Акушерка из Берлина
- -
- 100%
- +
Оливия снова задумалась о пропавшем ребенке ее родителей – о девочке, которая должна была находиться на ее месте. Что бы случилось с ней, найди родители Пиппу первой? Они всю жизнь говорили Оливии, что любят ее, и она не сомневалась в этом. Но ей никогда прежде не приходило в голову, что их могли сравнивать. А вдруг Пиппа красивее? Изящнее? Больше похожа на Эстер и Филиппа? И почему они перестали искать? У Оливии закрадывалось ужасное чувство, что они поступили так, чтобы не обидеть ее – спасти от червя сомнения, теперь подтачивавшего ее изнутри. Но знать, что родители отказались от поисков своей настоящей дочери ради нее – такой неловкой и неповоротливой, – было еще хуже.
Они испытала облегчение, когда звонок прервал ее мучительные размышления и все повскакивали на ноги. Следующим уроком была физкультура, и Оливия побежала с остальными в небольшой спортивный зал, торопясь погрузиться в тренировку по теннису и подготовку к завтрашним соревнованиям. Однако в зале их ждал сюрприз.
– Итак, команда! – выкрикнул герр Ньюман, их главный тренер. – У нас сегодня гость – один из лучших спортсменов в Восточной Германии, герр Эрих Арендт.
– Эрих какой? – спросил кто-то из толпы.
– Эрих Арендт, чемпион по метанию копья.
Все вокруг Оливии остолбенели – как и она.
– Он выступал на Олимпийских играх в Риме в прошлом году.
– И победил?
– Он метнул копье очень далеко. Больше чем на семьдесят метров. Кто-нибудь из вас сможет метнуть копье на семьдесят метров?
Герр Ньюман обвел взглядом толпу, и все опустили глаза. Оливия попыталась представить себе, сколько это – семьдесят метров. Около трех теннисных кортов. Очень далеко.
– Ну так у вас будет возможность узнать, – продолжал герр Ньюман. – У нас состоится особый урок – сначала выступление Эриха, а потом вы попробуете сами метать копье.
Ученики покорно, хоть и не слишком обрадованно, приветствовали гостя.
– Это значит, никакого футбола? – спросил парень перед Оливией своего товарища, пока они шли к трибунам сбоку от стадиона. Похоже, и правда футбола не будет. И тенниса тоже.
– Пусть не слишком разоряется, – шепнул кто-то на ухо Оливии, и она, обвернувшись, увидела подругу по теннисной команде, сердито глядевшую на мужчину, что стоял на траве перед ними.
Мужчина был высокий, со спортивной треугольной фигурой; в руке он держал длинное копье с серебристым наконечником и древком, выкрашенным в цвета флага ГДР: красный, черный и золотистый. Оливия с интересом на него посмотрела.
– Классная штука.
– Тебе нравится его копье? – хихикнула подруга, и Оливия ткнула ее локтем.
– Тихо, дурочка. Ты же не хочешь, чтобы это растянулось на полдня?
Однако судьба сегодня оказалась, похоже, не на их стороне. Эрих заговорил – на удивление красноречиво – о жизни профессионального спортсмена, о радости выступления на Олимпийских играх, и Оливия настолько заслушалась, что, когда им предложили выйти попробовать метнуть копье, она первая, не задумываясь, вскинула вверх руку.
– Ты! Оливия Пастернак. Давай, выходи.
Герр Ньюман повернулся к Эриху и сказал – громко, чтобы все слышали:
– Отличная кандидатура. Хорошая теннисистка и крупная девушка, как вы сами видите.
Оливии захотелось провалиться сквозь землю. Учитель сказал это как комплимент, но она уже представляла себе, как мальчишки много недель будут дразнить ее «крупной девушкой». Мыслями она вернулась к своей семье, где все были гораздо изящней ее, а потом – неизбежно – к их настоящей дочери, которая тоже где-то жила, наверняка миниатюрная, и симпатичная, и заботливая от природы, как Эстер. Ее внутренности завязались в узел, и она покосилась в сторону выхода, мечтая сбежать, но от этого все стало бы только хуже.
– Наверное, вы имели в виду сильная, – сказал Эрих Арендт, улыбнувшись ей. – И, наверное, нам понадобится больше желающих, чтобы она не оказалась одна?
Оливия с благодарностью ему улыбнулась, а он усмехнулся в ответ, пока герр Ньюман шел вдоль трибун, высматривая еще мальчиков и девочек, чтобы они к ней присоединились. Эрих объяснил основные принципы метания копья.
