгласы. Ажиотаж работал на меня, и я стала ближе к хриплому баритону, который манил меня уже долгие годы.
« — А ты всё о вечности, сейчас начнёшь философствовать», — бурчал второй.
«Вечность — вот что отличает таких, как она. Её танцы останутся в памяти на долгие годы, а, может, она уже и есть история, покорившая и разбившая много сердец. Мир прогнил, люди тоже — и ты это знаешь. Мне противно смотреть на серую массу без стремлений — они никому не приносят ни пользы, ни спасения. Даже танец девушки, как Грация, не изменит этот обречённый мир. Для полного счастья ей нужно влюбиться в убийцу и отправить его к берегам Стикс», — завершил мужчина, оставив второго в раздумьях, и вышел из кабаре.
Глава 2
Вновь тьма настигла этот вечер, но я в безумии своем.
Посетители продолжали умолять меня зажигать всё чаще и чаще, жадно впитывая каждое движение, каждый порыв моего танца. День за днём моя ненависть к этой серой толпе и одновременно желание вырваться из её хватки росли в груди, словно огонь, жаждущий вспыхнуть ярче.
Одновременно со страстью и бурей в душе в моих глазах отражалась смесь решимости и усталости. Но как можно сдаться, когда танец — это единственный голос моей души, единственный способ сказать миру: «Я здесь. Я жива. Я свободна… или пытаюсь стать такой».
Мои серебристые волосы, играючи ловившие свет ламп и луны, вновь уносились в вихре движений, чаруя и завораживая даже самых чёрствых зрителей. Каждый изгиб тела становился воплощением противоречивой красоты — нежности и грехопадения, огня и холода.
И всё же, среди этой толпы, поглощённой страстью и похотью, за кулисами души слышался тихий голос — тот самый, что заставлял сердце трепетать от надежды и страха одновременно.
Ты — символ вечности. Ты — свет, который не погаснет.
Я знала: где-то там, за границами этого зала, ждал кто-то, кто сможет разглядеть во мне не только огонь, но и раненую птицу, мечтающую о полёте
«— Грация! — безжалостно закричала толпа, резко дергая меня то за кисть, то за плечо, пытаясь удержать. Но попытки прорваться были тщетны.
Безразличие отражалось на моём лице так же чётко, как и ненависть ко всем людям. Как же жаль эту душу света, готовую прильнуть к своей последней надежде.
— Никуда ты не уйдёшь, куколка, — его голос звучал глухо, когда он резко схватил меня за руку и повёл прочь от толпы. — Думала сбежать от меня, моя маленькая Долорес? Ты всегда была слишком свободной… Но свобода — роскошь, которую я тебе не позволю.
Я посмотрела ему в глаза — серые, холодные, как мутная вода в глубоком омуте, — и в них увидела не только страх, но и тщетное стремление к контролю.
— Что у тебя на уме, гниль? — спросила я с ядом, пряча дрожь в голосе. — Попытался меня сломать? Обрести власть над той, кто давно научилась выживать в тени?
— Ты смеёшься надо мной! — рявкнул он, замахиваясь кулаком, но я ловко схватила его руку и в один момент поставила в безвыходное положение. Жестко прижала плечи к стене, подняла локти за спину, и добавила сильный удар по животу. Его лицо исказилось от боли, губы шипели ругательства, лоб упёрся в холод мрамора.
— Я не культивирую страх, — прошипела я, глядя на него сверху вниз. — Я сею хаос в душах таких, как ты. Знаешь, что произошло? Сегодня ты умрёшь в этой игре, среди собственного дерьма, угаснешь, как заброшенная свеча. Запомни это.
Он замычал, дрожа, но молчал — слова для него теперь были роскошью, недоступной в момент, когда я переступала все границы. А внутри меня бурлило страшное смешение ненависти и какого-то сковывающего сожаления — потому что, несмотря ни на что, он был частью грязного мира, в котором я вынуждена была танцевать.
В ушах звучал тихий шёпот — воспоминание о том, что однажды искусство и страсть были спасением — а теперь — словно яд, отравляли всё вокруг. И я не могла позволить этой тьме поглотить себя.
— Пусти меня, Грация, — сипло прошипел он, когда я вновь прижала его к стене. — Я… я могу всё исправить.
— Исправить? — ехидно рассмеялась я. — Если слова — оружие, ты уже потерял битву. А если ты хочешь выжить — знай, что я не прощаю.
Я отпустила руку и сделала несколько шагов назад, давая понять, что этот холодный мир станет для него тюрьмой без выхода.
