Акушерка из Берлина

Глава первая

Оливию разбудил не стук в дверь и даже не мужской голос, негромкий, но приказной, и не торопливый ответ ее мамы. Отцовское раздражение – вот что прокралось в ее сон и подняло с постели. Ее отец был человеком мирным и дружелюбным, но сегодня он явно разозлился.

– Я пойду с ней, или она никуда не едет.

– Мужчинам нельзя, – последовал короткий ответ.

С колотящимся сердцем Оливия потянулась за халатиком, но потом передумала: в домашней одежде Штази не встречают. Она схватила со стула вещи, в которых ходила вчера. Увидь это мама, она бы разозлилась – мама была ярой поборницей порядка и чистоты, – но Оливия слишком устала, чтобы аккуратно разложить их по ящикам. Сейчас она, порадовавшись, быстро натянула голубую блузку и черную юбку Свободной германской молодежи, не озаботившись шерстяными гольфами и бело-голубым галстуком.

Спор внизу продолжался, но терпение незнакомца явно было на исходе, когда Оливия резким движением распахнула дверь. Ее родители стояли плечом к плечу в прихожей перед плотным мужчиной в теплом пальто, который возвышался на их пороге с таким видом, будто был тут хозяином.

– Штази – щит и меч нашей партии, – шепнула Оливия себе под нос. Так их учили в школе. – Тебе нечего бояться Министерства госбезопасности, если ты честный гражданин.

До сего момента Оливия в это верила, но при виде офицера, возникшего у них в прихожей в самый темный час ночи, почувствовала, как мурашки от страха побежали у нее по спине.

– Ваша жена будет в полной безопасности, уверяю вас, – сказал офицер, чуть помедлив; его заверениям в безопасности верилось с трудом.

Мать Оливии, Эстер, подняла глаза на мужа; ее наглаженная акушерская форма сияла белизной в свете луны, падавшем в окно, придавая ей сходство с привидением.

– Это обычные роды, Филипп. Просто еще одна мать.

– Она заключенная, майне либлинг, – возразил он. – И может что-нибудь тебе сделать.

– Именно поэтому мы держим ее под надзором, – рявкнул офицер Штази.

Он начинал сердиться, а это – Оливия знала – действительно представляло опасность.

– Я поеду. – Они все оглянулись, и Оливия, чувствуя себя чуть ли не голой, пожалела, что не надела чулок. Она выступила вперед, бросив взгляд на двери комнаты младших братьев – боялась, не разбудила ли их. – Я поеду с мутти.

– Ты не обязана, детка, – ответила Эстер.

– Не обязана, но я поеду. Я хочу.

– Хорошо, – кивнул офицер. – Едем. Нельзя терять время. Когда я уезжал, она орала на все здание.

Эстер позволила себе мимолетную улыбку.

– Так оно и бывает.

Страх по-прежнему скручивал внутренности Оливии, но спокойствие матери помогло ей немного расслабиться. Она сунула ноги в школьные туфли. Мужчина покосился на ее форменную рубашку и, одобрительно хмыкнув, взял пальто, которое протягивал Филипп, и помог ей надеть.

– Спасибо.

– Будьте осторожны, – напутствовал их Филипп, целуя обеих.

Он по-прежнему выглядел настороженным, но Оливия почувствовала себя увереннее. Нельзя попасть в неприятности, помогая государству, а они делали именно это. Страх у нее сменился нарастающим возбуждением. Она и раньше помогала матери принимать роды, пару раз даже по ночам, но никогда с такой таинственностью. Скорей бы рассказать об этом подругам в школе!

Луна висела высоко в небе над Сталинштадтом, заливая серебристым светом новый, идеальный социалистический город. Симметричные ряды жилых корпусов казались в этом свете детскими кубиками, и дым от сталеплавильного комбината, ради которого и был построен город, стремился вверх, будто тянулся к лунному сиянию. Фары машины отбрасывали два желтых пятна на огромный мемориал германо-советской дружбы напротив их корпуса, и Оливия автоматически отдала ему салют, но потом увидела ожидавший их автомобиль, и ее сердце снова сжалось.

– В машину, пожалуйста.

Офицер открыл дверцу серого фургона, но Оливия отшатнулась. Все знали, для чего используют такие, – и никто не захотел бы залезать внутрь.