– Главное, – сказал он, – не в том, чтобы бросить как можно сильнее: важно набрать скорость при разбеге и передать ее копью. Надо метать плавно и целиться прямо. Запускать копье в его наконечник.
Оливия и остальные подопытные свинки нахмурили лбы, а Эрих рассмеялся.
– Это просто означает, что древко копья должно следовать по той же траектории, что острие, а не отклоняться туда-сюда. Сейчас я покажу.
Он поднял копье и ловким движением занес его над плечом.
– Я сделаю самый короткий разбег, поэтому не ожидайте, что оно улетит по-настоящему далеко.
Он разбежался на пять шагов, развернулся и скрестил ноги, как балетный танцовщик, а потом запустил копье в воздух. Оно взмыло в голубое небо, описало пологую дугу у них над головами и начало спускаться в гипнотизирующем вращении красных, черных и золотистых полос, прежде чем воткнулось в самый край поля. Все зааплодировали; Оливия посмотрела, как копье дрожит в траве, и почувствовала прилив чистейшего восторга.
– Потрясающе! – выдохнула она.
Эрих снова усмехнулся.
– Тогда попробуй.
Оливия шагнула вперед, смущенная направленными на нее взглядами, но полная желания испытать волшебный снаряд. Она внимательно посмотрела, как Эрик показывает разбег и правила запуска копья.
– Немного похоже на замах в теннисе, – заметила Оливия.
– И правда, – согласился он, – только целиться надо вверх, а не вниз.
Оливия рассмеялась.
– Как скажете.
Решительный момент настал. Взяв копье, как показывал Эрик, она мысленно отгородилась и от других учеников, и от мыслей, преследовавших ее в последние дни, и сфокусировалась на его инструкциях. Копье в ее ладони казалось невероятно мощным, и, зажмурив глаза, Оливия высоко занесла его, сделала несколько шагов и метнула вперед со всей силы. Она услышала короткий свист и, приоткрыв глаза, увидела, как копье летит. Не так далеко, как у Эриха, даже не на треть, но все равно на приличное расстояние. Копье приземлилось, воткнувшись острием в землю, и Оливия посмотрела на Эриха.
Он таращился на нее с разинутым ртом.
– Я что-то сделала не так? – спросила она встревоженно.
– Нет. Боже, нет. Ты все сделала верно. Ты уже занималась метанием копья?
Она покачала головой.
– Ну, тогда тебе обязательно надо попробовать снова. Давай-ка замерим.
Он достал длинную измерительную ленту и дал один конец герру Ньюману – тот побежал к копью и крикнул оттуда:
– Тридцать один метр! Ты уверена, что это твой первый раз?
– Новичкам везет.
– Возможно, – согласился он. – Посмотрим. Следующий.
Оливия отошла в сторону; высокий парень, вихляясь, подошел к ним и взял копье.
– Смотрите, как надо, – обратился он к одноклассникам, но при разбеге его ноги заплелись, копье перевернулось в воздухе и упало едва ли в десятке метров от них. Школьники громко расхохотались.
– Я споткнулся, – сердито крикнул он. – Дайте я попробую снова.
– Конечно, – кивнул Эрих, возвращая ему копье, но хотя в этот раз парню удалось разбежаться получше, копье приземлилось почти на том же расстоянии.
– Оно кривое! – возмутился он.
– У Оливии все получилось, – ответил на это Эрих. – Следующий.
Они по одному выходили и пробовали бросать копье, с разной степенью успеха, но никому не удалось преодолеть отметку в двадцать метров. Оливия неловко переминалась с ноги на ногу, пока остальные поглядывали на нее со смесью уважения и злости.
– Тебе просто повезло, – сказал последний в испытаниях, когда его копье упало на землю древком вперед.
– Хочешь еще попробовать, Оливия? – спросил Эрих. Она в смущении покачала головой. – Думаю, тебе стоит, но, наверное, без зрителей.
Он поглядел на герра Ньюмана, и тот торопливо кивнул:
– Согласен. Все свободны. Время обеда.
Это было магическое слово – остальные ученики потянулись в сторону столовой, оставив Оливию неловко топтаться возле олимпийца.
– Ну вот, – заговорил Эрих, – давай посмотрим, что у тебя выйдет после парочки моих советов.
