Аю-Даг
- -
- 100%
- +
– Ай-я-яй, – приговаривал он, и между его нахмуренными бровями вырисовывалась суровая морщинка, – что творит, паразит!
С улицы еще доносились чьи-то голоса и крики.
– Петь, что случилось? – стягивая с рук перчатки, озабоченно спросила бабушка.
– От паразит! – только вздыхал дед и, поставив косу, энергично вышел на усыпанную щебенкой улицу.
Переглянувшись с Василием, мы вышли вслед за бабушкой за калитку.
В соседнем проулке собралось человек пять. Там, рядом с домом, прямо под забором, пролегал небольшой овражек, скрытый от глаз и дороги кустами. На перекрестке, у самого этого овражка, стояли люди и громко переговаривались. Особенно громко говорил дед, разъясняя что-то мужчине лет шестидесяти пяти, понуро опустившему свои плечи под напором упрямо выставленной дедом вперед груди.
– Эх ты ж пес, что ж ты делаешь! – донесся до нас голос дедушки. – Ай-я-яй!
– Твоя земля шоль? – слабым, сиплым голосом отвечал сосед.
– Да как бы и не моя, можно ль? Э-эй…
– Да шо ты, не тоби ж в огород кидаю! – махнув рукой, откликался сосед. – Уберуть.
– Да кто ж уберет-то?
– Мусоровоз.
– Мусорово-о-оз! – протянул дед, качая головой. – Разве ж мусоровоз ездит сюда!
– А то не ездить! – хрипел сосед.
– Именно, что не ездит. И как положил ты его, так и будет лежать! – Дед указывал твердой рукой на груду веток и что-то белеющее у самого края овражка. – Ай-я-яй, вот бестолочь-то!..
– Ты шо обзываесся? – обиженно прохрипел сосед, распрямляя плечи.
– Эй-ей, обзываесся! Своими именами называю. Увози давай!
– Куда увозить-то?
– Да куда хошь, только чтоб этого не было здесь! Машину нанимай.
– Да шо ты, Петро, – махнул рукой сосед. – Сожгу!
– Сожгу-у, – протянул дед. – Неужто ж здесь жечь можно!
– А отчего ж нельзя-то? – развел руками сосед.
– От глупая твоя борода! Здесь ж кусты да забор деревянный!
– И шо з ними сделаться? – упирался сосед. – Ничого не будэ!
– Дурно-ой! Забирай к себе, кому говорят! У своего забора и жги.
– Не твоя земля, – заладил сосед, все повторяя свой единственный и, как ему казалось, убедительный довод, – не тебе тут решать!
– От скотина! – махнул рукой дед и направился к дому.
– От и иди-и!.. – крикнул ему вслед сосед, опираясь на грабли.
Дед зашел за калитку и через несколько секунд вернулся, везя перед собой телегу.
– Куды! – воскликнул сосед, увидев уверенно направляющегося к нему деда.
– Ах ты ж пес! – проговорил дед, подвозя телегу прямиком к краю овражка. – А ну-у!..
Здесь же была и жена соседа, женщина пышных форм и растерянного лица, и сама хозяйка дома, у которого находился этот овражек, где собирались или не собирались сжигать мусор, и мальчонка лет семи-восьми, должно быть внук соседа, задумчиво почесывающий свой затылок. И все уставились на деда, который, раздвигая кусты, спустился в овраг и, кряхтя, стал вытаскивать оттуда серые мешки, из которых торчали сухие ветки. Василий, стоявший позади меня, подбежал к нему.
Сосед этот, с которым без малого лет тридцать боролся дед, стоял позади него, не решаясь уже возразить больше. А дед, при помощи Василия водрузив мешки на телегу, направился прямо к дому соседа, перед которым зеленела чистая лужайка, и с кажущейся легкостью выбросил мешки у самой его калитки.
Овражек этот, некогда бывший шире, теперь сделался совсем маленьким, стыдливо прижавшись к самому деревянному высокому забору. Когда-то он был таким глубоким, что дно его едва просматривалось из-за густых ветвей деревьев, что росли на нем. Теперь же на дне его по весне, тихонько журча, бежал тонкий мутный ручеек, неся бывшие скрытыми под снегом бумажки и фантики, пустые бутылки, должные бы, по мнению бросавших их в него, исчезнуть там. Но фантики не только не исчезали, но предательски выносились этим самым ручейком на улицу ниже той, где жили мы. Так, с годами, овраг постепенно засыпали ветками, золой, мусором, и он уменьшался. И каждую весну дед и бабушка, вооруженные граблями, выходили и чистили его – овраг, находившийся в соседнем проулке.