– Я не…

– Сейчас же! – Он разве что не затолкал ее в крошечный кузов.

– Но мы?.. – запинаясь, попыталась спросить Оливия, однако ее прервал стук захлопнувшейся дверцы. Они с мамой были заперты внутри.

– С нами все будет в порядке, Ливи, – тихонько сказала мама. – Присядь и постарайся успокоиться.

Фургон был разделен на пять миниатюрных камер: каждая с жесткой скамейкой и крюком для наручников. Дверцы камер хотя бы не запирались, поэтому она могла видеть маму, аккуратно усевшуюся в одной: спина прямая, колени вместе, руки крепко держат медицинский саквояж. С колотящимся сердцем Оливия попыталась уместиться в соседней, но поскольку была чуть ли не на голову выше матери, влезла с трудом. Оливия уродилась «ширококостной» – кукушонок в гнезде стройных, изящных ласточек, – но это, по крайней мере, означало, что длинными ногами она сможет держать дверцы открытыми и видеть мать.

– Куда мы едем? – спросила она.

– Скоро узнаем, дорогая.

Оливия неохотно кивнула. Никто в Восточной Германии не знал больше, чем ему было положено. Оно и к лучшему: государство все держало под контролем, а заботой отдельных людей было исполнять свой долг – когда прикажут. «Мы все – напомнила себе Оливия, – просто кусочки огромной картины общей жизни. Если мы прочно стоим на своих местах, картина получается цельной». И все равно здорово было бы знать, предстоит им провести в этом жутком фургоне несколько минут, или часов, или…

– О!

Она невольно охнула, потому что фургон резко затормозил. Раздался грохот раздвигающихся гаражных ворот, потом фургон снова дернулся и поехал, а ворота закрылись.

Эстер наклонилась и взяла Оливию за руку.

– С нами все будет хорошо, – повторила она.

Оливии было сложно в это поверить, потому что дверцы фургона распахнулись, и они оказались в пустом белом гараже, за которым начинался ярко освещенный коридор тюрьмы Штази. По обеим сторонам тянулись тяжелые металлические двери камер с мощными запорами и крошечными окнами, затянутыми решетками.

– Не смотри, – шепнула дочери Эстер.

Но устоять было невозможно, и Оливия успевала заметить в этих окошках силуэты людей на жестких койках без одеял. Офицер торопил их, уводя все дальше по коридору, и Оливии пришлось собрать все доверие к матери, чтобы продолжать идти за ними.

– Ну вот! – Офицер поднял руку: по коридору разнесся глухой стон. – Только послушайте! Разве есть повод поднимать столько шума?

– Это мы сейчас узнаем, – ответила Эстер. – Возможно, возникли осложнения.

Офицер пожал плечами. Остановившись перед одной из железных дверей, он трижды постучал в нее, и дверь открыла изнутри женщина в серо-зеленой форме народной полиции. Ее лицо кривилось в гримасе.

– Акушерка! – объявил офицер и подтолкнул Эстер в камеру.

– Наконец-то. – Фопо[1] взяла Эстер за руку. – С ней, похоже, что-то не то.

Оливия последовала за Эстер в тесную каморку и охнула при виде открывшегося ей зрелища. Заключенная была бледным подобием девушки – вряд ли старше семнадцатилетней Оливии, – с огромным животом и короткими, ослепительно-зелеными волосами. Она извивалась в муках, вися на наручниках, которыми была прикована к трубе, будто пыталась залезть на гладкую стену.

– И правда, что-то не так, – согласилась Эстер, устремляясь вперед. – Бедняжке нужно лечь.

– Невозможно, – отрезала фопо. – Она должна оставаться прикованной. Она представляет угрозу.

– С виду не скажешь.

– Возможно, вот только… – женщина покосилась на дверь, но офицер Штази уже ушел. Заключенная, у которой закончилась схватка, обмякла. Они услышали стук ботинок, удалявшийся по коридору.

– Вы вроде бы сильная, – Эстер окинула фопо глазами, – и моя дочь тоже. Мы справимся.

Фопо покосилась на Оливию, потом на узницу.

– Ладно, но если что случится – вам отвечать.

– Само собой.

Фопо расстегнула наручники, и девушка сползла на пол. Эстер бросилась к ней, кивком показывая Оливии помогать. Вдвоем они посадили заключенную на жесткую койку.