Она сделала глубокий вдох и сосредоточилась. Без зрителей ей стало гораздо проще, и да, ей очень понравилось ощущение точеного снаряда в руке. В животе урчало, зато тренировка была куда заманчивее, чем какой-то там унылый школьный обед, и она внимательно выслушала объяснения Эриха о том, как правильно скрещивать ноги и как набирать скорость при разбеге. Копье взлетело в воздух, выпущенное ее рукой, и приземлилось на несколько метров дальше предыдущей отметки. Эрих повернулся к ней.
– Ты хороша, Оливия. Высокая и сильная и с отличной координацией. – Оливия покраснела и опустила голову, но Эрих взял ее за подбородок и приподнял. – Это же хорошо, девочка. У тебя талант. Я езжу по школам, ищу учеников с потенциалом, а у тебя, Оливия, его целый вагон. Тебе нравится спорт?
– О да! – воскликнула она.
– Оливия у нас лучшая теннисистка, – заметил герр Ньюман. Он быстро вернулся, выпроводив остальных со стадиона, и теперь ходил туда-сюда поблизости. – Мы все делали, чтобы стимулировать ее.
– Ты любишь теннис, Оливия?
– Люблю, – кивнула она, – но мне не так нравится, как это.
Она показала на копье, уже мечтая метнуть его снова, но то, что Эрих сказал дальше, застало ее врасплох.
– Замечательно. Я бы хотел предложить тебе учиться в спортивной школе.
– Чего?
– Оливия! – рявкнул герр Ньюман. – Следи за языком!
– Простите. Мне очень жаль, но что вы сейчас сказали?
Эрих добродушно улыбнулся.
– У нас есть специальные школы для одаренных спортсменов: там они учатся и тренируются одновременно. До сих пор они предназначались только для футболистов, но теперь мы расширяемся, и меня послали искать начинающие таланты, которые пройдут специальную подготовку.
– Поняла, – ответила Оливия, хотя в действительности почти ничего не понимала. Слишком много новостей обрушилось на нее в последнее время, включая новость о пропавшем ребенке, и она не успевала их переваривать. – И здесь поблизости есть такая школа?
Эрих покачал головой:
– Не поблизости, нет. Тебе придется переехать и жить там, Оливия.
– Жить там? То есть переехать из дома? – У нее закружилась голова. Она подумала про маму и папу и их уютный дом. Подумала про братьев, про игры, в которые они играют, и общие развлечения. Про ужины на шаббат и пикники по выходным. Как она откажется от этого? Особенно после того, что узнала от Эстер. Копье внезапно обожгло ей руку, и она неловко опустила его на землю. – Я не уверена.
Эрих снова улыбнулся:
– Не беспокойся, ты можешь все обсудить с семьей. Но позволь тебе сказать, что эта школа – лучшая в стране. Там ищут спортсменов, которые в будущем смогут выступать на Олимпийских играх, и, возможно, это ты, Оливия. Тебе бы этого хотелось?
Оливия поглядела на копье, блещущее под майским солнцем, а потом на голубое небо над головой. Она должна была признаться себе, что дом уже не казался ей таким уютным и безопасным после поездки в тюрьму Штази. Внезапно ей стало известно, что в их семье должен был быть еще один человек – кто-то такой же миниатюрный, аккуратный и мудрый, как ее родители и братья. Возможно, странное предложение этого мужчины – богом посланная возможность доказать родителям, когда-то взявшим ее в свое гнездо, что их тяжеловесный кукушонок достоин сделанного выбора.
– Да, мне бы хотелось, – твердо сказала она. – Даже очень.
Глава седьмая
Пятница, 26 маяКирстенСобирая посуду на поднос в кафе «Адлер», Кирстен на секунду остановилась и выглянула в большое окно на Фридрихштрассе. Обычно ей нравилась суматоха центра Берлина, но в последние несколько дней толпы казались ей пугающими, и приходилось заставлять себя улыбаться клиентам. Но на работе, как и в школе, она, по крайней мере, не видела споров и слез, ставших обычными у них дома, и потому ни в коем случае не хотела лишиться места.
Ян, к сожалению, вернулся в квартиру после той ссоры вечером – под утро он начал ломиться в двери и, пьяный, завалился в гостиной на диван. Лотти, не смея отказать законному мужу в месте у себя дома, первым делом на следующий день пригласила тетю Гретхен, чтобы та помогла с ним. Младшая сестра была более обеспеченной, более модной и более уверенной версией Лотти, и ей хватило духу заявить Яну в недвусмысленных выражениях, что, если он хочет жить на Бернауэрштрассе, ему следует обзавестись приличной одеждой и нормальной работой. Он воспринял это в штыки, но все-таки отправился в город – якобы чтобы удовлетворить требования Гретхен, но на самом деле, судя по запаху, который от него шел по возвращении, чтобы обследовать берлинские бары.