— Не произноси моего имени больше никогда, — твердо сказала я. — У тебя меньше суток. Постарайся сделать так, чтобы инциденты со зрителями остались позади, иначе конец ждёт не только тебя.
Он слабо кивнул, глядя на меня с каким-то робким страхом — страхом перед тем, что я могу стать не только танцем на сцене, но и холодной смертью, которая придёт без предупреждения.
Мир вокруг казался вдруг зыбким и тяжёлым, как старинная органная музыка, разливающаяся под готическим сводом: стены обнимали меня своим холодом, отражая блеклый свет усталых люстр, к которому я тянулась всякий раз — как к последней искре, уцелевшей после пожара внутри.
Чёрные кружевные тени ползли по колоннам словно призраки несбывшихся мечтаний, напоминая о вечном круге страсти и боли, в котором кружится город и я — его живая легенда, вечная пленница.
«Ах, эта готика! Надменная! Чувственная! Пленительная!» — восхищалась я, наплевав на происходящее, — «как прекрасно, когда один безупречно понимает искусство, а другой тонет в великолепии, превращаясь в него, оставляя свой след в истории, прожигая снова и снова десятки тысяч сердец».
Каждый шёпот обволакивал меня любовью к готике, которой здесь почти не чувствовалось. Потому я довольствовалась «своим» особняком и той притягательной атмосферой, что лишь сильнее побуждала меня бежать за её пределы.
— Я… я… — он начал запинаться, когда я отпустила его. — Сделаю, только… — он слабо вздохнул и боязливо взглянул на меня, — не трогай больше!
Цокнув языком, я направилась прямиком к сцене, в надежде не увидеть ни одного зрителя, чтобы сбежать из этой грязи. Хоть мне и нравилось танцевать даже здесь, с такой публикой и владельцем, которому часто приходилось указывать на его нишу, больше подобных мест у нас не было. Разжигать огонь в душе я могла лишь в танце… или с… — но я тут же осеклась, не позволив мысли продолжиться.
«В борьбе, в войне и в пламени», — неугомонно повторяла я, как слова поддержки, напоминая себе, что справлюсь. Это становление меня. Я и вовсе не заметила, как по щекам катились обжигающие слёзы, словно при мне убивали моих родных, прямо на глазах.
— Позор! — донеслось из зала. — Какой позор!
Я вышла к сцене, оглядев взволнованных и гневных зрителей. Губы прикусила до крови, сдерживая влагу на глазах, а внутренний стержень крепко держал характер.
— Вечер окончен! — гордо объявила я, бросая гнилым свою атласную подвязку — такую же нежную, как и короткое белое платье, ставшее сегодня символом вечности.
— Но, Грация! — кричала толпа, пытаясь прорваться ко мне. Я показательно вытянула руку вперёд, ладонью к ним.
— Куколка! — выли мужчины, игнорируя мой жест и агрессивнее продвигаясь к сцене.
— В борьбе, в войне и в пламени, — прохрипела я, едва сдерживая эмоции, и кинувшись в бегство, скрылась за сценой.
Впереди раскинулись длинные и узкие коридоры, петлявшие так, что каждый поворот заставлял сомневаться в правильном пути. Но благодаря ночным вылазкам я выучила проход, сразу ведущий на главную площадь с небольшим фонтаном, в центре которого возвышался памятник «Человеку, сумевшему победить преступность». Здесь могла бы стоять готическая скульптура или образ человека, приближённого к Богу, но тут — убийца моих близких.
«Также, как и ты — чужих», — заканчивает подсознание, и я с невыносимой болью гляжу на того, кто некогда забрал у меня родных. Туфли удалось снять ещё по пути к публике, теперь я ступаю в грязь по лужам, слушая раскаты грома и наблюдая за происходящим вокруг.
— Это был ты, — вздохнула я, желая услышать за спиной сладостный баритон.
Но его нет. Нет надежды, нет просвета среди пышных туч, нет нравственности в этом знойном мире. Всё бы ничего, если бы не этот танец — наш символ вечности.
А люди суетились: кто закрывал уютную веранду, кто прятался от ливня, а кто ловко грабил. Вот и всё в этом мире: начинаешь видеть особенное, но привычное; проникаешься, пытаешься найти последние осколки любви — но натыкаешься на похоть, воровство и ложь.
«Скажи, — шепчу я себе, — мы же с тобой поменяемся? Поменяем взгляд на этот мир? Возможно, не поздно изменить всё».
Надежда.