Она приоткрыла глаза и потерянно пробормотала:

– Я что, умерла?

Эстер улыбнулась.

– Наоборот, моя милая, вы вот-вот родите. Как ваше имя?

– Клаудия.

– Ну вот что, Клаудия, вы сейчас отдохнете, а потом… О, кажется, снова начинается.

Клаудия начала извиваться, но Эстер крепко держала ее. Она заглянула в перепуганные глаза:

– Дышите, Клаудия. Вот так: вдох через нос и выдох ртом. Хорошо. Не противьтесь боли, милая. Это ваше тело: оно раскрывается, чтобы выпустить ребенка. Дышите, да-да, правильно. Все в порядке.

Оливия отступила, смаргивая глупые слезы. Она не сводила глаз с матери, колдовавшей над Клаудией, которая по завершении схватки снова обмякла на койке.

– Отлично, – негромко сказала Эстер. – Давайте посмотрим, сколько еще осталось, хорошо? О, замечательно, уже совсем скоро, Клаудия. Вот почему так больно – ребенок почти готов выходить. Если будете слушаться меня, все сейчас закончится и малыш окажется у вас на руках.

Клаудия слабо улыбнулась.

– Жалко, что Франка здесь нет.

– Это ваш муж?

Она кивнула.

– Он хотел быть в этот момент со мной. Знаю, так не делается, но он очень хотел, говорил, будет правильно, если он сможет поддерживать, поддерживать… – Она всхлипнула, и новая схватка скрутила ее тело. Оставалось только терпеть и дышать.

Оливия поглядела на фопо, которая встала возле дверей, потом снова на Клаудию.

– Почему вы здесь? – спросила она шепотом.

Клаудия слабой рукой указала на свои волосы. Дернула зеленую прядь:

– Я отщепенка.

Оливия ахнула. Ей всегда говорили, что так нельзя – нельзя быть заметной, нельзя выделяться, – но она не думала, что за это сажают.

– Правда?

Девушка пожала плечами.

– Наверное. Я покрасила их просто забавы ради. Наша одежда такая скучная, и я подумала…

Оливия нахмурилась.

– Но вы должны были еще что-то сделать, чтобы оказаться тут. Наверное, вы…

– Оливия! – резко оборвала ее Эстер. – Сейчас не время для политических дискуссий.

– Да, мама. Прости, мама. – Она наклонилась к матери. – Но тут так ужасно, и…

– Ничего ужасного.

В голосе Эстер звенела сталь. Оливия сразу же замолчала. Ее мать обычно была такой спокойной, уверенной и любящей, что иногда Оливия забывала, через что той пришлось пройти.

– Извини, – сказала она снова.

Эстер тряхнула головой, будто отбрасывая прошлое, и улыбнулась.

– Не за что извиняться, дорогая. А теперь, пожалуйста, подай мне воду. И вон то полотенце. Похоже, уже показалась головка.

Обрадованная возможностью помочь, Оливия схватила то, что просила мама, и встала возле головы Клаудии.

Дети считались благом – об этом говорили повсюду: в школе, по радио, на плакатах. После войны мужчин не хватало. И когда-нибудь она тоже должна будет родить ребенка. Оливия поморщилась: сейчас ей совсем не хотелось думать об этом.

Клаудия вцепилась в свои зеленые волосы, извиваясь, будто ее рвали на части; Эстер спокойно гладила ее по спине и приговаривала, какая она молодец.

– Он выходит! Ребенок выходит, Клаудия. Тужься, еще разок!

Клаудия зарычала, как дикий зверь, а в следующий миг в камере появилась новая жизнь.

– Мальчик, – сказала Эстер, услышав первый младенческий крик. – У тебя мальчик, Клаудия. Сын.

Эстер уверенно держала младенца в своих сильных руках, и Оливия шагнула к ней – посмотреть. Ребенок был большой. Как, ради всего святого, Клаудия умудрилась его родить? Эстер протянула малыша Оливии.

– Я? – Она покосилась на фопо, но та стояла возле двери, с кем-то разговаривая через решетку.

– Давай же, – поторопила Эстер. – Я должна перерезать пуповину.

Оливия протянула руки, и мать вложила в них младенца. Он был немного скользкий, но с очень мягкой кожей, а когда его ножки дернулись, ударив ее, Оливию охватил восторг.

– Он такой красивый!