И никого не волновало (ни саму хозяйку, под домом которой пролегал этот овраг, ни соседних жителей) то обстоятельство, что овраг засыпали мусором. Кто должен был убирать его? Куда он должен был деваться? Никто не знал. Никто и не думал о том, потому что каждую весну овраг был чист и снова был свободен для новой партии выражения дрянной человеческой сущности.
И сосед, побежавший к своей лужайке, искренне не понимал, что вызывало в дедушке такое негодование. Что было дурного в том, что в овраг, за кусты, было выброшено то, что мозолило глаза при свете дня? И теперь сосед этот, сопровождаемый причитаниями своей жены, что-то обиженно восклицал, сокрушаясь за свою чистую лужайку, которую исполосовал телегой дед.
А мальчонка жался к юбке бабушки, сверкая глазами на нашего деда. Он видел, как делают его бабушка с дедушкой и как, стало быть, нужно делать.
А хозяйка дома, ухватившаяся за свою калитку, равнодушно созерцала происходящее. Что толку, мол, ругаться – все равно кидать будут. А за забором и не видно ничего.
А потом все расходились по домам и за ужином, после вечерних новостей, начинали хаять страну, правительство, государство. Почему, мол, мы так плохо живем. В Швейцарии вон на велосипедах катаются, и дороги у них чистые, и пенсии большие. И никто не увидит той тонкой связи между этим маленьким овражком и своим государством и не объяснит сам себе причин собственного недовольства своею жизнью.
А ведь страна в общем – это совокупность маленьких государств в частности. А маленькое это государство есть дом, улица, на которой ты живешь, и порядок в нем. И оттого порядка нет, что хаос в головах. И нет смысла рассуждать о глобальных вещах, если с собственным маленьким государством разобраться не можем и понять и осознать не можем, что никто не обязан убирать, подтирать и подметать за нами и что не спрятать за кустами этого менталитета, непонятно откуда почерпнутого людьми.
– Мне идти надо, – сказал мне Василий, подходя ко мне и теребя за ухом котенка, задремавшего на моих руках.
– Так скоро? – спросила я, и сердце мое сжала тоска.
– Если бы только была моя воля… – сказал Василий, но тут мимо нас прошел дед, везя телегу обратно, и Василий уже больше не смотрел на меня, а обратил свой взор на деда.
– От паразит! – шипел дед, не обращая внимания на возгласы, которые ему в спину бросал сосед со своей женой, и, похлопав Василия по плечу, сказал: – Спасибо, Василь! От паразит…
И Вася ушел, оставив меня посреди улицы с котенком на руках.
Глава 17
Меня разбудило глухое постукивание по стеклу. Сначала я подумала, что снова начинается дождь. Посмотрела на часы – без двух минут семь. Желтые лучи утреннего солнца играли на занавесках, ветви яблони за окном были неподвижны, и только листва нетерпеливо вздрагивала от сонного дыхания ветра. Бонус, свернувшись комочком, тихо посапывал под моей рукой.
И снова стук. Теперь он доносился со стороны сеней. Я встала, прошла в проходную, подошла к окну и отдернула занавеску, однако за окном я никого не увидела. Тогда я вышла на крыльцо.
Восходящее солнце отбрасывало длинные полосы света на резные перила и лестницу. У самого порога лежал букет полевых цветов и сложенный пополам лист бумаги. Я оглянулась – никого.
Я подняла цветы и записку и зашла обратно в дом. Вернувшись в свою комнату, я забралась с ногами на кровать и, посадив проснувшегося и широко позевавшего Бонуса к себе на колени, развернула листок. На нем прыгающим, размашистым, незнакомым почерком было написано стихотворение:
Спит земля, укрытая туманом,
Дремлют горы, обнажив хребты,
Слезы рос горят багрянцем алым
Теплого дыхания зари.
Море бережно ласкает пустой берег,
Заглушая первый щебет дня;
Ветер теребит верхушки елей –
Ветер, так похожий на меня.
Я едва касался своей жизни.
Наугад бредя по пустоте,
Я уверенно ступал по краю бездны,
Ища луч света в полной темноте.
Явление твое необъяснимо…
Ты словно дождь в полуденном жару,
Животворящий свет и воздух, что игриво
Ласкает сердце, утомленное в чаду.
Чад этот полон безымянных
Имен, которых память не хранит.
