Отпусти меня восвояси. Новый русский эпос

© Эдуард Струков, 2021

ISBN 978-5-0055-1840-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Необходимое предисловие

Я родился в 1966-м на Дальнем Востоке, в обычном таёжном посёлке. Читать начал рано, поглощал всё, что попадётся под руку. С шести лет меня отправили в школу, где я откровенно скучал первые года три. Учился легко, писал сочинения за друзей, трижды выигрывал районные олимпиады по русскому языку и литературе, любил английский язык, историю и географию. Был активным комсомольцем, писал стихи и даже песни, музицировал в ВИА. По совету отца, считавшего главным для мужчины наличие серьёзной профессии, поступать решил в институт народного хозяйства. Получив в 1986 году синий диплом экономиста, распределился на оборонный завод, объездил весь СССР. В 1993-м ушёл в коммерцию, торговал всем – от макарон до обуви. Новый век встретил коммерческим директором завода по выпуску зерноуборочных комбайнов, потом стал генеральным. В 2012-м перебрался в Тверь, поближе к родителям. Женат, сын и дочь. Работаю в Москве.

С 2015 года вернулся к стихам, писал нарративную силлабо-тонику, версифицировал, участвовал в конкурсах, но малоуспешно. В 2020 году по предложению Ирины Чудновой, которой хочу выразить здесь искреннюю благодарность за терпение и доброту, я познакомился с Людмилой Геннадьевной Вязмитиновой. Она не только справедливо указала на мои ошибки и открыла передо мною новые горизонты поэзии, но и придала мне столь необходимую уверенность в себе и своих силах. С великим облегчением избавившись от регулярного стиха, от рифм и размеров, сковывавших мой язык, от необходимости плести словесные кружева, я уверенно шагнул в эпический верлибр – так классифицировала этот стиль  Л. Г. Вязмитинова на занятиях в мастерской «Личный взгляд».

Минул год, объём написанного вырос, и моя наставница предложила мне выпустить книгу – во время нашего последнего разговора в июне 2021 года я обещал ей это сделать, и своё обещание выполняю, представляя на суд читателя тексты в порядке их написания – мне представляется крайне важным сохранить живой всю неровную динамику развития моего творческого порыва, разбуженного этой удивительной женщиной.

ЭТА КНИГА ПОСВЯЩАЕТСЯ СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ ЛЮДМИЛЫ ГЕННАДЬЕВНЫ ВЯЗМИТИНОВОЙ.

Крещенский Сочельник

Задолго до рассвета

беременной Катюхе приспичило на двор.

Она укуталась поплотнее,

надела огромные мамкины чуни

и побежала вразвалочку

по скрипучему январскому снегу

к темнеющему вдали отхожему месту,

где через пару минут с ужасом поняла, что рожает.

Катюхе не было ещё и восемнадцати,

молодой муж был старше её всего на полгода,

поэтому всё взяла в свои руки Катькина мать,

растолкавшая и озадачившая всех в доме.

Через полчаса зять уже споро тянул по улице

дровяные санки с подвывающей роженицей,

а Мария Евгеньевна впритрусочку

мчалась следом, приговаривая «ойёйёйёё».

Было полшестого утра, посёлок ещё спал,

на заметённых снегом улицах не было ни души,

крепко давил рождественский морозец,

в тайге жалобно выли окоченевшие волки,

ночь во все свои колючие звёзды

с интересом рассматривала

спешащий куда-то маленький отряд.

Из-за угла навстречу вывернулся

бегавший в самоволку

не протрезвевший ещё солдатик,

сам страшно перепугавшийся такой встречи

и оттого немедленно сиганувший

за ближайший забор.

«Пацан будет!» —

обрадовалась знамению Мария Евгеньевна.

Катюха что-то прогундосила в ответ,

терпеть ей оставалось уже немного,

потому что впереди показался

тусклый фонарь у дверей больницы,

большого чёрного барака,

пропахшего чем-то неприятным.