– Не давайте ему ключи, – посоветовала Гретхен им всем. – Он может здесь ночевать, если ты согласна, Лотти, но это наша квартира, наследство мамы и папы, и у него нет на нее никаких прав. Он лишился их, когда сел в тюрьму за то, что убивал евреев.
Лотти охнула, а Кирстен и Ули, потрясенные, переглянулись.
– Гретхен!
– Ты уж прости, но они должны знать. Боюсь, дети, что ваш отец входил в ту команду, что заправляла ка-эл Аушвиц.
– Ка-эл? – пробормотала Кирстен. Это было сокращение от «концлагерь» – концентрационный лагерь, – а такие слова никогда не поминали всуе.
– Боюсь, что так. Мне очень жаль. Он – один из тех больных ублюдков, которые считали, что самый гуманный способ разобраться с так называемым «еврейским вопросом» – построить гигантские газовые камеры и с их помощью истребить целый народ, который, давайте уж начистоту, ничего не сделал, чтобы заслужить такую ненависть.
– Гретхен! – снова вскричала Лотти. – Не надо! Они же еще маленькие.
– Кирстен через год исполняется восемнадцать, а для Ули это наверняка не самая плохая новость за последнюю неделю, да, малыш?
Она ласково обняла его, но Ули поморщился, хотя и не отстранился.
– Люди в этой стране – много людей – делали ужасные вещи, и мы должны знать о них, чтобы никогда больше не повторить.
– Мы не делали, – запротестовала Лотти.
– Правда? – Гретхен задрала одну тонко выщипанную бровь. – А ты спрашивала, где Ян работает? Спрашивала, откуда у него все эти нашивки на военной форме? Или откуда?..
Она запнулась.
– Я не критикую тебя, Лот. Мы все так поступали. Позволяли нашим мужчинам сражаться на войне и считали себя лучше остального мира, хотя на самом деле оказалось, что мы гораздо хуже.
Разговор вышел угнетающим, и Кирстен отправилась в школу с тяжелым сердцем. Она слышала про Аушвиц, конечно, слышала, равно как про Бухенвальд и Дахау, и про разную жуть, которая там творилась под конец войны, но никто открыто этого не обсуждал. Это были кошмарные места, далеко в Польше, и они не имели отношения к их жизни – до возвращения Яна. Лотти напоминала себе, что раньше он был хорошим мужем, но сейчас было невозможно представить, что хороший человек скрывается под этой ожесточенной личиной бывшего нациста – человека, прошедшего тюрьму и храпевшего у них на диване каждую ночь.
Прогнав мысли об отце, Кирстен подняла поднос и протерла столик, за который уже садилась группка девушек. У всех были пакеты с покупками, и Кирстен с завистью поглядела на ближайший из них, с парой ярко-красных балеток. Они потрясающе смотрелись бы с ее клетчатым платьем, подумала она, и наклонилась проверить цену.
– Все в порядке? – спросила одна из подруг, подтягивая пакет к себе.
Кирстен закусила нижнюю губу.
– Да. Простите. Просто… мне очень понравились эти туфли.
Девушка оживилась:
– Замечательные, правда? Я их купила по распродаже – всего за пятнадцать марок.
– Очень удачно.
Кирстен торопливо отошла от стола. Пятнадцать марок – это почти ее двухнедельная зарплата. Она никогда не сможет позволить себе такие. Она донесла поднос до кухни, изо всех сил стараясь не завидовать. Ее и раньше злило, что их семье не хватает денег, но с тех пор, как Ян вернулся домой, она начала понимать, что даже то немногое, чем они владеют, быстро тает.
– Тебе надо постараться и обеспечить себе достойную жизнь, Кирстен, – повторяла она раз за разом. Но как это сделать? Ученицей она была средней и прикладывала усилия даже для того, чтобы сохранить простейшую работу официантки, – так кто даст ей место получше?
Она с недовольным видом вернулась за стойку и так ушла в работу, что не заметила Дитера, стоявшего в очереди, пока негромкий голос не спросил ее:
– Найдется пончик для голодного студента?
– Дитер!
Он улыбнулся.
– У тебя все в порядке, Кирстен? Такое впечатление, что ты где-то далеко.