Воспоминанья пусты: их обманом
Движенье сердца не запечатлит.
Явление твое необъяснимо…
Игрою света, ласковой зарей
Ты появилась в небосводе мира,
Горя в нем путеводною звездой.
Сойди на землю, друг мой, дай коснуться
Твоих волос, что пышною рекой
Бегут туда, где сон неторопливо
В объятиях сжимает твой покой!
Моя любовь к тебе необъяснима,
Мое томленье сердца мне мило,
Души движение моей нетерпеливо
В груди клокочет бурною волной.
Горит багрянцем алого рассвета
Дыханье пробудившейся земли,
А на востоке в ярком круге света
Зажглась звезда, в которой воплотилась ты…[3]
Невероятно. Отрадно. Восторженно! Я несколько раз перечитала строки эти, и с каждым разом сердце мое билось все сильнее. Я взяла цветы, поднесла их к лицу и глубоко вдохнула их свежий аромат, пропитанный горным воздухом и соленым бризом моря.
– Нас любят, Бонус! – прошептала я, взяла в руки возмущенно запищавшего котенка и крепко прижала его к себе. – Нас любят!
Мне хотелось бежать, бежать куда-нибудь и сообщить всему миру об этом! Вадим, этот славный, милый Вадим! Как неожиданно, сказочно и как приятно!
И снова я перечитала стихотворение. Приложив лист к губам, я вдохнула запах чернил и, как мне показалось, сладковатый, пряный – его запах. От восторга у меня закружилась голова.
Это был он! Он стучал в окно!
Мне не терпелось увидеть его. Но в саду и вокруг дома никого не было. Возможно, он еще придет. Наверняка, он еще придет! Я нравилась ему, и, более того, он был влюблен в меня, и мысль об этом жаром гуляла по всему моему телу. Мне льстило, льстило его внимание, нравился этот его жест, говоривший о том, что он помнит меня, что он думает обо мне и что откровение его было искренним.
Я свернула записку и спрятала ее в книгу.
На протяжении всего дня я не находила себе места, то гуляя по саду, то листая на веранде книгу, поминутно перечитывая записку и бросая взгляды на поставленные в вазу цветы. И день тот казался мне особенно солнечным, и все вокруг блестело, и пчелы летали веселее, и бабочки игриво кружили среди роз…
Я была в передней, когда в окно постучали. Распахнув его, я увидела красивое и ясное лицо Вадима.
– Это ты! – воскликнула я.
– Идем со мной! – сказал Вадим, глядя на меня прямо и деловито.
– Сейчас, – бросила я, намереваясь прикрыть окно и выйти к нему.
– Нет, не так, – покачал головой Вадим и протянул ко мне руки: – Давай.
– Через окно?
– Через окно, – кивнул Вадим и ободряюще улыбнулся: – Ну же!
Я посмотрела на Вадима, в раздумье переводя взгляд с его лица и серо-зеленых глаз на его крепкие загорелые руки. Недолго думая, я залезла на подоконник и, поддерживаемая сильными руками Вадима, оказалась на земле. Ладони его были горячими, незнакомыми и не сразу отпустили меня.
На улице, за невысоким деревянным забором, стоял байк, черные бока которого грозно блестели на солнце. Вадим протянул мне шлем. Я широко распахнула глаза от удивления.
– Не-е-ет, – я рассмеялась.
– Давай же, решайся! – воскликнул Вадим и, подойдя ко мне, сам надел на мою голову шлем. – Доверься мне.
И я села на байк, прильнув к спине Вадима и скрестив руки на его поясе. Байк взревел под нами и, оставив за собой серую дымку, двинулся вдоль улицы.
Все случилось быстро, так что я не успела заметить, как оказалась летящей через поселок к шоссе. Вокруг мелькали люди, кипарисы сплошной стеной закрывали горы; мы то спускались, то поднимались и вскоре выехали на трассу.
Байк летел, обгоняя автомобили, море сверкало далеко внизу, а я чувствовала всем своим телом тепло. Куда я еду? Этот вопрос не возникал в моей голове. Мне казалось, я лечу. Лечу я, летит моя душа, летят мои мысли. Я ни о чем не думала: ни о маме, которой ничего не сказала, ни о Бонусе, которого я оставила без присмотра, ни тем более о Василии. Все смешалось, все сделалось единым, и был только черный байк, несущийся навстречу ветру, было море, застывшее вдали, были отвесные скалы, нависшие над шоссе, и был Аю-Даг, склонивший свою бурую каменную голову к темной воде.