Молодожён прибавил ходу,

Катька жалобно завыла,

Мария Евгеньевна уже в полный голос

заверещала своё «ойёйёйёё»…

Через четверть часа на свет появился я.

Дедово ружьё

1.

Дедово ружьё лежит в чулане.

Пыльное, холодное, тяжёлое.

В коробке с десяток патронов.

«Вот оно то, что надо!» —

со странным облегчением думаю я.

В детстве я был редкостным говнюком.

Вряд ли нормальный ребёнок

решит застрелить собственного деда.

А я мечтал об этом лет с семи.

И пытался это сделать дважды.

Но – обо всём по порядку.

Едва произведя на свет,

юные родители сплавили меня в деревню,

а сами уехали в город искать лучшей доли.

Это был конец шестидесятых.

Детей в деревне было мало,

я рос, как Маугли – среди собак, лошадей и коров.

Я даже понимал их язык.

Да-да, вы зря смеётесь —

животные разговаривают между собой.

А ещё я часто бродил по лесу,

забирался в самую глухомань

и при этом почему-то ни разу не заблудился.

Дед мой был фельдшером,

лечил людей, как умел,

пил, конечно, безбожно —

впрочем, как все тогда.

В пьяном виде бывал дед ужасен,

мы прятались кто куда,

одна бабушка безропотно

принимала его пьяную злобу.

Бабушка работала акушеркой,

хозяйство было на ней немалое:

конь, корова, куры, свинья, русская печка, большой огород

и я.

Пьяный дед бил её подло —

в грудь, в живот, чтоб синяков не было видно.

А кулаки у фронтовиков были ой какие тяжёлые!

Я ненавидел деда пьяным.

Тот валился на диван прямо в грязных сапогах

начинал орать, требуя к себе внимания,

потом лез драться.

Я храбро бросался защищать бабушку,

но дед бережно меня отпихивал,

вообще-то он очень любил меня.

Но однажды я страшно разозлился,

выволок из чулана вот это самое ружьё,

грохнул его на стул перед диваном,

крикнул полусонному деду – «сдохни, гад!»

взвёл курки и выжал спуски.

Ошарашенный дед долго не мог успокоиться.

На моё и дедово счастье

патронов в стволах тогда не было,

а сейчас вот они, лежат на столе,

тускло отсвечивают капсюлями —

бери нас, заряжай, пали!

2.

Прошло немало лет.

И вот дед лежит на том же самом диване,

мычит и стонет —

у него полностью разрушилась речь,

узнаёт только меня да бабушку,

зовёт меня сынком и долго держит за руку,

регулярно и с наслаждением ходит под себя.

Месяц назад мы забрали его из психинтерната,

плачущего, потерянного, всего в синяках.

Мне никогда не забыть тот жуткий день,

то сырое, давящее свинцом небо,

в котором от края до края был разлит ужас.

Дед теперь как ребёнок.

Только крепкий, огромный,

неподъёмный, как колода.

Соседки приходят пожалеть бабушку,

но помогать ей никто не спешит.

Мне невыносимо видеть всё это.

Зачем так жить?

Я в деревне по просьбе родителей,

я – студент второго курса института,

самоуверенный циничный юноша.

По вечерам я сбегаю из дома

пить мерзкую местную водку с кем попало.

Однажды, в промозглый осенний день,

когда бабушка уходит в магазин и на почту,

я осторожно выношу дедову «тулку» из чулана,

сажусь возле дивана на табурет,

кладу ружьё на колени

и пристально смотрю деду в глаза.

Я хочу, чтобы он понял меня,

и похоже, он что-то понимает.

Он почему-то радуется, как ребёнок,

он волнуется, он силится мне что-то сказать,

тычет на ружьё, тянет пальцы к стволам.

– Да, – слышится мне. – да, сынок! Ну!

Тяжёлый морок сгущается в моей голове.

Я знаю – дед в моей абсолютной власти,

никто и никогда не станет разбираться,

как сумасшедший старик добрался до ружья.

Любая российская деревня

хранит и не такие тайны…

Кто-то другой просыпается во мне —

и это точно не человек.