– Правда же? – спросила Эстер, перерезая пуповину и кивая. – Ну а теперь можешь передать его мамочке.

Клаудия уже сидела; ей явно стало легче, когда она взяла малыша на руки и покрыла его личико поцелуями.

– Мой мальчик! Мой сладкий кроха!

Малыш выпятил губки, и когда Клаудия приподняла рубашку, присосался к ее груди. Клаудия поморщилась, но потом устроилась удобнее и затихла, лаская пальцами пушистые волосики у него на макушке. Ребенок удовлетворенно замурлыкал; его ручка лежала в материнской руке, и маленькие пальчики рефлекторно цеплялись за нее.

Оливия отошла, будто пытаясь в крошечной камере дать Клаудии подобие уединения, но не могла отвести глаз от новоиспеченной матери с ребенком.

– У тебя было так же? – прошептала она матери, которая проверяла плаценту. Эстер вздрогнула, и Оливия с удивлением поглядела на нее. – Я имею в виду, с мальчиками. С Морди и Беном.

– О! Я поняла. Да. Конечно. Первые мгновения с новорожденным – бесценны.

Эстер, похоже, разволновалась, и Оливия с любопытством уставилась на нее, но мать опустила голову и подошла к койке.

– Вы отлично справились, Клаудия.

Клаудия с трудом оторвала взгляд от малыша.

– Спасибо вам! Огромное спасибо. Без вас у меня бы не получилось.

– Ну что вы, конечно, получилось бы. Ребенок знал, что делать, так ведь?

Клаудия с улыбкой кивнула.

– Я назову его…

Но ее прервал стук открывающейся двери. Они все повернулись: офицер Штази вошел и смотрел на новорожденного.

– Мальчик, – кивнул он. – Очень хорошо.

Он протянул руки и забрал младенца у Клаудии так быстро и уверенно, что она не успела воспротивиться.

– Я прослежу, чтобы его поместили в хороший дом.

– Что? – воскликнула Клаудия. Офицер уже направлялся к двери, и она вскочила с койки. По ее ногам струилась кровь. Клаудия вцепилась в его руку. – Куда вы его несете? Что вы делаете? Это мой ребенок!

– Больше нет, – ответил офицер. Оливия в ужасе смотрела на младенца – розовый комочек на фоне черного пальто. – Вы признаны неблагонадежной, – продолжил офицер ровным голосом. – Ваша жизненная позиция вызывает сомнения. Мы не можем оставить ребенка в подобных условиях.

– Я неблагонадежная? – Клаудия, рыдая, упала на колени. – Я просто покрасила волосы… ради забавы. Это ничего не означает! Я в Союзе германской молодежи, я давала клятву… я хорошо воспитаю его, я обещаю!

– Боюсь, мы не можем вам доверять. – Офицер пожал плечами.

– Умоляю! – вскричала Клаудия.

Он уже направился к выходу.

– Нет.

Эстер шагнула вперед. В камере стало тихо. Она была невысокой, но голос ее прозвучал неожиданно гулко.

– Вы не можете забрать ребенка.

– Не могу? – Он прищурился.

Эстер тяжело дышала.

– Это насилие.

– Да как вы смеете! – взревел офицер.

Но Эстер не испугалась угрозы. Всем телом она дрожала от возмущения.

– Я уже видела это. Видела, как младенцев отрывают от матерей сразу после родов. Видела, сколько это причиняет боли и какой приносит вред. Нацисты забирали детей у их несчастных матерей. Мы не должны быть как они.

Она посмотрела на младенца в его руках.

– Не делайте этого снова.

– Вы переходите границы, акушерка. Эта женщина признана ненадежной.

– И все равно она его мать. Она его родила.

– Мы не будем жестоки к ребенку. Он будет в безопасности, и о нем хорошо позаботятся.

– Но…

– Акушерка! Ты сделала свою работу, а теперь дай мне сделать мою. Если эта женщина подтвердит свою благонадежность, то сможет родить другое дитя.

– Это не то же самое! – Слова вырвались у Эстер непроизвольно, будто от боли.

Офицер взглянул на нее пристально.

– А вы, акушерка Пастернак… уверены, что тоже благонадежны?

– Нет! – вмешалась Оливия. – Моя мама честная и преданная!

Он посмотрел на девочку.

– Тогда следите, чтобы так и оставалось.

