Отпусти меня восвояси. Новый русский эпос

Мишка

В городе Энске

под самый Новый Год

в пьяной кабацкой драке

убили единственного сына судьи Петрова.

Между нами говоря,

парень был засранец ещё тот,

но зачем же за такие мелочи

разбивать голову битой живому человеку?

На могиле сына

судья поклялся наказать виновных.

Случилась обычная история,

накачанная гормонами и водкой

«золотая молодёжь» передралась,

однако следствию было непонятно,

кто же нанёс роковой удар.

Мишку задержали первым,

и адвокат уговорил его молчать,

что было не совсем разумно,

потому что теперь следователь

мог лепить дело так,

как ему заблагорассудится.

Сам Мишка никого не убивал,

и я лично вполне ему верю,

но причастность его к делу была доказана,

и морозным январским утром

коллега судьи Петрова

в пять минут отправил парня под арест.

Прошло полгода,

а Мишка всё «парился» на нарах.

На воле он работал ректором

филиала Эрского университета,

был женат, и жена недавно родила,

занимался спортом, знал иностранные языки,

то есть был вполне образованным человеком

с весьма тонкой душевной организацией,

а таким в тюрьме приходится непросто.

Сидел он в так называемой «пресс-хате»,

где натасканные уголовники-рецидивисты

начали методичную психологическую обработку новичка

путём «накидывания колпаков» и «нагнетания жути»,

чем изрядно подрасшатали Мишкину психику.

Не без старания адвокатов

подельники его пошли в бега,

так что Мишка страдал в СИЗО один за всех,

поскольку свято верил в то,

что сдавать друзей «западло».

Переубедить Мишку было невозможно,

поскольку был он чертовски принципиальным,

с самого детства воспитывался на культе воли и силы,

истово верил в идеалы «мужской дружбы»

и старательно вёл себя «по пацанским понятиям».

Бледный, высокий, с горящими глазами,

чем-то похожий на религиозного фанатика,

он так старательно призывал новичков молчать,

что быстро становился невыносим,

и его то и дело переводили из одной камеры в другую.

Кто только не пытался вразумить упёртого парня!

Однажды к нему на свидание приехал старший брат,

служивший начальником СОБРа где-то в Сибири,

но Мишка демонстративно прервал свидание.

В городе многие уже давно знали о том,

кто на самом деле вынес мозги судейскому сыну,

и хотя судье-отцу не раз и не два шептали об этом,

но горе и чёрная злоба того

самым странным образом

трансформировались в ненависть к Мишке.

Сроки уходили,

арестант гордо молчал,

следствие заканчивалось впустую,

но дальше случилось самое интересное —

через полгода странствий по чужим домам

Мишкины «подельники» сами явились к следователю

и в один голос дали показания о том,

что их друган-арестант и есть главный «убивец».

Мишка приходил с очных ставок сам не свой,

падал на занавешенную простынёй «шконку»,

брал в руки потрёпанный томик Шекспира

(парень пытался учить в тюрьме английский язык!),

и молча лежал часами в своём закутке

с совершенно белым лицом и слепым взглядом,

катая по выбритым щекам крупные желваки.

Самое ужасное было в том,

что вчерашние друзья,

которых он так трепетно выгораживал,

топили его по полной,

поскольку вместо убийства по неосторожности

Мишку обвинили уже в предумышленном убийстве.

Читатель давно должен был догадаться,

что всё это происходило неспроста,

направляла события из-за кулис

уверенная рука судьи Петрова,

поклявшегося отомстить за сына.

Правда в этом деле уже была никому не нужна,

поэтому дело шилось быстро,

умелыми крупными стежками,

начался скорый судебный процесс,

исход которого был вполне понятен,

потому как вёл его давний петровский приятель,

Мишка на суде по-прежнему отмолчался,

получив полновесные пятнадцать лет строгача.

Карательная операция завершилась,

где-то за богато накрытым столом

судья Петров принимал поздравления,

благодаря коллег за помощь и содействие,

а упёртый парень Мишка

уходил этапом на Ванинскую пересылку.