– Прости, тяжелый день. Сейчас я посмотрю…
Она повернулась к витрине с пирожными, но он взял ее за запястье.
– Забудь про пончик. Как насчет нормального ужина?
Сердце Кирстен едва не выпрыгнуло из груди.
– Ужина? С тобой?
– А может, и танцев, если ты не против.
– Я с удовольствием!
– Отлично. Когда у тебя заканчивается смена?
– Ты имеешь в виду, сегодня?
Его улыбка стала еще шире.
– Если ты не занята.
– Нет! Я имею в виду, нет, не занята. Звучит здорово. – Она глянула на часы: – Вообще я заканчиваю через полчаса, поэтому…
– Тогда я подожду здесь. Один кофе, пожалуйста.
– Минуту.
Трясущимися руками она приготовила кофе. Ужин вдвоем с Дитером! И танцы! Это же свидание, правда? Настоящее свидание, как положено. Надо будет предупредить маму: можно позвонить Гретхен по телефону-автомату за кафе. Конечно, придется потратиться, но оно того стоит. Бог с ними, с красными балетками – она и в своих старых туфлях протанцует хоть всю ночь, если будет держать за руку Дитера Вольфарта.
– Ты была в «Ванне»? – спросил он.
Кирстен покачала головой.
– Но мне хотелось бы, Дитер. Я слышала, там очень классно.
Он улыбнулся.
– Не знаю, но это неплохое местечко, и музыка там хорошая, если тебе нравится джаз. Ты любишь джаз, Кирстен?
– Обожаю!
– Вот и прекрасно. По дороге можем перекусить колбасками. Или, может, ты предпочитаешь посидеть где-нибудь? – Он хлопнул себя ладонью по голове. – Боже, я предложил тебе уличную еду на первом свидании!
– Все в порядке. Я согласна. Честно.
Она не ослышалась – он только что сказал про свидание? Ее первое!
* * *– Что ты изучаешь? – спросила она Дитера, пока они ждали свой заказ возле уличной палатки с колбасками на Циммерштрассе.
– Химию, – ответил он.
– Наверное, ты очень умный.
– Об этом надо спрашивать не меня. – Он застенчиво улыбнулся. – Вообще, химия – это просто наука о сочетании разных веществ. Вот физики вроде Астрид – действительно умные. Я до сих пор не могу понять, чем она занимается.
Ну конечно! У Астрид уже были блестящие волосы, дорогая одежда и красивый голос, а теперь оказалось, что и мозги. И все равно – Дитер был с ней, и только это имело значение.
– Ты вырос в Берлине?
– Да. Мой отец из Австрии, но он переехал сюда после Аншлюса и познакомился с мамой. Он преподает в Университете Гумбольдта, и после войны мы жили в Восточном Берлине.
– И как там было?
Он пожал плечами.
– Я разницы не замечал, но мои родители не любили коммунистов и не позволяли мне вступать в молодежные организации вроде пионеров или Союза германской молодежи.
Кирстен ничего о них не знала, но не хотела об этом говорить, поэтому кивнула и откусила свою колбаску.
– Тех, кто не вступает, государство не очень-то жалует. Сильно осложняет им жизнь. Мне не позволили продолжить образование после средней школы.
Кирстен едва не выплюнула соус карри на красивую рубашку Дитера.
– Почему?
– Высшее образование только для тех, кто в партии. – Он усмехнулся. – Либо так, либо иди работать. На ферму, на фабрику – куда пошлют. А я не хотел, поэтому переехал с тетей сюда, в Западный Берлин. Тут была школа специально для таких, как я, – для уехавших с Востока. Для тех, кто убежал.
– И?
– И вдруг оказалось, что мир вообще-то больше. Я столько узнал о новых культурах, способах жить. – Он пожал плечами. – Что можно думать по-разному. Читать разное. Спорить. Там, на Востоке, есть только один способ что-нибудь делать – их способ, – а об альтернативах даже негде узнать.
– Это не паранойя? – спросила Кирстен.
– Абсолютная. Но они в нее искренне верят. – Дитер рассмеялся, но без веселья.
Он на секунду замолчал, потом добавил уже раздраженно:
– Я имею в виду, что за страна станет огораживаться колючей проволокой, чтобы из нее не убегали собственные граждане? И ведь это даже не помогает. По крайней мере, здесь, в Берлине.
– Почему?
– Потому что граница открыта. – Он усмехнулся.