С этими словами мужчина вышел, унося безымянного младенца. Эстер осела на пол рядом с Клаудией, и они зарыдали вместе.

Фургон высадил их на Альте Ладенштрассе, когда первые солнечные лучи уже упали на Сталинштадт. Оливия была как никогда рада вернуться домой; офицер коротко бросил им «спасибо» и умчался.

– Прости, что тебе пришлось это увидеть, Ливи, – сказала Эстер. – Но я очень благодарна тебе за помощь.

– Я рада, что ты не поехала туда одна, мутти.

Эстер сухо, нерадостно усмехнулась.

– Я бывала в местах и похуже, дорогая. Гораздо, гораздо хуже.

Вот она – суть маминой души. Оливия знала, в чем дело: в том возрасте, в котором она была сейчас, Эстер попала в это место. Оливия понимала, что тот опыт лег в основу ее личности, но сегодня мама открыла ей нечто новое – другую боль, которая уходила глубже, чем Оливия раньше считала.

Эстер поглядела на нее и грустно улыбнулась.

– Кажется, время пришло.

У Оливии сжалось сердце.

– Время для чего, мутти?

– Для правды. От начала до конца. – Она взяла Оливию за руку и подвела к скамье перед мемориалом. – Я собиралась рассказать тебе на восемнадцатый день рождения, киндхен, но, похоже, у Господа другие планы.

Она сделала глубокий вдох и еще раз улыбнулась Оливии.

– Ты знаешь, что родилась там? Знаешь, что твоя мама умерла, а тебя забрали, и мы нашли тебя в приюте и привезли домой?

Оливия кивнула. От нее не скрывали факта удочерения, и ей хотелось сказать, насколько она благодарна и счастлива быть частью семьи Эстер, но слова застряли у нее в горле. Впервые в жизни, она поняла, что на этом, похоже, история не заканчивается.

Эстер сглотнула.

– Был другой ребенок, девочка. Ее тоже забрали, но ее мать не была мертва. Ее матерью была… Ее матерью была я.

Оливия почувствовала, как пальцы Эстер сжимают ее ладонь – в точности как ручка того крошечного мальчика цеплялась за руку Клаудии в короткие мгновения, что им позволили провести вместе.

– У тебя есть сестра, Оливия, – продолжала мать надтреснутым голосом. – Нам так и не удалось ее найти, но где-то в этом мире твоя сестра живет.

Оливия во все глаза смотрела на Эстер. Теперь причина ее необычного волнения стала ей ясна, как прозрачный утренний воздух.

– У тебя есть дочь?

– Еще одна дочь, – мягко поправила Эстер. – И да, ее забрали у меня в Аушвице, когда ей было всего несколько дней.

– И ты так ее и не нашла?

– Так и не нашла.

Эстер опустила голову и нервозно смахнула воображаемую ниточку на своей безупречной акушерской форме.

– Но вы с папой продолжаете искать?

Долгое время Эстер смотрела на свои руки, а потом внезапно подняла взгляд на Оливию.

– Мы перестали.

– Перестали искать вашу дочь? – В глазах Эстер промелькнула скорбь, и Оливии стало больно. – Я имею в виду, конечно, у вас были свои причины. Наверняка…

– Мы перестали, – сказала Эстер. – Причины были. Собственно, причина одна – главная. Правильно ли мы поступили? Я не знаю. Это было самое трудное решение в моей жизни, и каждый день – каждый божий день – я сомневаюсь в нем. Но да, мы остановились.

Оливия открыла рот, готовясь спросить почему, но что-то в полных боли глазах Эстер ей помешало.

– Завтра, – пообещала Эстер. – Завтра я расскажу тебе больше. А сейчас давай хоть немного поспим.

Оливия кивнула и позволила отвести себя в их квартиру, но почему-то симпатичные комнатки показались ей менее уютными, чем раньше, а собственная постель – не такой безопасной, и она лежала, глядя, как солнечный свет заливает мир, в котором, где-то далеко, живет девочка, приходящаяся ее родителям настоящей дочерью.

Глава вторая

– Может, пончик к кофе? Они у нас лучшие в Берлине. – Кирстен улыбнулась парню самой очаровательной своей улыбкой, и он поглядел на витрину со сладостями, готовый поддаться искушению в виде пары пончиков, оставшихся на полке. – Могу уступить вам второй за полцены, если возьмете оба.