Сколько мы ехали так, сказать я не могла. Байк вскоре свернул с трассы и, миновав крутой серпантин, остановился на открытой площадке у самого обрыва.
– Вадим… – прошептала я.
– Подожди, – сказал Вадим, – посмотри туда…
Оранжевый солнечный шар скользил к земле, будто спеша скрыться за выступом горы. Небо было ярко-розовым, почти багровым, словно широкая радуга, разноцветным и переливчатым. А с востока, смывая эти переливы, подкрадывалась ночь.
– Я приезжаю сюда всегда один, – произнес Вадим, – и ты первая, кого я привез сюда, – он многозначительно посмотрел на меня.
– Здесь очень красиво… И… Неожиданно… – Я подбирала слова, чтобы ненароком не обидеть его. – Неожиданно от тебя…
– Неожиданно, что такой, как я, может видеть и любить эту красоту? – закончил за меня Вадим и усмехнулся: – Никто не знает, что ты на самом деле чувствуешь, чего желаешь, к чему стремишься…
– А к чему стремишься ты? – спросила я.
Вадим вздохнул.
– Я и сам не знаю, – признался он и, помолчав, добавил: – Но я знаю точно, чего я не хочу. Я не хочу быть всего лишь частью общества, быть «как все».
– Что ты имеешь в виду?
– Я хочу к чему-то прийти. Не может быть все просто так. Получается, что все бессмысленно, если в итоге ты просто умираешь.
Я обратила на него свой взгляд. Он стоял, прислонившись к байку, и серьезно смотрел на меня. Заходящее солнце окрасило небо и землю в оранжевый цвет, и казалось, что сам воздух отражает закат.
– Жизнь не бессмысленна, если есть, ради чего жить, – сказала я.
Наступила минутная пауза. Я машинально сорвала с зеленого куста, что рос у самого обрыва, широкий лист.
– Знаешь, – сказала я, прерывая молчание, – один мой друг говорит: «Не думай ни о чем, просто чувствуй».
– Какой у тебя мудрый друг, – глаза Вадима лукаво блеснули.
– Ну же, смелее! – Я приблизилась к Вадиму. – Чтобы быть счастливым и получать удовольствие от жизни, тоже нужна некоторая смелость.
– Не хочу, – сказал Вадим и посмотрел на меня исподлобья.
– А ну-ка быстро! Что тебе поднимет настроение?
– Наверное, что-то очень потрясающее.
– Например?
Вадим сделал вид, что задумался.
– Например… Если мне внезапно придет признание в любви, – выпалил он и быстро добавил: – Ну, или если я так же внезапно выиграю миллион. Хотя первое лучше.
– Это шантаж! – воскликнула я.
– Шантаж? – удивленно поднял брови Вадим. – Ничуть. Разве любовь не лучшее лекарство от всякой меланхолии?
– Мне кажется, ее тебе вполне хватает.
– Ты знаешь, что нет.
Я ничего не ответила. Вадим напомнил о нашем первом разговоре с ним, и разговор тот будто связывал нас, делая ближе друг другу. Возможность этой близости отчего-то стесняла меня. Я обратила свой взор на лист, который я держала в руках, – он завял и сморщился.
– Хочешь поуправлять байком? – внезапно предложил Вадим.
– Я никогда не управляла мотоциклом, – испуганно сказала я.
– Все бывает в первый раз, – кивнул он в ответ.
Я взобралась на седло и оперлась ладонями на ручки байка; Вадим сел сзади и, заведя мотор, положил свои ладони поверх моих пальцев.
– Удобно так? – спросил он.
Мы медленно покатили по грунтовой дороге, оставив позади себя оранжево-сиреневое небо. Вадим крепко сжимал мои руки, байк гудел подо мной, и когда Вадим отнимал свои пальцы от моих, то руль заносило вправо, – поначалу мне никак не удавалось справиться с ним.
Я чувствовала на своем затылке дыхание Вадима, его лицо едва соприкасалось с моим, так что на своей шее я ощущала это его мягкое прикосновение. Человек этот обладал тонкой душой, но что-то в нем не позволяло мне в полной мере увлечься им. Легкость и непринужденность, с которыми он касался меня, невольно пугали, а уверенность действий приводила к мысли, что он знал, что нравится женщине и как с нею нужно себя вести. И мысль о том, что я не первая, кого он вот так катает на своем черном байке, кого касается своими руками, к чьей щеке притрагивается его лицо, смущала меня.