Кадмий как проклятие

1.

2.

Нет ничего на свете хуже,

чем в одночасье стать неудачником.

Ещё утром был я везунчиком,

баловнем судьбы,

которого ласково журили на совещаниях,

этаким «анфан терриблем»,

которому прощалось всё —

но всё это происходило

ровно до тех пор,

пока мне фартило.

Но удача изменила мне,

мало того, что чёртов кадмий

в одночасье рушил моё реноме,

он без жалости ломал

мою и без того невеликую карьеру,

или, говоря нынешним языком,

отрубал мой «социальный лифт».

На горизонте замаячил силуэт

ценного пушного полярного зверя

по имени «песец».

Уже примчались на чей-то стук

вездесущие «особисты»

с многозначительными физиономиями,

уже искало меня заводское радио,

требуя срочно явиться к директору,

тихо косились на меня подчинённые

с постными похоронными рожами —

словом, по всему, оставалось мне,

как настоящему русскому офицеру,

только одно —

самым незамедлительным образом застрелиться.

– Остановись и подумай! —

постоянно шепчут нам небеса.

Но по молодости своей

я небесам не внимал

и о подобных вещах не задумывался,

поэтому просто срывал горькую злость

на своё фатальное невезение,

разбивая крепкий кулак

о кирпичную складскую стену.

Вовсю накрапывал к обеду

бессмысленный осенний дождик,

когда вдруг подошёл ко мне

старый добрый знакомый,

весёлый инспектор-пожарник Вася.

– Ищёшь чо ли чо-то, поди?

Гля, покожу-то чо! —

с дивной вологодской хитрецой сказал он.

«Чо» оказалось подставкой,

пластиной серебристого цвета,

на которой в чугунной сковороде

дымилась жареная картошка.

Всё вышло просто —

при выгрузке дунул сильный ветер,

запаренные грузчики подпёрли

дверь контейнера первым,

что подвернулось им под руку,

а шедшая мимо уборщица тётя Валя

пристроила бесхозную вещицу

потом туда, куда надо.

Хорошо всегда то, что хорошо кончается.

Завод, конечно, отхохотал своё,

но отныне поселился в моём мозгу

тот самый неусыпный червь сомнения.

Мудрые инженеры наши

тоже наконец-то задумались.

Почему именно кадмий?

В чём тут страшная тайна?

Изделие простое, в космос не летает,

в таких обычно все болты и гайки

цинкуют или хромируют…

3.

…Он встретил нас, как родных.

Ветеран труда, много лет на пенсии —

а тут ребята с самого Дальнего Востока,

со всем почётом и уважением,

привезли даром икры и рыбы,

пьют, сколько ни налей,

хоть до утра готовы слушать байки

бывшего ведущего конструктора

Симферопольского института,

вписавшего когда-то в проект

тот самый проклятый кадмий.

– Тогда на соседнем участке

хлопцы кадмирование делали.

Утащил я горсть болтов домой,

чтобы поддон «Запорожцу» прикрутить,

хорошие болты оказались,

не ржавели совсем,

днище сгнило уже давно,

а они всё как новые были!

Подумал я тогда,

что как хорошо было бы везде

поставить болты с кадмиевым покрытием,

им же вечно сносу не будет.

Потому и написал —

«покрытие кадмием».

А так-то оно конечно, какой кадмий?

Обычный железный ящик.

Тут и хром сойдёт, и цинк…

4.

Я стоял у шаткого плетня

и никак не мог накуриться.

Горячий ветер Крыма

дружески шевелил волосы,

тёплый винный хмель

расслаблял моё тело.

Внутри меня с грохотом

рушился айсберг по имени Кадмий,

и его серебристые ледяные глыбы

тонули в терпком фанагорийском вине…

Всё оказалось до обидного просто!

А всего-то требовалось —

изначально докопаться до сути.

И не было бы тогда

всех этих совещаний,

истерик, поездок,

напрасных ожиданий,

нервов, надежды,

мольбы и отчаяния…

Нужно было просто

остановиться и подумать.