Страшным усилием воли

я не пускаю этого зверя за флажки.

Спасибо физической закалке,

полученной в летнем стройотряде —

я еле-еле успеваю отодрать

чугунные дедовы пальцы,

цепляющиеся за цевьё

в опасной близости

от спусковых крючков.

С трудом перевожу дух,

понимая, какой же я дурак.

Зачем я приволок это чёртово ружьё?

Оказывается, я очень люблю,

и даже жалею своего деда.

А когда любишь человека,

то можно немного его и потерпеть.

Вся моя ненависть куда-то исчезает за полсекунды.

Я улыбаюсь деду: «Живи, старый!»

А он почему-то вдруг горько и безутешно плачет…

Назло всем чеховским заветам

от греха подальше

вечером того же дня

я меняю чёртово ружьё вместе с патронами на самогон.

Дед умрёт через три долгих месяца,

на неделю пережив Андропова,

бабушка проживёт одна ещё тридцать пять лет,

я вырасту, постарею,

похороню бабушку

и только тогда

наконец-то

расскажу всю эту историю.

Чеченская водка

«На Кавказе тогда война была.»

Л. Толстой «Кавказский пленник»

Мало кто сейчас помнит

про «чеченскую водку».

А в девяностых это была

самая что ни на есть шикарная

прибыльная коммерческая тема.

Торгаши брали у чеченцев

«левую» водку на реализацию,

продавали, делили «кэш» —

и всё это происходило,

минуя карманы государства.

Другая страна была, что тут говорить,

и жили она тогда по иным законам.

Примерно, как звери в лесу.

Докатилась эта водочная тема

и до наших отдалённых мест.

Примчались к нам, в тихий городок,

на крутых японских иномарках

таинственные небритые кавказцы

в длинных кожаных пальто.

Директор торговой фирмы,

у которого я тогда работал,

был великий кидала и плут,

но новоявленные партнёры

о его подвигах ничего не знали,

а потому с ходу ударили по рукам,

и через месяц мы получили

«на ответственное хранение»

целый эшелон водки.

Водку – кстати, неплохую —

реализовали влёт.

А «хранение» было придумано,

чтобы налоги с оборота не платить.

Пришло положенное время,

приехали хозяева водки за деньгами,

а денег у нас нет.

Вложил их наш босс, недолго думая,

в какой-то другой мутный прожект,

он тогда квартиры с «откатом» скупал

у отъезжающих в Израиль.

Ну, тут начался шум, крики

«рэзать вас как баран будим» —

но уехали кавказские партнёры

всё-таки не солоно хлебавши.

Тогда ведь уже вовсю шла

первая чеченская война,

где-то там далеко-далеко

что-то стреляло и горело,

но всё это было как телешоу —

цинковые гробы тогда ещё

до наших мест пока не дошли.

И надо же такому было случиться,

что поссорился наш директор

с местной налоговой полицией —

пожмотился подарить ребятам

пару ящиков этой чёртовой водки.

Ну, завертелось…

Возбудили полицейские дело,

начали всех нас таскать:

«Ребята, вы патриоты или нет?

Они там наших мальчишек режут,

а вы их тут покрываете!»

И оказалось – о ужас! —

что никакого договора

об «ответственном хранении»

у нас не было и нет,

забыли в спешке оформить.

А он «должон быть»,

иначе светит нам штраф

размером с городской бюджет!

И выход был только один —

ехать на Северный Кавказ,

искать там наших партнёров

и каким-то образом замиряться.

Потому как иначе попадут все —

получается, они привезли водку,

мы её продали, а где же налоги?

«Ку-ку, Гриня?!» —

говаривал известный батька Бурнаш

незадачливым «неуловимым мстителям».

И ведь не возникло у меня

тогда насчёт этой поездки

никаких сомнений.

Ни когда шеф меня озадачивал,

ни когда я в Минеральные Воды летел,

ни когда всю ночь на частнике

до этого аула чёртова

в объезд блокпостов добирался…

Утром прошёлся, идиот, по базару

под удивлёнными взглядами

бородатых жлобов в лыжных шапочках.