Как я уже говорила, в семнадцать лет душа моя не знала еще любви. Жизнь моя была полна увлечений, которыми я упивалась. Но увлечения эти только развлекали меня, не оставляя следа в сердце. Возможно, кто-то из моих поклонников действительно по-настоящему был влюблен в меня, но мне это было безразлично. В чувствах было что-то сковывающее свободу, поэтому, как только я замечала с чьей-либо стороны посягательство на нее, человек сразу становился мне неинтересен и я прекращала с ним всякое общение. Внимание только льстило моему самолюбию и скрашивало мои дни.
Губы мои были девственны, душа чиста, а сердце пусто, и я часто рисовала себе романтические образы первой любви, наполненной стихами, цветами и песнями.
Тот жест симпатии, который проявил утром по отношению ко мне Вадим, поднял в моей душе самые сокровенные мечты, и предвкушение скорого осуществления этих мечтаний заполнило все мои мысли. Воображение мое уже покрывало Вадима ореолом того сказочного принца, что сошел с пути истинного, но волею судьбы встретил меня – ту, что направит и спасет его.
Но прошлое его пугало меня и он, бывший в нем, не соответствовал моим представлениям о том, кем должен быть тот, кто станет моей первой любовью. Вадим был красивым и рассудительным молодым человеком, обладающим харизмой и привлекающим внимание окружающих. О нем говорили, его знали, его обсуждали. Но увлечься им, впустить его в свое сердце означало стать одной из тех, кем увлекался он. А я не была готова к подобному увлечению. Мне хотелось быть первой, единственной, а не «одной из…» Противна мне была мысль, что глаза эти смотрели на кого-то точно так же, как смотрели теперь на меня, что руки эти любовно касались чужих рук, а губы целовали другие губы. Позволив ему назвать меня своей, я словно поставила бы на себе клеймо, зная, что когда-нибудь я точно так же, как и многие другие, кого он любил, назовусь бывшей, и мысль о том приводила меня в ужас.
Но все это я обдумывала уже после, а пока я просто ехала вперед, прикладывая все свои силы, чтобы выкрутить руль. Я ощущала крепкие руки Вадима на своих плечах, чувствовала его запах, его тепло. Но чувства эти не оставляли следов: они набегали на меня, подобно прибою, а струны души продолжали наигрывать свою мелодию…
Глава 18
Бонус потерялся. В доме его не было, блюдце из-под молока было пусто. Я обыскала весь сад – никого. Глаза мои медленно наполнялись слезами.
Все утро я провела с Вадимом, катаясь по побережью на байке, и вот, когда солнце позолотило верхушки деревьев, клонясь к закату, Бонус исчез. Я искала его под кроватями, в отчаянии выдвигала ящики комода. Я искала под каждым деревом, в зелени розария и дедушкиной капусте.
Все впустую.
И тогда я села на плетеную скамейку в саду и заплакала. Слезы струились по моим щекам. Бонус ушел от меня, а вместе с ним не было теперь и Василия.
Прошла почти неделя с того дня, когда он приходил ко мне. Дни эти, блестящие, яркие, я провела в компании Вадима. Мы ездили на байке, смотрели закаты и говорили, говорили, говорили…
И в дни эти с самого утра я ждала наступления вечера, чтобы вновь почувствовать себя нужной, желанной. Василий несколько раз звонил мне, но на звонки я не отвечала – я не знала, что сказать ему. Он еще не знал о том, в чьей компании я провожу время, и, возможно, я в некоторой степени боялась этим известием обидеть его или, быть может, унизить себя в его глазах. Никто не знал о наших вечерах: ни Дима, ни Коленька, не знал никто и из друзей Вадима. Был вкус в этих тайных и безобидных побегах из поселка, в скорости, с которой байк рассекал шоссе, в знакомстве друг с другом.
Есть ли что-то более увлекательное в жизни, чем познание мира незнакомого человека? Знакомясь и узнавая друг друга, мы проникаем в тайны одной из миллиардов судеб, наполненной событиями, мыслями, чувствами, причинами и следствиями, суждениями и размышлениями. И незнакомая жизнь эта – целый мир, в котором есть свои города, люди, низвергаются вулканы, проливаются дожди, бывает пасмурно, солнечно, тепло и холодно, и нет ничего увлекательнее путешествия в этот мир, билет в который – знакомство.