Но разве тогда

жизнь была бы такой интересной?

Закрыв глаза, я подставил лицо

уходящему на закат южному солнцу.

Захмелевшая молодость моя

обещала быть вечной.

Сага о последнем заводе

Старый завод напоминал с высоты

огромное доисторическое животное,

гигантского рыжего птеродактиля,

который собрался куда-то лететь,

широко раскинул перепончатые крылья,

да так не смог оторваться от земли.

Теперь монстр медленно умирал,

кровля его корпусов трескалась,

постройки и здания ветшали,

кабели рвались, трубы лопались,

зарастал мхом и травою асфальт,

бетонные плиты забора то и дело падали,

открывая дорогу отрядам ночных мародёров,

которые уносили с территории всё,

что только попадалось им под руку.

Ещё недавно внутри теплилась жизнь,

люди спешили поутру к рабочим местам,

зажигали печи, запускали линии и станки,

наполняли машинные залы голосами,

грузили продукцию, копали траншеи,

латали горячим гудроном крыши.

Чувствуя людскую заботу о себе,

огромный железобетонный монстр,

раскинувшийся на всю окраину города,

успокаивался и чутко засыпал.

Он слышал, как один за другим

затихают, умирая, его собратья,

и давно догадывался, что обречён,

что время больших заводов уходит в прошлое,

в стране наступает эпоха сытой жизни,

гипермаркетов, красивых домов,

интернета, блогеров, фрилансеров,

быстрых машин и хороших дорог.

Его предпоследний руководитель,

прозванный «красным директором»,

имел тяжёлый и вздорный характер,

свято верил в то, что «скоро придут наши»,

поэтому упрямо не платил налоги,

жить по новым правилам не хотел,

загнал предприятие в банкротство,

оставил тысячи рабочих ни с чем,

а сам от расстройства заболел и умер.

Завод не понимал, что такое капитализм,

но точно знал, что должен служить людям,

рачительным хозяевам,

построившим его в глухой тайге

на благо великой страны,

чтобы из его ворот уходили в поля

тяжёлые зерновые комбайны,

собранные умелыми и сильными руками.

Завод помнил и любил ребят,

когда-то построивших его,

поэтому нового директора,

молодого и энергичного парня,

он встретил вполне дружелюбно,

с интересом наблюдая за тем,

как тот вникает в заводские проблемы,

бродит по огромным пустым корпусам,

спускается в мрачные подземелья,

долго смотрит с крыш заводских на мир окрест.

Доверившись воле нового хозяина,

старый монстр из последних сил

напряг огромные армированные балки,

державшие рёбра гигантских пролётов

над замшелыми стенами корпусов,

истекая болью неизбежных аварий,

согрел цеха теплом подземных трасс,

позволил рабочим безбоязненно

войти в свои обветшалые цеха.

Но однажды утром молодого директора

увезли куда-то в наручниках,

обвинив в нечестной покупке предприятия.

Люди начали ходить на работу всё реже,

а потом почти совсем перестали.

Незаметно прошёл год, потом другой,

бывший директор терпеливо ждал суда

в душной камере местного СИЗО,

слушал по ночам мерные звуки ударов

многотонного кузнечного молота,

верил и надеялся,

что завод дождётся его —

тот ещё работал, тот ещё жил.

По молодости лет

арестант наивно верил в то,

что государство действует всегда

разумно, рачительно и справедливо,

что новый праведник продолжает

начатое им возрождение предприятия,

строит, латает и ремонтирует,

вливая свежую кровь в старые жилы.

Но брошенный всеми завод,

ставший невольной жертвой

непонятных ему интриг и разборок,

в этот самый момент мучительно умирал,

его тело безжалостно рвали на куски,

резали на металлолом всё, что попало,

вырывали кабели, выдирали трубы,

разбирали по плитам здания,

новый директор хладнокровно

распродавал его имущество,

растаскивая всё мало-мальски ценное.