Так в душе родилось нечто светлое, заглушающее щемящую боль между рёбрами. Картина заворожила так же быстро, как площадь пустела под дождём. Раскаты грома становились всё ближе, молния металась, освещая и поглощая пространство. Слышен был детский плач, пугающиеся возгласы, душераздирающие вопли. Для моей души атмосфера была привычной: капли дождя проникали под кожу, пытаясь отрезвить разум и вынуть наружу всю боль, окутывающую лёгкие, заставляя дышать лишь рвано, с громким кашлем. Вода стекала до щиколоток, и пошевелиться было невозможно. Боль и страх приковали меня на месте, делая душу смотрителем собственной жизни. Как рвётся платье, как мокнут волосы, как в ступни впиваются острые, словно стекло, предметы.
Раскат грома и удар молнии в шпиль единственного священного места — местной ратуши — окончательно встряхнули меня. Вероятно, в этот момент Николас читал молитву, пытаясь спасти грешников. Но время опередило его — теперь и он найдёт свободу.
Спокойствие сменилось паникой и приливом сил, но я осталась на месте, заворожено всматриваясь в пламя неподалёку, словно наблюдая за камином, — где-то то и дело слышался треск судьбы.
— Ещё одна смерть, — вынесла я вердикт, покачивая головой и пытаясь прийти в себя.
Глава 3
Свобода после смерти
Так обычно говорят герои потускневших кладбищ, походивших не иначе, как на готов. Их бы так и называли в наше время, но мы живем в культуре, где каждый подчиняется деньгам и власти. Различие лишь в том, что у всех свои замыслы и цели, но есть и те, кто разворачивает собственный культ — здесь их зовут либо отбросами, либо кодлами. Второе было для нас привычнее, хотя поначалу вызывало отторжение и смятение.
Во мне не унимался борец за справедливость, пытающийся изменить этот мир, но и он померк — столь же мнимый, как и этот городок, больше похожий на один большой притон. В нем было что-то человеческое, что-то, что казалось мне родным, но и это было жестоко уничтожено теми, кто считал себя праведником и защитником своего народа.
Временами я бродила под ливнем по безлюдным улицам, где мне хотелось верить, что дни всех этих людей сочтены, а меня снова ждет иная, совершенно особая жизнь. По пути мне встречались приглушённые фонари, напоминающие аллею к замку в столице — известному всему миру как замок графа, традиционно прозванного простонародьем «чертова вурдалака». Чуть поодаль все еще бегали дети, гоняя чуть порванный мяч по всей улице и радуясь каждой капле на одежде. В остальном всё было тихо.
Именно за такие моменты я любила жизнь: за полное погружение в себя и абсолютное одиночество. Лишь зная, что ты никому не принадлежишь и волен делать что хочешь, ощущаешь свободу.
Еще будучи в бегах от алчного места, я случайно зацепила платье — оно с каждым шагом становилось всё более рваным. Солгу, если скажу, что меня это смущало: танцуя в кабаре, забываешь о смущении и обо множестве слов, изрядно загрязнивших мою душу.
Подсознание не могло не подметить с ехидством:
— Ну-ну, — шептал мой демон внутри меня, — расскажи, Грация, когда убийцы вдруг обзавелись милой душой?
— Давай без этого, — отвечала я сама себе, предчувствуя острый разговор.
— Будем, дорогая, — вновь зазвучал шепот демона, — пока ты не рассеешь эту плесневелую пелену и не возьмёшь себя в руки.
— Ночь летела напролёт, — негромко запела я, — со мной беседует лишь черт… — вздох и вспышка истерического смешка.
— Грация! — заорал черт внутри меня, или, может, уже за моей спиной? — За тобой… — прошептал, и шаги — хлюпающие по мокрому асфальту — приближались.
Передо мной появилась едва различимая чёрная тень — мой личный демон, мое бремя.
— И в одиночестве забвенном… — продолжала я петь, — мы встретились откровенно. — Перевела взгляд на тень, пытаясь заглянуть в её глаза, но ей было нечего показать — лишь молчание и ожидание.
— Ночь вновь летела напролет, — донёсся сладостный баритон издалека, — с тобой беседует не черт… — голос потух, словно растворяясь в шумах дождя.
— Попытки тщетны, — сказала я сама себе, списывая голос на слуховые галлюцинации, — тебя здесь нет. — Ответом было лишь безмолвие.
— Пора, — тихо пророкотал черт, простёр руку, покрытую мглой. — Тьма — твой дом, она зовёт.