А тут ещё выяснилось,

что в гостинице местной

я чуть ли не единственный постоялец.

Словом, оказался я в этом ауле

типа «тополя на Плющихе»…

И даже когда приехали за мной

мрачные братья-партнёры

и повезли куда-то в горы,

всё мне ещё невдомёк было,

не верилось мне в плохое.

И только тогда, когда закрылась

за мной в глухом бетонном подвале

снаружи дверь на засов,

понял я – что-то тут явно не так…

Кормили однообразно, но сытно.

Лампочка. Кровать. Ковёр на стене.

Для испражнений выдали ведро.

Но хотя бы с крышкой!

В общем, претензий не имею,

потому как сам дурак.

Угнетало одно – языка не знаю.

Приедут, смотрят, переговариваются —

а о чём? Поди-ка пойми.

Дни идут.

Кажется, вечность тут сижу.

Вернее, лежу. Бока болят.

Отоспался, оброс бородой.

Скучно. Невесело.

Я с чеченцами учился вместе

и кое-что об этом народе

всё-таки знал.

Но одно дело рассуждать,

сидя дома на диване,

и совсем другое —

пытаться догадаться в подвале,

что же с тобою, дураком,

дальше-то теперь будет.

Чеченцы, они тоже разные бывают…

Как-то раз дождливой ночью

подняли, вывели, повезли —

непонятно, куда, зачем.

Офис какой-то, документы,

машинка печатная,

кепки милицейские…

Оказалось, что пришёл запрос

из нашей налоговой

в их налоговую полицию,

и теперь проблемы

начались не только у нас…

А ещё с гор спустились

злые бородачи с автоматами

и напомнили кое-кому,

что давно бы уже пора

вносить денежку на войну.

Местные налоги, так сказать…

А денежки у партнёров нет,

поскольку наш директор

их на «конгруэнтную» сумму

банальным образом кинул.

И вопрос теперь поставлен так —

либо он деньги отдаёт,

либо завтра с боевиками

мною как раз и рассчитаются.

А пока меня просто прячут —

чтоб плохие люди не украли.

Обезопасили, так сказать.

Логично, но сильно не радует.

Ну, договорились, конечно.

Всю ночь печатал я тогда

на раздолбанной машинке

(компьютеров тогда не было)

пакет необходимых документов,

и даже ответ сам написал —

от их налоговиков нашим.

И случилась тогда у меня впервые

эта самая минута сомнения,

когда ледяным пламенем

меня под кожей обожгло,

и сильно пожалел я о том,

что ввязался в эту авантюру.

Рассвет уже брезжил,

когда посмотрел мне в глаза

главный чеченец Белал

и тихонечко так сказал:

«Теперь можно и тобой рассчитаться…

Деньги нам и самим пригодятся… Да?»

А через минуту засмеялся: «Шутка!»

Нехорошо так засмеялся, через силу.

И я вспомнил этот смех

через неделю, уже дома,

на допросе у следователя,

горячо убеждавшего меня,

«русского офицера»,

сдать «этих кровавых тварей».

И тут уже другое сомнение

на секунду ворохнулось во мне.

Подленькое. Мерзкое.

Захотелось отомстить

за страх пережитый,

за подвал этот затхлый.

Но я спросил себя —

а чем русский ражий майор лучше,

чем «эти твари»,

которые свой дом защищают?

И промолчал.

Но это всё было уже потом.

А тогда не было ещё рассвета

в моей жизни красивее…

Дождь закончился.

С неба ударило весеннее солнце.

Капли сверкали алмазами

на свежей листве «зелёнки».

Лужи разлетались на обочины.

Над распаренной пахотой полей

орало нахальное чёрное вороньё.

Мы мчались в МинВоды.

Надо было успеть вовремя

доставить документы в наш городок.

На блокпостах я бодро выскакивал,

выкладывал руки на капот

и даже разок схлопотал по почкам

от какого-то яростного прапора

за «торговлю с врагом».