И однажды старый,

отчаявшийся,

никому не нужный

умирающий монстр не выдержал.

Из прессы. «В городе Энск в четверг утром рухнула крыша в одном из цехов на территории бывшего машиностроительного завода. Из-под завалов извлечены тела шести погибших. Спасатели также обнаружили под завалами одну живую девушку, которая получила травмы и была госпитализирована в шоковом состоянии. Обрушение крыши на площади 2000 квадратных метров произошло около 12:55 по местному времени, то есть в обеденный перерыв, когда в помещениях было мало людей.»

В мёртвых полуразрушенных корпусах

окончательно поселилась

мерзость запустения.

«Территория техногенной катастрофы,

место для съёмок футуристических ужастиков» —

так написали о заводе досужие блогеры.

Экспертиза ничего не прояснила,

в итоге какого-то завхоза

осудили за халатность

на целых полтора года.

Бывшего директора тоже вызывали в суд,

где долго задавали скользкие вопросы,

явно пытаясь повесить вину на него,

но выходило так, что в последний раз

завод ремонтировали ещё при нём,

а уж винить его за чужое бездействие

было как-то совсем странно и даже глупо.

Напоследок судья вдруг задала ему вопрос:

«Как вы считаете, отчего рухнула крыша?»

Он удивился, поскольку не был экспертом

по таким серьёзным и сложным делам.

Какого ответа она от него ожидала?

В зале повисла гнетущая тишина,

когда он ответил судье просто и ясно:

«Завод умер».

Он прекрасно понимал —

если пытаться объяснять им про то,

что заводы вполне живые существа,

которые всё чувствуют и понимают,

что их грозная и никем не изведанная сила

способна иногда жестоко мстить людям,

то собравшиеся в зале суда

просто сочтут его сумасшедшим.

Хотя как раз именно они, служители закона,

приложившие столько старания и сил

для того, чтобы поскорее убить завод,

казались ему сумасшедшими…

Но худа без добра не бывает,

и кто знает – не сядь он тогда в тюрьму,

то мог бы и сам

оказаться под упавшим пролётом.

Более того, он прекрасно понимал,

что до конца жизни

обязан благодарить Бога

хотя бы за то, что тот избавил его

от невыносимого чувства вины

за страшную смерть шестерых человек.

Из прессы. «Некогда гремевший на всю страну завод, построенный в Энске еще в 60-е годы, приказавший долго жить после перестройки, сегодня, 20 марта 2019 года, снова напомнил о себе. Там случилось очередное крупное обрушение бетонных конструкций. Предыдущее было в 2007 году. Тогда погибли 6 человек. На этот раз только по счастливой случайности обошлось без жертв.»

Бывает так, что Большое Зло

берёт своё начало из Большого Добра.

Так вышло и на этот раз.

Зло, разбуженное проклятием

умирающего монстра,

затаилось в заводских развалинах,

терпеливо ожидая своего часа,

чтобы отныне вечно и слепо

мстить людям,

предавшим и убившим своё детище.

Одинокий немолодой человек,

давно отсидевший своё

и покинувший город навсегда,

просыпался почти каждую ночь в поту

и напряжённо вслушивался в темноту,

пытаясь понять,

то ли это кузнечный молот

знакомо ухает во тьме,

то ли яростно рвётся из груди

его собственное неугомонное сердце…

Он ждал своего часа.

Сказание о Свирепом Майкле

В самом конце девяностых,

в аккурат под миллениум,

мне предложили работу

у одного весьма состоятельного человека,

бывшего замполита-ракетчика,

купившего большой завод.

Мой новый начальник

был весьма яркой личностью,

он имел вздорный характер,

неуёмную склонность к эпатажу,

а ещё был страшным фанатом

самого разнообразного оружия,

огромный стол его вечно был завален

толстенными импортными каталогами,

ножами, арбалетами и прочим железом.

Не стану кривить душой,

на первый взгляд он показался мне

умным, образованным человеком,

прекрасно разбирающимся в бизнесе —

но первое же совещание

заставило меня серьёзно задуматься

о правильности выбранного мною решения.