И я окунулась в этот мир, и реальность совершенно выпала из моей головы. Я пребывала в крайнем возбуждении от предвкушения скорой встречи, я ждала, когда на улице покажется черный бок байка, и тогда бежала через сад, взбиралась на седло позади Вадима, и мы неслись вслед тонущему солнцу.
Сначала я была уверена, что не влюблена в него. Мне просто были интересны и необычны эти вечера, лестно внимание Вадима, букеты полевых цветов, которые он привозил мне. Он говорил мне, что со мной он становится другим, он становится лучше, и я верила ему. Возрождение этого человека происходило на моих глазах.
Он был добр, заботлив, и мне казалось, что душа его, словно бутон, раскрывается под воздействием размышлений, которые я поддерживала в нем. Мы говорили о людях, о действиях, о красоте. Суждения его были здравы, но временами эгоистичны. И тогда проскальзывало в нем что-то, что напоминало мне прежнего Вадима, которого я привыкла видеть, – самоуверенного, резкого, закрытого человека.
Однажды вечером, когда мы вернулись из одной такой поездки, замок на моем шлеме заклинило, и я не могла расстегнуть его. Тогда Вадим подошел ко мне. Снимая шлем, я увидела в его глазах то, что давно ожидала и подсознательно боялась увидеть, – искру страсти. И тогда я опустила глаза, сделав вид, что ничего не заметила, забрала цветы и хотела уйти, когда Вадим остановил меня. Сердце мое испуганно забилось.
– Маша, – тихо произнес он, – я могу поцеловать тебя?
Холод пробежал по моей спине. Вопрос этот странно кольнул меня. Сначала я хотела отшутиться, сказав что-то вроде «Нельзя тем, кто спрашивает», – но потом представила, как губы его касаются моих, как руки обнимают меня, и все тело мое воспротивилось этому. Я не могла найти объяснения своей реакции, все было будто на уровне инстинктов. Передо мной стоял красивый, харизматичный молодой человек, который был интересен мне и который привлекал меня, но предвкушение его поцелуев хранило отпечаток его прошлого. Его глаза будто поглотили мои, так что я стояла и, казалось, вечность смотрела в них. Наконец я мягко отстранилась, покачала головой и убежала в дом.
Я боялась, что в следующий раз Вадим повторит попытку, но он будто забыл о том вечере, и общение с ним вновь стало беззаботным.
И вот теперь мне вдруг стало ужасно тоскливо. Все эти дни я не вспоминала Василия, а теперь исчез Бонус, и мне хотелось, чтобы меня пожалели. Я, словно обиженный ребенок, сидела в саду и всем сердцем желала, чтобы вот сейчас раскрылась калитка, зашел Вася и как в детстве обнял меня и сказал, что все будет хорошо. Когда Вася говорил так, я знала, что именно так все и будет, и иначе и быть не может, ведь это сказал Вася, мой Вася. Но калитка была недвижима, улица пуста, и я заплакала еще сильнее.
Улица!
Бонус мог уйти через щели в заборе на улицу…
Я вытерла слезы тыльной стороной ладони и вышла за калитку.
Быстро темнело. Я подумала, что если до захода солнца я не найду Бонуса, то я не найду его уже никогда.
– Бонус, где же ты, Бонус… – шептала я, словно котенок мог услышать и понять меня. – Бонус! Зачем…
Я встала посреди дороги, прислушиваясь в надежде услышать писк. Тишина. Даже цикады предательски затихли. Ветер едва шевелил верхушки деревьев, не долетая до земли. День угасал, природа замерла в ожидании. Я не знала, куда мне идти. Мой взгляд упал на овражек, из которого торчал небольшой пучок сухих веток, – сосед все-таки не смог удержаться от искушения.
Я пошла вдоль улицы по направлению к Аю-Дагу. В окнах некоторых домов уже загорался свет, улица была пуста. Сады безмолвно темнели за заборами, и даже собака, которая каждый вечер оглашала своим лаем окрестности, не нарушала тишины. Отчаяние сковывало мое сердце, грудь сжимала тоска. Мне доверили спасенную жизнь, а я так безрассудно ее потеряла! Я корила себя за то, что не закрыла котенка в одной из комнат, когда уезжала. Следить за ним было некому – дедушка и бабушка весь день проводили за делами в саду, а мама помогала им, и котенок, воспользовавшись распахнутыми настежь дверями дома, отправился в большой мир наивным своим носом искать приключения. Я даже не помнила о нем в те минуты, когда собиралась, – так была увлечена собственными мыслями.