Помню длинные встречные колонны

с суровой пехотой на броне,

БТР, с которого на въезде в аэропорт

живописнейшие «махновцы»

из местного ополчения

собирали с проезжающих

синие «пятихатки»…

Я был счастлив и весел.

Накрыло меня намного позже,

уже в номере гостиницы «Россия».

Я выпил купленную по дороге водку —

прямо из бутылки, словно воду,

и горько заплакал – навзрыд.

А через пару лет я снова

прилетел на Северный Кавказ.

Но это уже была, как говорится,

совсем другая история…

Война эта однажды наконец-то закончилась.

Один из моих тогдашних знакомых,

отчаянный красавчик Шамиль,

утонул в нулевых во время наводнения,

спасая где-то под Уссурийском

совершенно незнакомых ему

русских девчонок.

Его старший брат Белал

как-то раз решил проведать меня

и приехал в тыловой армейский госпиталь

на кавалькаде из чёрных джипов,

и все тамошние солдатики —

болезные, и здоровые —

на всякий случай бесшумно сыпанули

кто куда через высокий забор,

а мой знакомый майор-начмед

чуть не поседел от ужаса…

Было весело, приятно и немного грустно —

всё-таки оба мы с Белалом

изрядно постарели.

А вот заводной горячий Руслан,

мой друг по студенческим годам,

тот реально стал полевым командиром.

Шеф мой бывший

уехал было на землю обетованную,

но кинул там – по слухам —

как минимум пол-Израиля,

и поэтому теперь обретается

уже где-то в Америке.

Я – вот он, весь перед Вами.

Жизнь продолжается…

Лёгонький

Он был похож на страшного Пьеро,

когда вставал с заплёванного пола.

Рукой на пацана махнула школа,

зато вовсю набегался «угро».

С улыбкой жуткой,

тонким голоском

Пётр говорил со мной,

как будто плакал,

петрушкой норовя сложиться на пол

в припадке истерично-шутовском.

«Подумай, у тебя на воле мать…»

«Начальник, разрешите сигаретку!»

Тюремный клоун, глупый малолетка,

кому и что хотел ты доказать?

На детских зонах – лютый беспредел.

Опущенному чисто по приколу

Петру

«пахан» —

малой с глазами волка —

с собой покончить до утра велел.

Смеялись над мальчишкою «друзья»,

сходившие с ума от лютой скуки:

«И как ты на себя наложишь руки?

Ни вскрыться, ни повеситься нельзя!»

Он,

в камеру отдельно помещён,

на шконку лез —

и, плача, падал на пол…

Конвой устал.

По факту выдав рапорт,

под чесночок насытился борщом.

Удар —

и шорох.

«Вдруг ещё помрёт?»

«Он – лёгонький. Куда там! Не убьётся.

Пусть завтра с ним решает руководство…»

А он всё падал – сутки напролёт.

Конвойные почти сошли с ума.

Господь, наверно, сжалился в итоге.

…Пацан скончался в «скорой» по дороге.

Зло бесновалась детская тюрьма.

Холодный скальпель быстро раскромсал

никчёмное измученное тело.

Душа мальчишки к небу отлетела,

как высохшая сорная трава.

Бывает добрым Зло,

и злым – Добро.

Наш мир устроен так, а не иначе.

Мне снится —

поднимается и плачет

опять

нелепый лёгонький Пьеро.

Лёгонький. Послесловие

Бывает так иногда,

что потрафишь советчику,

переделаешь свой текст

для пущей слезливости,

для более выгодного

эффектного звучания

или ещё как,

и с ним что-то происходит,

что-то важное

теряется в нём навсегда.

Я часто пишу странные тексты,

они безэмоциональны

и чем-то похожи

на холодный слепок прошлого,

их, наверно, могли бы писать звери,

этакие честные саги

про то, что мир жесток,

и добро в нём зачастую

куда похуже зла,

и ничего в итоге вернуть назад

уже никак невозможно.