– Я работаю волонтером в центре для беженцев в Мариенфельде, и туда каждый день из советской зоны приходит целая толпа. Люди едут сюда со всей ГДР. В основном молодые. Лет двадцати. Как мы с тобой.
Кирстен подняла бровь, но он не заметил.
– Рабочая сила бежит через Берлин, – продолжил он. – А единственный способ для осси это остановить – принимать все более суровые законы, применять оружие и повсюду запускать своих шпионов. – Он фыркнул. – Это мерзко. И я, если честно, чертовски рад, что теперь я здесь, а не там.
– Согласна, – пробормотала Кирстен, хотя и отвлеклась на его замечание про людей «лет двадцати, как мы». Сколько, по его мнению, ей лет? И следует ли его просветить? Наверное, нет, тем более что они уже подходят к «Ванне», а ей давным-давно хотелось там побывать.
Кирстен последовала за Дитером внутрь: в сигаретный дым и гул голосов. Джазовый оркестрик что-то наигрывал, отчетливо звучали пианино, кларнет и саксофон, и ноги Кирстен так и запросились в пляс.
– Потанцуем? – спросил Дитер.
– Да, давай.
Она оказалась ужасно неопытной, но он ловко вел ее среди других пар, и Кирстен быстро освоилась. Вечер пролетел, как стрела, и только когда девушка рядом воскликнула, что опаздывает домой, Кирстен поняла, что уже почти одиннадцать. Мама наверняка закатит истерику! Она нерешительно потянула Дитера за рукав.
– Думаю, мне пора домой, Дитер. Мама будет волноваться.
– Ты живешь с родителями?
– Ну… да. Это, знаешь ли… дешевле.
– И правда. А чем ты занимаешься? По жизни, я имею в виду. Ты же не работаешь в кафе «Адлер» на полный день, правда?
– Только пока решаю… ну, вроде как чем буду заниматься профессионально.
– Понятно. Я думал, с такими модными нарядами ты должна учиться в колледже на дизайнера.
– Серьезно? Я имею в виду… это было бы здорово, но пока нет. Я… нужна дома, сам понимаешь. – Она помахала рукой, вроде бы подразумевая какие-то очень важные взрослые дела, а не тот прозаический факт, что пока еще учится в школе. – Это скучно.
– Ну хорошо. Значит, уходим. Я тебя провожу.
– Я живу на Бернауэрштрассе.
– Тогда поедем на трамвае. Я должен убедиться, что с тобой все хорошо – время-то позднее.
Кирстен покраснела от удовольствия, а на выходе разрумянилась еще сильней, когда он взял ее за руку и их пальцы переплелись. Интересно, поцелует он ее на прощание? От предвкушения кровь быстрее побежала у нее по венам, как будто она продолжала танцевать, и поддерживать разговор стало гораздо трудней.
– Мне сюда, – сказала она, когда они подошли к ее дому. – Не особенно роскошно, да?
– Выглядит симпатично. – Он сделал паузу и потянул ее за руку, останавливая. Кирстен развернулась к нему. – Ты симпатичная, Кирстен.
– Правда?
– Очень. Можно тебя поцеловать?
О боже! Она кивнула, запрокидывая голову, и в следующий миг их губы соприкоснулись. Дитер прижал ее к стене – и если предвкушение поцелуя было похоже на джаз, то сам он оказался парижским канканом. Она обхватила его руками за шею, и Дитер, издав тихий стон, просунул свой язык ей в рот. Не просто поцелуй, а французский… и боже, это снова было великолепно.
– Как здорово! – прошептал он, не отрываясь от ее губ.
Его рука скользнула по ее спине, обхватила ягодицу, и Кирстен с наслаждением вздохнула. Она не ожидала такого, но его вторая рука уже нырнула под ее блузку, и пальцы Дитера карабкались вверх по ее коже, что было прекрасно и одновременно пугающе. Шрам у нее под мышкой зачесался, дыхание стало прерывистым. Но когда его рука нащупала грудь, Кирстен дернулась, словно ее обожгли.
– Нет, – сказала она слишком резко и оттолкнула Дитера.
Она резко высвободилась, Дитер споткнулся и неловко повалился на бок; мужчина, проезжавший мимо на велосипеде, сердито просигналил ему звонком.
– Зачем ты это сделала? – воскликнул Дитер возмущенно.
– Прости. Просто… сегодня был тяжелый день.
Он поглядел ей в лицо – его глаза были темными – и покачал головой:
– Боже, извини. Я увлекся. Но ты так хороша, Кирстен, и я… я прошу прощения. Я не думал, я…