Мой новый босс ворвался в кабинет

с дико выпученными глазами,

размахивая перед несчастными менеджерами

самой настоящей саблей,

как потом оказалось, наградным оружием,

которое реально принадлежало

когда-то самому адмиралу Горшкову.

«Началось!» – тоскливо прошептал

сидевший рядом со мной менеджер.

Шоу продолжалось довольно долго.

Наш босс носился по кабинету

тарзаньими прыжками,

то и дело хватая за запястье

какого-нибудь бедолагу,

заносил над скрюченными пальцами несчастного

остро отточенный адмиральский клинок

и орал, брызгая слюной:

«Почему не сделано?!»

Мы сидели, пригнув головы,

как при артобстреле,

помышляя об одном —

как бы выбраться из кабинета живыми.

Но это были ещё цветочки.

В финале своего выступления

бывший советский замполит

зарядил тугой чёрный арбалет,

поставил к двери кабинета сотрудника,

заподозренного в измене,

приладил тому на голову стакан

и с пеной у рта потребовал от несчастного

немедленной явки с повинной

в якобы содеянном жульничестве…

Именно в этот день я и услышал

от нервно курящих менеджеров

впервые это прозвище «Свирепый Майкл» —

в миру босса звали Михаилом.

Текучка на заводе была большая,

слабонервные быстро уходили,

но некоторые оставались —

либо упёртые, либо хладнокровные, вроде меня.

Дело своё я знал, работать умел,

допросов с пристрастием не боялся,

быстро выучил хозяйские штучки

и жил себе припеваючи.

Ну, что поделаешь,

если у человека бзик такой?

Как говорится, в каждой избушке

живёт своя бабушка.

Дела наши между тем шли на лад,

завод работал, деньги капали,

но Свирепый Майкл был неистов —

сначала он заставил меня

читать по субботам менеджерам лекции,

то по финансам, то по маркетингу,

в целом это была неплохая мысль,

но делал я это всё почему-то

в свое личное время

и за ту же зарплату, что злило.

Потом шеф назначил по выходным

массовые занятия физкультурой,

что уже мало кому понравилось.

Мы всё больше и больше превращались

в какую-то полувоенную структуру.

Вскоре босс надумал сколотить

элитный клуб топ-менеджеров,

для чего заставил всех нас

купить по дорогому ружью.

Теперь по воскресеньям

вместо семейного отдыха

мы ездили на так называемые «стрельбы»,

бегали на полигоне по снегу к мишеням,

не только отмораживая гениталии,

но и просаживая на дорогущие патроны

потом и кровью заработанные деньги.

Оружие было везде и всюду —

когда Майклу надоело муштровать

своих бестолковых ЧОПовцев,

он увлёкся снайперской стрельбой

и даже как-то провёл крупные соревнования,

на которые приехали со всей страны

реально крутые спецназовцы,

лежавшие сутками в болоте,

ожидая подъёма мишеней —

такие вот у снайперов упражнения.

После этих распиаренных сборов

шефу сорвало крышу совсем —

он уверовал в себя окончательно,

то бишь «поймал звезду»,

начал говорить с власть имущими свысока,

покрикивать на чиновников,

сплетничать с кем попало про губернатора.

А всё проклятое оружие…

Никогда нельзя с ним играть,

оружие этого не любит.

В один прекрасный день

Свирепый Майкл подорвался

на собственной гранате «лимонке»,

которую за каким-то чёртом

таскал в кармане своего плаща.

Он поехал с подругой в теннисный клуб,

отыграл там с нею пару сетов,

и уже на улице, идя к машине,

полез в карман за ключами,

как-то неудачно зацепился чекой

за свой собственный карман —

чека с лязгом отлетела прочь,

и Миша пал на асфальт,

рефлекторно закрывшись от осколков

телом любимой девушки.

Историю эту наш «великий вождь»

представил потом обалдевшей публике

как заказное покушение