Наши сетевые конкурсы

как места общего пользования —

все говорят о них презрительно: «фи!»,

но участвуют,

а иначе читателя не дождёшься.

На один из таких конкурсов

я подал балладу о «лёгоньком» —

о мальчишке,

который покончил с собой в СИЗО

фактически на моих глазах.

Эта глупая и страшная история

случилась десять лет назад,

арестовали банду сельских автоугонщиков,

членам которой было едва по 14 лет,

и мальчишка этот

проходил по делу

о кражах машин

эпизодов этак на полста.

Воришки в основном

оказались из семей небедных,

но в деревне машина – кормилица,

поэтому выследили и сдали полиции

сынков местного «кулачья»

сами сельские работяги.

«Сынки» заехали в СИЗО

на кураже и с «концертом»,

изображая матёрых «отрицал»,

не приемлющих всё тюремное,

поэтому поломали в камерах

всё, что смогли,

выбили стёкла,

спалили проводку,

сломали сантехнику,

долго плясали и выли,

отказались наотрез

от весьма сносной «баланды».

Что поделаешь – дети!

Через месяц-другой

их мятежный пыл поугас,

дело стало «шиться» по накатанной,

эпизоды неуклонно

обрастали фактурой,

и в какой-то момент

их мордастенькому главарю,

сидевшему отдельно,

показалось,

что кто-то из его дружков

«сел на измену».

Скорее всего,

где-то так оно и было,

именно этот мальчик

был любителем поболтать,

дёрганый, истеричный,

дерзкий, спонтанный,

настоящий зреющий «урка» —

остальные-то хлопчики

были куда попроще

и не так задирались

ко всем и вся почём зря.

Пообщавшись с «трудным» пару раз,

я был слегка ошарашен —

он воспринимал неволю

как переход в новое качество,

как некую инициацию

на пути в «хозяева жизни»,

жил предвкушением тюрьмы и насилия,

видел в обычных людях

только «терпил» —

говоря иначе,

своих будущих жертв.

Я застал историю с суицидом

уже почти на излёте,

случайно услышав на «продоле»

странный звук,

заглянул в глазок камеры

и увидел жуткую картину —

с пола подымался,

подвывая и хихикая,

страшный, нелепый и нескладный

мальчишка в чёрной робе,

этакий «чёрный Пьеро».

Дежурившие в тот день контролёры,

невозмутимые молчаливые увальни,

тянувшие службу уже лет двадцать,

делали вид,

что ничего не происходит.

Всезнающие сидельцы

шепнули мне,

что главарь автоугонщиков,

кряжистый толстячок с повадками Вия,

приказал «ссучившемуся» пацану

до утра «закинуться»,

то есть покончить с собой,

иначе он будет «опущен»

своими же подельниками,

или же «объявлен опущенным»,

и жизни ему уже не видать.

Контролёры, конечно,

доложили в дежурку,

но были пьяные новогодние дни,

офицерьё детско-женского СИЗО

радостно прыгнуло на стакан,

заявления от пацана не поступало,

режим он не нарушал,

поэтому лейтенант

по кличке Витя-Тупой

в карцер парня не закрыл,

а просто велел посадить пока

одного в пустую «хату» —

до выяснения.

И всё бы ничего,

но никому и в голову не пришло,

что мальчишка решит покончить с собой

оригинальным способом,

начнёт скатываться

со второго яруса кроватей

и падать на бетонный пол.

Крепкие дядьки посмотрели с сомнением

на субтильного арестанта,

потом махнули рукой,

дескать, клиент лёгонький,

не убьётся,

и пошли себе смотреть

новогоднюю теле-голубизну

и вкушать обалденного запаха борщ.

А мальчишка

с утра до вечера

лез и падал

с упорством идиота —

а за полночь

в очередной раз упал

и уже не поднялся.

Когда приехала «скорая»,

пацан вроде был ещё жив

и даже стонал,

но утром сопровождающие

вернулись назад уже одни.

Историю замяли,

изобразив как несчастный случай.

Со временем всё разъяснилось —

оказалось, что «паханчик» сдал